Безликая тень

Так странно было видеть Его спящим. Так странно было думать о том, что он может быть уязвим, пускай это и было иллюзией — отчего-то Шифра не сомневалась в том, что стоит ей прерваться хотя бы на пару минут, и Человек В Маске откроет глаза. Сделай он это… возможно, больше читать книгу было бы некому — со сломанной шеей говорить вообще тяжело. — «Мы все четверо чокнулись, я отпил глоток», — девушка коротко зевнула, ткнувшись затылком в металлическую стену грузовика, охлаждённую ночным ветром. — «За что пьете, Герман?» — очередной зевок, — «спросила Лида у Ардалиона. «А я почем знаю?» — ответил тот». Ее больше не мутило так явно, только немного подташнивало. Только страшно кружилась голова. С таким-то режимом… — «Все равно он в этом году будет обезглавлен — за сокрытие доходов». Чтение вслух успокаивало, расслабляло голову, позволяло ненадолго отвлечься от происходящего вокруг, в том числе от мерного дыхания Человека В Маске. Он иногда хрипел, когда делал глубокие вдохи, а еще спал в бандаже, не позволяя позвоночнику расслабиться. Больная спина у такого исполина… это звучало как вымысел, злобная превратность судьбы. Что же с ним произошло? — Разве я говорил тебе прекращать? — разбудила Шифру мягкая, дружелюбная интонация, и она встрепенулась, всего на несколько секунд прикорнувшая. Глаза слипались. Можно было сказать, что в горле пересохло, но он это слышал и сам. Можно было попытаться придумать любое другое оправдание, встать в позу защиты, впиться ногтями и зубами в землю, стоять на своем, но девушка не стала этого делать. Нельзя поступать так, как велит характер. Стоит прислушаться к шуму моря внутри головы и коротко сказать: — Извините. — Здесь определенно нужен ответ, пускай и такой простой. Умение признавать вину — качество, выплавленное из золота. — «Фу, как нехорошо», — сказал Орловиус, — «Я пью за всеобщее здоровье»… Оставалось продержаться совсем недолго — освоив две третьих книги за несколько часов, она уже видела забрезжившие в щели меж дверьми кузова солнечные лучи, больше не окрашенные красным — они были золотыми. Казалось, все свои силы Шифра вложила в то, чтобы больше не заснуть, не сломаться ни на мгновение, кутаясь в куртку, читая заплетающимся языком. Неужели ему нравилось слушать ее? Или это была изощрённая пытка? Истязают не тело — истязают душу. Сломать физически легко, достаточно лишь крепкого удара, а вот извратить, сжечь само человеческое естество — удовольствие особое. Для избранных. И если есть соответствующие возможности… тогда открывается поле действий, которому можно только позавидовать. — Довольно. Я достаточно услышал, спасибо тебе, Шифра. Теперь я знаю, почему они собирались вокруг тебя каждую ночь. — Медленно садясь, Человек В Маске на мгновение прикрыл глаза. В его спине что-то хрустнуло. — Подойди. — Предложение без единого жеста. Противиться нельзя, можно только повиноваться, и девушка сделала это, закрыв книгу, последние слова со страницы которой дочитала уже беззвучно. Затем она сделала несколько шагов в сторону главаря, протянув ему «недоеденный» гриммуар. Ей не хватило времени. Часа, не более. Но — не хватило. Умение не оказывать сопротивление можно было принять за слабость, но только оно позволяло продержаться ещё немного, сцепив зубы. — Теперь возвращайся обратно. — Отчего-то Шифра понимала, что за этими словами таится зло. Она не верила в чужую щедрость, фальшивую доброту, пристальный взгляд. Особенно пугало то, что книгу мужчина так и не взял. — А ее брось в костер. Вот оно что. То, что для одних было ценностью, для других оставалось пылью. То, что девушка пыталась сохранить, не имело права на жизнь. Литература — это мост между прошлым и будущим, но мост верёвочный. Как