Нагишом

      Шатов ждал в коридоре, пока о нем доложат, и когда перед ним учтиво распахнули двери в личные покои Ставрогина, он увидел его, стоящего возле стола, осанистого, безупречного, спокойного, и почти забыл, как дышать.       — Вы меня звали? Я не прийти не мог, как хорошо известно, хотя и не очень понимаю, на что я вам сдался. Давеча вы ясно дали понять, что больше не придете.       — Так ведь я говорил, что больше не приду к вам. А сейчас вы ко мне пожаловали, что очень любезно.       — Иезуитство. Намерения ваши были вполне ясные, как их не излагай. Кончено. Ну что ж, что кончено. Я того ожидал.       — И примирились с этим?       — В моем отношении к вам, кое я изложил вполне ясно, никогда уже ничего не переменится.       — А я напротив хочу, чтобы переменилось. Освобождения вам хочу, от себя, от этих величественных идей, которыми вы так неосторожно увлеклись. Хочу чтобы вы поняли, что и про русский “народ-богоносец” вам надо забыть, отречься от этого, как вы отреклись от общества, хочу смыть эту скверну, которую сам и заложил в вас.       — А потом к Кириллову пойдете, отнимать идеи про то, что бога нет, а следовательно он — бог? Его будете обращать в христианство? Что за игры у вас? Перестанете вы когда-нибудь мучить людей?! — Шатов распалился, так, что готов был вот-вот снова ударить Ставрогина по лицу.       — Да нет мне до Кириллова никакого дела, — презрительно выплюнул Ставрогин. — Я вас, вас хочу освободить от себя, до того, как что дурное выйдет. Я же вам давеча говорил про опасность.       — Ну и какая тут связь?       — Поймите, вам эту одержимость необходимо оставить, отринуть от себя, как Вы отринули их революционный бред. Ясно вам? Вокруг меня каждый бросается в крайности, на кострах готовы себя жечь, убивать, грабить. Опомнитесь, Шатов. Вы сами меня разоблачили, дескать, я не верил в то, что тогда говорил, хотя в тот момент я верил, верил горячо и искренне, и ваша … — Ставрогин заколебался, остановил себя, чтобы не выговорить случайно “любовь”, — ваше восхищение питало меня, как вода питает высохшую почву, но это все в прошлом. Для меня в прошлом. И для вас тоже, оно должно уйти. Я вас не могу любить, и вам не следует. Сейчас я все устрою, увидите.       Ставрогин позвонил в колокольчик и кликнул слугу. Приказал наполнить ванну.       — Что, Шатов, принимали когда-нибудь ванну? Матушка недавно установила в своих и моих покоях. Возни много, но когда все устроено, чисто благодать! А мыло! Вот, понюхайте. Из парижских моих запасов. — Ставрогин выдвинул ящик и сунул Шатову под нос кусок ароматного мыла в бумажной обертке с розами. — Понюхайте, каково?       Шатов чихнул, заслонив лицо локтем. Лихорадочный блеск в глазах Ставрогина свидетельствовал о приступе помешательства, остановить которое уже не было ни малейшей возможности. Оставалось только уйти, но уйти он не мог, пока его не прогонят, поэтому Шатов стоял, замерев, и ждал, когда два старых, но расторопных слуги наполнят ванну.       — Довольно, довольно. Пошли теперь прочь.       Шатова покоробил тон. На секунду представился отец-лакей, которому тоже велят пойти прочь, и гнев вскипел, обжег руку, и снова захотелось ударить.       — Приятного вам купания, Николай Всеволодович.       — Да куда же вы уходите? Остановитесь! Это же для вас все затевалось.       — С какой бы стати мне мыться в вашей роскошной ванне, Ставрогин? Вы человек, мягко говоря эксцентричный, чтобы не сказать безумный, и у вас, к тому же, надо мной большая власть. Но это уже всякие границы переходит. — Шатов решительно шагнул к двери. Заметив его маневр, Ставрогин ловко обошел стоявший между ними ломберный столик, метнулся к двери и повернул ключ.       — Вы — помешанный! — задрожал Шатов.       — Смею вас заверить, что это не так. Помешанные ведь не ведают, что творят и зачем. А я в каждом своем поступке всегда отдаю себе отчет. А смысл своих намерений я вам изложил весьма четко. Не противьтесь мне Шатов, я вам желаю добра. Давайте отыграем немного назад. Я хочу, чтобы вы очистились от меня. Хочу, прежде чем идти к этому, старцу, которого вы мне давеча посоветовали…       — К Тихону?       — Да. Я хочу хоть один поступок совершить в искупление. У меня перед вами много вины. — Голос у Ставрогина сделался мягким, а взгляд ласковым и просящим.       — Странные у вас представления об искуплении грехов.       