Часть 1
1 июня 2024 г., 18:50
Тёмный коридор, по одной стене которого горит лишь несколько светильников, создаёт ощущение того, что помещение находится в подвале, а не в самом сердце города. Мужчина бросает взгляд на зеркало у противоположной стены. Оттуда на него смотрит он сам и взгляд чёрных глаз не сулит ничего хорошего. Чёрный длинный плащ, из под которого выглядывают лишь берцы с плотной шнуровкой и неизменная трость, что скрывает внутри себя острое лезвие.
До начала вечера остаётся лишь несколько десятков минут и легка ухмылка трогает губы мужчины. Отражение в зеркале напоминает оскал. Он толкает рукой одну из дверей, где в тишине комнаты сидят любимые игрушки их Господина и стучит тростью по стене. Взгляд нескольких пар глаз сразу обращается к нему с застывшим в них ужасе. Правильно, так и должно быть. Но сегодня сиять на сцене им не суждено. Мужчина пробегает взглядом по голым телам, обводит языком краешек губ и наклоняет голову немного в сторону, когда останавливается на любимой игрушке хозяина.
Столько лет, и кто угодно, но не он сам.
На лице застывает презрение, и мужчина кривится от желания прямо здесь избавиться от ненавистного человека. Но. Его останавливает лишь короткая мысль о том, что это может все испортить. Сегодняшний вечер обещает развлечение намного изысканней. Аппетит отдаётся желанием и кивнув, мужчина выходит, закрыв за собой дверь на замок.
Сегодня её больше никто не откроет.
Ровно в полночь, когда все гости уже заняли свои места, он выходит на сцену. Быстрый взгляд пробегает по людям в масках, многие из которых уже в предвкушении перед очередным шоу, невольно поддаются ближе к сцене, но их сдерживает охрана.
"Шоу будет прекрасным, и никто не пожалеет о том, что сегодня посетил это место" — проносится в мыслях.
Ли Минхо, он же тот, кто является доверенным лицом хозяина этого места, открывает каждый вечер. Тонкие длинные пальцы несколько раз стучат по микрофону, чтобы привлечь всеобщее внимание и, когда в зале становится настолько тихо, что слышно собственное сердцебиение, губы растягиваются в улыбке.
— Дамы и господа, мы несказанно рады, что сегодня вы решили посетить наш вечер и я, ваш покорный слуга, надеюсь, что вы получите море эмоций от шоу, что мы приготовили для вас сегодня, — хриплый баритон льётся из колонок, проходясь по всему помещению и после последнего слова зал наполняется овациями.
Поистине, животные в их маниакальной любви к жестокости. Готовы платить любые деньги, лишь бы зрелище было более аморальным.
— Ну, ну, — лёгкая усмешка, чтобы разбавить толпу, а после мужчина делает небольшой полуоборот и поднимает руку вверх, чтобы представить того, кого здесь ждёт каждый из гостей. — Господин Хван, даю вам слово.
Минхо отходит ровно на четыре шага назад, скрываясь в тени входа на сцену, когда его место занимает хозяин не только вечера, но и его жизни. Он скользит взглядом по фигуре, почти не слушает того, что и так слышит последние годы, как на повторе и понимает, что улыбается. Улыбка, больше похожая на оскал от того, что представляется в голове пугает, если бы её кто-то видел, но все это остаётся в темноте коридора. Когда речь подходит к концу, а на сцену просят пригласить сегодняшних лично выбранных хозяином игрушек, все в зале замолкают, а сотрудники не шевелятся за спиной Минхо. На его лице резко появляется то самое, привычное ему равнодушие, и он делает снова шаг на сцену. Непонимание на чужом лице, быстро сменяется другой эмоцией, когда мужчина, со всей присущей ему силой, бьёт тростью под коленками своего хозяина, заставляя зал громко охнуть, а после пинает в грудь и, когда парень перед ним падает на спину, наступает сверху. Подошва берц, наверняка, больно давит на грудную клетку, вызывая тепло внутри, но не показывает никаких эмоций внешне.
Минхо кивает головой и из-за сцены сразу выбегает несколько людей, которые снимают с хозяина всю одежду и переносят его на стол, заранее подготовленный для представления. Руки и ноги надёжно фиксируют наручниками, а сверху выливают ледяную воду прямо на того, кому в глаза боялись посмотреть.