же больно подносить к нему горящую спичку. — Хорошо. Она никогда не делала подобного с недочитанными книгами, только с теми, чей финал знала. А здесь?.. отразившаяся в глазах ее боль была столь ощутима, что камнем легла на плечи. Человек В Маске забирал последнее без капли сожаления, будто проверяя ее, испытывая на прочность, но ведь не было прочности, не было сил! «Отчаяние» Шифра отправила в жадную огненную пасть на глазах Правой Руки, что медленно поднял на нее взгляд, когда первые струйки дыма взвились в воздух. Он был молчалив, и говорил только тогда, когда требовалось, совсем как сама девушка. И что его сюда привело?.. Чем смогли купить этого спокойного, рассудительного человека? — Я думаю, тебе стоило остаться там. — Вдруг высказался, подперев щетинистую щеку кулаком. — В горах. Ты же знаешь, не женское это дело — война. С ним не хочется говорить сейчас, только уголки губ дрожат предательски мягко, а иногда даже становится видно зубы. Девушка проживает каждую сгорающую страницу раз за разом. То многое, что можно было почерпнуть с оставшейся трети, теперь для нее под замком. Только нет отмычки, нет ключа, нет ничего, чем можно вскрыть эту скважину, чтобы достать желанное содержимое. — Я и не воюю, Барсад. — Назвала по имени, потому что знает — между ними нечто большее, чем простой разговор. — Я в тылу. — Ты не наемник. Не боец. Даже не полевой врач. — Пожал плечами мужчина, прожигая Шифру ледяным взглядом голубых глаз. — И твоих воспитанников здесь больше нет, но за ними будут другие. Как ты это переживешь? — за этими словами прятался немой вопрос: «Как ты сможешь смотреть на то, как умирают другие дети?» Доверять ему не было смысла, ведь именно он был глазами и ушами своего хозяина. — Я буду с ними рядом до конца. — Девушка, повиновавшись собственному чутью, опустилась рядом с наемником, сложив на коленях худые руки. Обломанные ногти совсем не украшали ее тонкие пальцы. На фаланге указательного расположилась тонкая серебряная полоска кольца, внешне похожая на простую железную полосу. — Здесь не любят предателей, знаешь ли. Они долго не живут. — Предупредил Барсад. — Ты поняла меня? Ему было все равно на то, что она была крысой, сгрызающей своих. Очевидность возможной перемены стороны не пугала, скорее привлекала, и этот синеглазый бес наверняка был бы рад умыть руки в ее крови — он был так же безжалостен, как и Человек В Маске, стал единственным, кто доказал ему свою преданность. Они воевали плечом к плечу долгие годы, и несколько месяцев, что Шифра провела в их стане, на фоне этого казались мелочью. — Вы знаете, кого я предам и ради чего. — Ты молодец, Шифра, далеко пойдешь, хоть это и не по тебе. Даже не шучу, скорее уважаю стремление. А хочешь — научу кое-чему, — хлопнул себя по кобуре на поясе мужчина, прищурившись. Почти заигрывание, но само предложение до боли заманчивое. — Тебе пригодится, если хочешь задержаться и остаться нужной. Можно отказаться, можно согласиться, оба выбора несут за собой ощутимые последствия, но девушка кивнула совершенно не задумываясь, затем вновь обратив взгляд на догорающие страницы. — На базе я проведу тебе пару уроков. Посмотрим, бездарность ты или нет. Здесь редко можно было с кем-то побеседовать «по-настоящему», а не «по делу», сама она старалась и вовсе любых диалогов избегать. Лучше оставаться глухонемой, чем лишний раз открыть рот. Понадеявшись, что их короткую беседу слышало не более десятка человек, куда уж меньше, Шифра поспешила уйти обратно в грузовик под номером «четыре», служивший серединой колонны. Сама группировка включала, кажется, с сотню человек, и все они были обученными бойцами, отъявленными головорезами, убийцами и подонками. С ними приходилось делить кров, ночевать