Ставрогин только грустно усмехнулся, и, не дав никому из них передышки, мягко шагнул к Шатову и расстегнул на нем жилет. Не встретив сопротивления, снял жилет, и полосатую рубашку, мягко бросил их на резной стул.       — Смею вам заметить, — надломлено проговорил Шатов, — что если вы задумали меня от себя отворотить, то действуете вы сейчас совершенно обратным образом.       — Ш-ш-ш — Ставрогин приложил палец к губам и приблизил лицо так, что губы Шатова почувствовали прохладный жест тишины. — Подождите немного. Вам легче станет. Я обещаю. — И он поколдовал с брюками и кальсонами, которые упали к ногам, и на Шатове осталась только чистая, но ветхая застиранная нижняя рубашка, доходящая до середины бедра. Рубашка эта не могла скрыть, как тело отзывалось на действия Ставрогина, и стыд был так силен и непереносим, что достигнув предела, перевоплощался дальше во что-то освобождающее.       — Ступайте, вода стынет. — И, снимая с него нательную рубашку, Ставрогин как бы невзначай погладил его там, не настойчиво и невнимательно, как ласкают иногда проходящую мимо кошку, и помог вышагнуть из брюк. Кто и как снял ботинки, Шатов не запомнил. Помнил только, как потом застыл перед идеальным красивым, безупречно одетым в тройку Ставрогиным, совершенной нагой, и нагота эта, наконец, воплощала в реальности его внутреннее отношение к Ставрогину: всегда он был перед ним вот таким, беззащитным, тонувшем в восхищении, обожании, вечно охваченный желаниями души и плоти.       Вода была еще горячей, но не обжигала. Шатов сидел, по-детски прижав колени к груди, глядел на Ставрогина, робко ожидая последующих мучений. Убедившись, что Шатов из ванны не сбежит, Ставрогин отошел к столику, где лежало душистое мыло, развернул его, потом взял со скамеечки приготовленную слугой губку, опустил ненадолго в воду и не спеша намылил. Не замечая промоченных манжет, Ставрогин изящно присел на скамеечку, и провел губкой по белой веснушчатой спине, по плечам, предплечьям, груди и шее. Губка двигалась произвольно, в каком-то своем ритме, иногда задевая особенные участки тела, от чего напряжение Шатова росло и мучило его так сильно, что затуманивался разум. Он почти не понимал, что Ставрогин теперь растирает ему голову каким-то густым ароматным средством, и гибкие ласковые пальцы бегут от макушки до самой шеи и обратно. От жара плыло в глазах, и все, что Шатову удавалось — это время от времени судорожно и поверхностно вдыхать.       — Смотрите, Шатов. Я вас освобождаю от всего, что наговорил, от идей, от мыслей, стираю этой губкой. Вы делаетесь новый и чистый, не мой, а только свой собственный. А теперь встаньте, будьте так любезны.       Заметив, что Шатов, не слушается, а может, не слышит, Ставрогин подхватил его под руки, прижимая мокрое красное после губки тело к своей сухой рубашке и сюртуку, и кое-как заставил держаться на ногах. Обхватив его бедра одной рукой, Ставрогин, уже без прежнего усердия закончил обтирания, и обратился к проблеме, не замечать которую больше не представлялось возможным. Он провел нежной барчуковой рукой вперед и назад, отчего Шатов вздрогнул, понимая, что сдерживаться больше не может, а Ставрогин вдруг уперся коленями в скамеечку, на которой сидел, обвил бедра Шатова теперь уже обеими руками, и медленно обхватил его член ртом и совершил всего несколько скользящих движений. Угадав, что развязка уже близка, Ставрогин снова прикоснулся к нему рукой, и, откинув голову назад, позволил семени Шатова излиться себе на лицо. Ни одним усилием Шатов не смог бы в тот момент остановить неизбежное, и наслаждение навеки смешалось в нем с невообразимым ужасом.       Очнувшись от потрясения и осторожно открыв глаза, он увидел перед собой мокрого Ставрогина с измазанным, запачканным лицом, и, наконец, разгадал сложный план. Теперь Шатов не чувствовал к прежнему объекту обожания ничего, кроме глубокого омерзения, которое, по-видимому, отобразилось у него на лице, потому что Ставрогин, даже не пытаясь отереться, улыбнулся ему.       — Видите, да? Понимаете теперь, чего я стою? Я ничего не стою. Никаким знаменем никогда не сделаюсь. Когда вы меня давеча били по лицу, наверное, и мечтать себе не позволяли о таком… Чувствуете отмщение? Вижу, что чувствуете. Расхотелось теперь целовать следы? Вы, Шатов, от меня целиком освобождены. Хотя не верили мне. Это зря.       Ставрогин поднялся, переложил на скамеечку полотенце, подошел к двери и, повернув ключ, вышел из комнаты.