Минхо подходит ближе, проводит пальцами, что теперь спрятаны в перчатках по лицу своего хозяина и опускается ими ниже по шее к груди, а после резко нажимает на рычаг и стол принимает горизонтальное положение, представляя на обозрение публики распятого их горячо любимого поставщика зрелищных шоу.
— Пару слов для истории, Хозяин, — басит Минхо, поднося к губам парня микрофон и замирает на месте, готовый выслушать все, что тот скажет.
***
Холодный кабинет - место, в котором юноша может быть действительно собой, оставляя напряжение и вспыльчивость за однотонными стенами. Владелец сей комнаты дожидается вечера, а именно грандиозного представления, которое подарит ему не только огромное количество денег, но и новых звездочек, что будут сверкать во всех городах этой страны под его собственным именем. Казалось бы, план продуман до мелочей, и его верный пес вот-вот закончит с давно начатым делом, но что-то явно не даёт покоя. Хенджину остается думать, что лишь от нервов накручивает себя, залпом выпивая бокал сухого полусладкого и томно разглядывая собственное отражение в погасшем ноутбуке. Шоколадные локоны средней длинны еле закрывают большие глаза мужчины, приобретая вовсе другой вид; серого оттенка костюм-тройка, подчеркивающий каждый сантиметр стройной фигуры, идеально сидит на его теле вместе с белоснежной рубашкой, поверх которого красуется кровавый галстук и незаметная под пиджаком бордовая портупея с двумя карманами для огнестрельного и холодного оружия. На плечах черный кожаный плащ, такого же фасона перчатки и классические мужские туфли на каблуках. Стилем мужчина не обделен, что не скажешь о пунктуальности. Допив бутылку любимого вина, строгий взгляд поднимается на настенные часы. Блядство. Он быстрым шагом направляется на устроенное им же шоу, попутно закуривая по дороге сигарету. Густой дым жадно вбирается легкие, а никотин в кипящую от нетерпения кровь, пока вишневая сладость пеленой накрывает длинный язык владельца, моментально заводящего машину. Ровно полночь. Мужчина спешно направляется ко входу, откуда доносится знакомый хриплый баритон того, кому собственноручно доверил столь важное мероприятие. Облачившись в заранее подготовленную венецианскую маску бордового отлива, хозяин отпирает двери под шум восторженных голосов гостей и слышных усмешек Минхо, но и он не заставил своего хозяина долго ждать и моментально произносит имя, приглашая на сцену, как только Хенджин успевает запереть двери на замок. "Вот же сволочь." — быстро проносится в мыслях. Стук толстых каблуков эхом разносится по просторному залу, их обладатель неторопливым шагом направляется к микрофону, прожигая в собственном слуге дыру, чей один оскал неимоверно выводит из себя. Шатен манерным поклоном приветствует всех гостей, сиюминутно натягивая уголки губ в ухмылке и обвив длинными пальцами микрофон подобно гремучей змее под звонкие шлепки аплодисментов. Когда в зале наконец становится тихо, Хенджин подает голос. — Добрый вечер, дорогие друзья. Я рад лично поприветствовать каждого из вас. Надеюсь, мой верный пес не утомил вас своими речами? — слышная усмешка и колкий взгляд в сторону брюнета. — Но тем не менее, я уверяю, что это шоу вы запомните надолго, так может пора его начать? Давайте же поприветствуем нашу юную звезду, которая успела покорить сердца наших преданных зрителей, — и под звук долгих аплодисментов Хенджин глазами ищет старшего, который без дела красовался в тени сцены ровно минуту назад. В недоумении шатен успевает сделать шаг в сторону для объявления сабмиссива перед тем, как болезненно пасть на колени перед своим «доверенным лицом» и с его же помощью протереть любимым плащом грязный пол не менее грязного заведения. Вены на шее начинают вздуваться от происходящего абсурда, а обезумевший взгляд бросается прямо на пса, позволяющим себе вытереть свои ботиночки об любимого хозяина, чьи пальцы медленно ползут под пиджак с желанием побыстрее расправиться с никчемным щенком. Тупая боль нарастает вместе сердцебиением и, кажется, что каждый присутствующий слышит сердечный ритм младшего и звонкий хруст его позвонков от невыносимого давления. Еще минута и он размажет поэтому же полу мозги лицемерного уебка, ибо наконец