под одной крышей. В такой обстановке яснее всего понималось, что вкусившие крови по собственной воле — это не просто люди. Ехали они еще двое суток, и больше ее не вызывали, позволив остаться наедине с самой собой в толпе. Пищи девушка почти не получала, только взятая с собой вода улучшала ее ситуацию в редкие выходы на улицу. Грузовики спешили скорее добраться до новой базы, ведь очередной заказчик, суливший крупную сумму денег, не дремал. Группировка устраивала вооруженные перевороты, убивала, захватывала здания, выкрадывала невинных, судила и карала. Зеленые купюры решали здесь все, но в то же время ими никто не пользовался. Все уходило на покупку нового обмундирования, обновление арсенала, бытовые расходы, лекарства. Готовили наемники себе сами, предпочитая довольствоваться консервами, Шифре подобный образ жизни тоже оказался близок. Хоть что-то. На новом месте посреди раскаленной пустоши их ждали здания, похожие на казармы, точно заброшенные каким-то военным подразделением. Выбитые стекла, занавешенные тканью, заколоченные двери… вкус на допустимые условия жизни у Человека В Маске был так себе. — С вещами в главный корпус, — обозначил в рацию на поясе Барсад, и на девушку посмотрело с два десятка пар глаз. Кажется, самые мрачные подозрения их «подтвердились», но желания спорить с толпой так и не появилось. Здесь хоть кричи, хоть об стену кулаком бей — без толку. Они не понимали, что происходит, почему какой-то невразумительной воспитательнице бедного детского дома, бродящей вдоль стен, досталась хотя бы какая-то роль в делах вооруженного формирования. Она тоже ничего не понимала, но это и не было важным. На ходу пересобрав пушащиеся волосы в низкий хвост, Шифра вдохнула поглубже высушенный до состояния пыли воздух, подавляя эмоции. Не провоцировать. Не нравиться. Не выделяться. Оставаться все той же тенью, которую не видно из-за деревянных ящиков. — Бэйн распорядился расположить тебя здесь, — Правая Рука был привычно холоден, и от ночного разговора не осталось и следа, когда он кивнул в сторону дверного проема, за которым таилось совсем небольшое помещение с железной кроватью. Лучше, чем ничего. Лучше, чем все. В таких же условиях она жила на родине. — Возьми все необходимое и проходи к нему вниз по лестнице. Нужно обустроить станцию. «Станцией» в данном случае называлась самая настоящая система жизнеобеспечения, которая должна была располагаться над постелью главаря, чтобы раз за разом не менять трубки капельниц и не таскать их на себе. Значит, здесь придется остаться надолго. На месяц? На два? — Потом поднимешься на второй этаж, я буду ждать. Коротким кивком девушка выказала согласие, сбрасывая рюкзак на пол из ссохшихся деревянных досок. В этом месте не бывает холодов, дождей, похоже, тоже. Обезвоживание и мозоли точно станут новыми проблемами целого отряда. У нее практически не было времени разобрать хоть что-то, только все содержимое аптечек перекочевало в тень маленькой тумбы, а за столь необходимой смесью пришлось сходить в другое крыло, попутно обдумывая кое-что, поначалу не бросившееся в глаза. Бэйн. Впервые она услышала это слово еще в первую неделю нахождения здесь, интерпретировав его как «наказание», но не как полноценное имя. Английский у Шифры тогда не был сильной стороной, но минимальное понимание его было. Сейчас все стало многим лучше — она с упорством природного полглота вцеплялась во все новое, начав с простейших букварей, закончив Оруэллом и Шекспиром. Бэйн. Так вот какое у этого чудовища имя. — А я уже было думал, что ты не придешь, — он не встретил ее, ждать этого и не следовало, просто каждый раз обычное приветствие чуть видоизменялось. — Приступай. Крючки в балки уже ввинтили, и девушка