прикоснувшуюся к холодному пистолету ладонь, резко отдергивают, в нетерпении разрывая дорогую ткань прямо на полуобнаженном теле. Мысли погрязли в неконтролируемой агрессии, шатен не успевает и опомниться, как ледяная вода выбивает его из колеи и вынуждает от холодной дрожи сомкнуть острые зубы. Его голос, его внешность, взгляд и омерзительные прикосновения выковывают в душе еще большую злобу и ненависть. Как же давно он не был так опозорен перед кем-то, подобное вызывает противоречивое чувство, смешанное с ностальгией из прошлого. Но не смотря на все терзающиеся его мысли, внешне он не повел и бровью, позволив себе лишь растянуть обветренные губы в улыбке. — Такого я и сам не ожидал, друзья. Мне стоило сильнее затянуть цепи вокруг его шеи, чтобы даже тени моей страшился, не так ли? — выдавленная улыбка растягивается сильнее, накрывая Хенджина волной звонкого, более неподавляемого смеха с головой. — Но это неважно, дамы и господа, наслаждайтесь зрелищем и всегда помните о том, что шут, предавший короля, в итоге сам окажется повешенным, не так ли, мой дорогой Минхо? — растрепанные шелковистые пряди волос накрывают блестящее лицо, а голос лишь сильнее искажается в ожидании следующих действий брюнета, мысленно обещая себе не проявлять ни единой эмоции, чтобы доминирующему пришлось далеко не сладко. Конечно же залу все равно, кто именно будет перед ними на сцене, но такой поворот событий явно веселит публику. Минхо скользит взглядом по своему хозяину, задерживает его на мокрых волосах, с которых все ещё медленно капает вода и следит за каждым движением губ. Слова, что вызывают улыбку. Правильно. На месте хозяина пёс не при каких условиях не может быть, что уж тут говорить. Юноша перед ним явно раздражен тем фактом, что оказался на месте тех, кого обычно выращивает и тренирует для подобного, но, иногда полезно показать подобным людям, где их место. Мелкая дрожь электрическим током распространяется по обнаженному телу, вынуждая ногти пальцев, сжатых в кулак, до глубоких царапин впиться в чувствительную плоть шатена, после которых явно останутся маленькие шрамы, напоминающие о столь интересном ходе событий. Людей это устраивает и почему бы это не устроит хозяина, что унизительно пал на колени под пожирающие взгляды грязных извращенцев, платящие неимоверно огромные деньги, ведь в итоге он выйдет с этого зала с огромным кошельком и бездыханным трупом безумного мальчика в черном. Подобные мысли довольно неприятны, но пожирать они начинают лишь тогда, когда Хенджин каждой клеткой собственного тела ощущает приятную тяжесть ниже живота. От того и бесится, бесстыдно заглядывая в смоляные, но не менее прекрасные глаза играющего с телом своего Господина как только вздумается. Он обязательно за ними вернётся. Минхо отдаёт микрофон назад, стоящему позади человеку и крепко перехватывает своего хозяина за горло, прижимая его голову к поверхности стола и сдавливает ладонь, заставляя задыхаться от силы, которая приложена к этому действию. Он наклоняется ближе, к самому уху и тянет уголок губ в ухмылке с таким явным презрением, что только настоящий глупец не поймёт посыла этого действия. — Вы заигрались и забыли, что даже самым жестоким псам иногда нужна ласка, которую вы давали всем кроме меня. Раз вели себя, подобно шлюхе на пристани, то теперь и я докажу это всем, в первую очередь себе, и заставлю вас мечтать о том, чтобы быть удостоенным хоть каплей моего внимания, — специально шепчет, чтобы слова дошли только до одного человека, которому они предназначены и сжимает горло сильнее. До посинения, до хрипоты от нехватки воздуха и, также резко, как начал, отпускает. Хенджин намерен терпеть крупные мужские пальцы вокруг тонкой шеи, поверх нервно дёргающейся сонной артерии, глухим ударом прижимающие голову к деревянной поверхности. Юноша наблюдает, в нетерпении ожидает продолжения и мысленно записывает происходящее в блокнот. Возбуждающий тембр Минхо нежно и слишком аккуратно пробирается до самых костей, каждое его слово запоминает, незаметно для себя расплываясь в теплой улыбке. — Если бы я знал, насколько ты жалок, я бы обязательно приласкал тебя у своих ног, ибо только там тебе и место, — ядовито плюется в ответ, в самодовольной ухмылке размыкая вишневые половинки и пытаясь жадно вдохнуть хотя бы жалкие миллиграммы свежего воздуха. Большее унижение вызывает даже не то, что он оказался в роли шлюхи на этот вечер, а только то, что он ничего не может с этим сделать. Звонкий кашель отдается эхом в огромной комнате, смешивается с речью пса, что так и горит желанием отомстить. Поведение Минхо, легко контролируемые эмоции, сладчайшая ненависть и скрытый во взгляде детский страх манит, как никогда раньше. И почему Хенджин не замечал этого раньше? Ведь теперь, желание раскромсать столь выразительное личико, вылизать с головы до ног и сожрать вместе с костями растет в геометрической прогрессии. — Давайте устроим настоящее представление! — объявляет публике Минхо и прослушав реакцию удовлетворения от людей, вынимает из трости лезвие. Подходит ближе к столу, одним кончиком поднимает чужую голову, чтобы установить зрительный контакт, а после скользит холодным металлолом вниз, оставляя после себя красные капельки крови, которые тянутся от ключицы до самого низа живота. Минхо поднимает лезвие к своему лицу, слизывает с него кровь, смотря прямо в глаза напротив и его глаза загораются. — Подобно запретному плоду, вкусив один раз, хочется пробовать ещё. Слишком прекрасно. Пальцы ног Хенджина рефлекторно сжимаются от соприкосновения идеально острого лезвия с чувствительной плотью, высвобождая наружу капельки сахара, даже не думая о том, чтобы разорвать зрительный контакт с новоиспеченным хозяином, каждый раз дергаясь от холодного взгляда, заменяющий раннее заинтересованный. Наблюдать за таким объектом — истинное удовольствие для того, кто как никто другой догадывался о его чувствах. Бедный, бедный недолюбленный мальчишка. В удовольствие Минхо себе не отказывает и собирает пальцами с тела то, что успело вытечь, а следом облизывает. Прикоснуться больше к чужому телу, пока не разбил этот взгляд, что полон решимости, Минхо себе не позволяет. Это будет наслаждение, а не наказание за оплошность. Поэтому сначала они с хозяином поменяются местами. — Простите, но я не хочу, чтобы вы снова от меня убежали, — оборачивается, чтобы взять со стола для инструментов молоток и подходит ближе к тому, кто и так возможности шевелиться не имеет. Рассматривает горло, что приобрело красный оттенок, а после наверняка пойдёт синяками и один только этот вид, заставляет получать удовольствие от сделанного. Хочется большего. Хочется покрыть все тело синяками, своими синяками. Чтобы после Хенджин смотрел на себя и знал, что даже малая часть ему не принадлежит, все будет иметь ассоциацию с тем, кто с ним это сделал. — Такой отчаянный и милый, — наигранно в сожалении вздыхает Хенджин, через секунду моментально меняясь в эмоциях: и без того большие глаза в ужасе расширяются, пока острые клыки больно мажут по нижней губе при виде крупного молотка в мужественной руке. И без того пошевелиться не может, а сейчас и вовсе мысленно вымаливает пощады с прикрытыми веками, не желая наблюдать за дальнейшими действиями. В этот раз, не предупреждая, Минхо замахивается и бьёт молотком точно по голени. Удар у него, после стольких лет тренировок, ни разу не слабый, поэтому до ушей доносится характерный хруст, большеберцовой или малоберцовой кости. Перелом наверняка раздробленный и после подобного юноша может и инвалидом остаться, но в этом ничего страшного нет. Его верный пёс, наверняка, позаботится о нем. Минхо поднимает взгляд выше и больно бьёт ещё и пощёчину, так, чтобы голова с прожигающим взглядом была отвернута от него. Собирает волосы на кулак, вздергивая голову обратно вверх и приближается. Языком собирает с щёк влажные дорожки и резко меняется в лице. — Вам больно? — голос, что полон нежности вылетает из рта и взгляд сразу становится таким виноватым, но лишь на секунду. Минхо ухмыляется одним уголком губ и вгрызается в губы юноши. Целует так будто хочет сожрать, прижимается к его телу своим и больно оттягивает нижнюю губу зубами. Цепляет его язык, ставит на место своими резкими движениями. — Это так сильно заметно? — колко шутит мужчина, стараясь подавить звонкие всхлипы и поскорее растянуть уголки губ в улыбке, будто ничего не произошло. У Хенджина есть