просто подцепила ими пару трубок, воссоздав подобие настоящей больничной капельницы из подручных средств. Также необходимым элементом стал второй «шнурок», подсоединенный к пакету с загадочным содержимым, суть которого Шифра также поняла совсем недавно, буквально позапрошлой ночью. Обезболивающее. Смертельная болезнь или увечье? Судя по шраму на спине — определенно второе. В сложность проведенной кустарным методом операции вникать не хотелось, но определенно имели место обширные повреждения, неловкие разрезы скальпелем… Его хотели убить? Или пытались спасти? — Ты стала смотреть на меня иначе. — Сопроводил вонзание иглы в вену хрипящей фразой Бэйн. — Я видел много взглядов ненависти, презрения, страха, ярости и прочих бессмысленных чувств. — Перечислил он, поигрывая интонацией. — Но вот жалость… Ответа не требовалось, а потому он не прозвучал. Девушка даже плечами не повела, осторожно закрепив лейкопластырем капельницу, глядя на стекающую вниз жидкость. Питательные вещества, поддерживающие жизнь в этом человеке. Не будет их — и он умрет. Оказывается, этот сверхчеловек смертен. Почему это было так нереалистично осознавать? — …жалость я не встречал. Ты думаешь, в ней есть смысл? — а вот здесь было нужно сказать хоть что-то, но Шифра только опустила взгляд на сидящего перед ней главаря, стукнув кончиками пальцев по пакету, чтобы ничего не застаивалось. Чужую точку зрения можно принять или сделать вид, что принял, но вот понять ее невозможно — заглянуть в голову другого человека нельзя, а потому отследить каждую ниточку событий не выйдет, все одно в паззле не хватит деталей, пускай и самых незначительных. Его вопросы сейчас не имели смысла — это было гаданием вилами по воде. — Или тебе хочется, чтобы он был? — прозвучало каверзно, с нажимом — не отвертеться теперь. — Жалость мешает объективности. — Девушка сглотнула, отойдя чуть дальше, покуда это не возбранялось. — Но смысл в ней есть. Для меня. Можно помочь только тому, что пытаешься понять. — И как же ты хочешь мне «помочь»? — он смотрел так интересно, с легким проворотом головы, но при этом снизу-вверх, возвышаясь одним только взглядом темных глаз, придавливая к земле астматическими выдохами. — Добрая воспитательница, врачевательница нежных душ? Я готов выслушать тебя. — Если бы я умела… то уже знала бы ответ на этот вопрос. Я медсестра, а не врач, я только догадываюсь, как унять боль или предотвратить дальнейшее разрушение костной ткани. — На секунду замолчав, Шифра посмотрела ниже, на ровную линию бандажа на талии мужчины. Только этот «пояс» сейчас поддерживал его, не давал сломиться пополам. Вот и ключик. — Мелоксикам, он же Мовалис, противовоспалительное, если я буду его Вам колоть — нагрузка снизится. Вы не чувствуете, что рассыпаетесь, но знаете это. Здесь — слабое место. Оно сломается. Это оказалось самым честным, что она могла сейчас сказать. Иногда правда — это вонзенный под сердце нож. Его можно провернуть, а можно достать — разницы нет, урон уже нанесен. Остается только наблюдать за результатами собственных речей, отражающимися напрягшейся веной на чужом виске. Ее могут убить. Могут пощадить. Безусловное желание протянуть здесь подольше сломалось о жестокую реальность — ничто не поможет спастись, если не суметь вовремя рискнуть. — А ты умеешь убеждать, Шифра О’Ши, — выказал едкое уважение Бэйн, но сейчас его оказалось достаточно для того, чтобы выдохнуть. Ее предложение принято, пусть даже вслух не было сказано ни единого аргумента ни «за», ни «против». — Но сострадание всегда будет твоей слабостью, ведь ты проповедуешь терпимость. Пришло время убирать капельницу, и девушка без единого звука сделала это, выдернув из вены мужчины предательски дрогнувшую в пальцах иглу.