много чего, что он хотел бы высказать безжалостному ублюдки напротив, но вместо этого юноша с жадностью впивается в алые уста, до вкуса металла прокусывая слишком длинный язык доминанта, вбирая его в себя истерзанными губами и отчаянно посасывая под звуки восторженных мужских окликов, в конце концов неохотно отстраняясь. Поцелуй, которого снижает процент боли подобно самому сильному анальгетику. Минхо слишком хорошо его знает. Рука Минхо, что сдерживает волосы никуда не пропадает, лишь сильнее заставляет запрокинуть голову, пока вторая скользит ниже. Мужчина обводит пальцами ключицы, грудь, опускается к животу, а следом накрывает член, который до этого он игнорировал. В перчатках это ощущается, наверняка, ужасно, но сейчас нужен другой эффект, поэтому Минхо сплевывает на член, размазывает по нему рукой и начинает двигать. Ритмичные движения вверх—вниз, задают настрой лишь до момента, пока плоть в руке не станет твердой, а после мужчина отстраняется, чтобы взять следующий предмет. Кольцо идеально садится на член и сдавливает у основания. Сегодня об оргазме Хенджин будет только умолять, подобно всем тем своим игрушкам. Лишь одно движение головой и сзади стола пробегает человек, снимая цепи с крючков, но оставляет их болтаться на запястьях. От того, что резко пропало давление, вполне очевидно, что юноша падает вниз, но, так как, его ноги все ещё были прикованы на расстоянии от пола, то делает он это лицом вниз. Изящные волосы более не такие изящные, а раннее ухоженное лицо сейчас желает лучшего: влажные от боли щеки, болезненно опухшие губы и покрасневшее от нехватки воздуха лицо хозяина, от которого зависит карьера и жизнь каждого человека в этом городе. И даже столь солидный человек прямо сейчас покорно извивается под собственной слугой, запрокидывая голову назад и блаженно выстанывая до боли знакомое имя, приказывая в привычном тоне остановиться и немедленно его отпустить в то время, как между длинных ног ощущения влажности и дискомфорта только нарастают, пока онемевшее от шока тело принуждают поменять позу на более изощренную и сложную, из-за чего все блядское напряжение тела кровотоком задерживается на сломанной ноге. Слишком смешанные чувства. Боль смешивается с эйфорией точно также, как унизительное обращение с хрупким телом, отдающее прямиком в колом стоящий член. Мерзость. Минхо хмыкает, наступает сверху на спину того, кто застыл в призывной позе с поднятыми вверх ногами и надавливает. Впереди уже другой человек, натягивает цепи, закрепляя их у самой сцены, вытягивая руки Хенджина вперёд. Зрителям с такого положения теперь чужое тело видно плохо, поэтому их вниманию предоставляется вид камеры, что снимает происходящее на сцене сверху. Минхо убирает ногу, а на юношу снова выливают воду, до ужаса холодную, потому что она вместе со льдом и пара кусочков отскакивает от спины в стороны. — Грязная шлюха, что мечтает лишь о том, чтобы её хорошенько выебали, — выплевывает слова Минхо, рассматривая раздвинутые в стороны ноги и призывно выставленную задницу. Дёргающиеся веки устало прикрываются, представляя перед собой развратный образ полуобнаженного Минхо, тихо усмехаясь и прокручивая у себя в голове каждое сказанное им слово, приятно дергаясь то ли от ледяных капель, медленно скатывающихся по спине, то ли от оскорблений, затронувшие слишком горделивое и высокомерное сердце хозяина. Первый удар плеткой прилетает именно по ней. Мужчина хмурится и рыкает, чтобы юноша считал, в противном случае он заменит плетку на что-то другое. Второй, третий, одиннадцатый. Минхо бьёт не разбирая. По заднице, спине, ногам. Потерянный сабмиссив не придает значения очередному свисту в воздухе за спиной, вмиг украсивший эрогенную зону кровавой полоской. Снова и снова. С каждым ударом выбивая из своей «грязной шлюхи» жалобные вскрики и перечисление каждого удара дрожащим голосом вслух, после которого Хенджин с горящими глазами, подавляя никчемные слезы, каждый раз обещает себя отобрать у пса все, что он ему дал, и даже горящее сердце, которое он голыми руками вырвет из его грудной клетки — от одних фантазий член с кольцом дергается, пытаясь привлечь к себе хотя бы немного внимания. Проходит секунду. Минута. Час. Каждое мгновенье в ожидании длится невыносимо долго. Свистящий размах и удар, сопровождающийся хриплым вскриком вперемешку с хрустальными капельками слез, что сочатся с уголков краснеющих глаз. Острая боль пронизывает каждый сантиметр стройного тела насквозь, в пояснице выгибается до очередного хруста позвонков, чья боль никогда не сравнится с приоритетной. После тридцатого удара, когда на коже появляются капельки крови от жёсткой кожи, то на Хенджина снова выливают воду. В этот раз с солью и удары продолжаются. В сознание парня заставляет прийти жестокая пощёчина, оставившая после себя малиновый отпечаток грубой ладони. — Я ненавижу тебя, Минхо, — нетерпеливое шипение раздается по всему залу, напоминающее шипение кобры, причиной которого является обжигающая соль, проникающая во все глубокие раны, а также следующие громкие шлепки толстой кожаной плетки об нежную плоть, что с каждой минутой все сильнее кровит, после чего безобразное тело унизительно прижимается к полу прямо под ногами грязного слуги подобно реальному псу. Собственное положение невероятно смешит, еще сильнее поднимая юношеское настроение. — Достаточно? — звучит вопрос публике, когда Минхо доводит спину просто до кровавого месива и оборачивается к залу. Плетку он кидает в сторону, снова наступает на спину, прижимая тело к полу и улыбается. Поистине, великолепная картина, которая останется в памяти навсегда. Его хозяин, что всегда отличался особой жестокостью, сейчас лежит у ног, в унизительной позе и весь в крови. Такой вид только возбуждает и Минхо борется с самим собой, когда убирает ногу и обходит тело, останавливаясь перед лицом юноши и пинает его носком ботинка. — Оближите. — Я собственноручно вырву тебе сердце, Минхо, — половинки губ размыкаются в безумной улыбке, пока холодный взгляд пожирает манящие глаза напротив, совсем не подходящие столь извращенному ублюдку. — Ты же это понимаешь, любимый? — в издевке ядовито тянет, с диким удовольствием растягивая гласные и высовывая длинный язык, с конца которого обильно капает вязкая слюна прямо на тяжелые берцы своего старшего, а после, размазывает полупрозрачные капельки по всему носку, продолжая с далеко не наигранной эйфорией вылизывать их каждый сантиметр, не разрывая зрительного контакта. — Или же мне отныне стоит называть Вас Хозяином? — Для грязной шлюхи, вы слишком много болтаете, — кривится Минхо и резко пинает юношу прямо по лицу. Тяжёлый берц соприкасается с нежной кожей, снова оставляя очередной свой след на ней, что возбуждает лучше всяких предназначенных для этого средств. Строгий голос вызывает громкий звон в ушах, пока тяжело подошва в очередной раз соприкасается с влажной кожей, одаривая ее грязным отпечатком на всю щеку. Улыбка не сходит с кровью облитых уст, отнюдь, растягивается сильнее при понимании всех мотивов мужчины, которые полностью овладели столь глупым разумом. Физическая боль со временем пройдет, а душевная рана не затянется никогда — именно это Хенджина веселит, наблюдая за таким зрелым, но наивным Минхо, предполагающий, что от столь жалких выпадов в сторону хозяина ему станет легче, но какая разница, если хозяину приносит это истинное удовольствие. Минхо оборачивается, чтобы отцепили цепи от края сцены и тянет и так пострадавшее тело вверх. Прямо за волосы, особо не заботясь о том, насколько это на самом деле больно. Он впечатывает парня прямо пострадавшей спиной в поверхность стола и вжимает собой в него. Рука снова на горле и Минхо нагло накрывает его губы очередным поцелуем. Грызёт губы своей сегодняшней игрушки и упивается каждым вздохом, который получает. Но этого мало. Хенджин, должен с полна прочувствовать то, как многое он упускал за столько лет, что они провели вместе. Хенджин дрожит от боли, покрывающая все юношеское тело, которое только усугубляется при скольжении по деревянной поверхности, томно дышит, пока чужая рука так и тянется к шее, через секунду лишая жизненно необходимого воздуха и тревожности, пока собственные пальцы одним движением разрывают тонкую ткань рубашки на крупном теле, избавляя от парочку маленьких пуговиц. Кашляет, но жадно присоединяется к поцелую, задыхаясь и до струек металла цепляя клыками нижнюю губу старшего, страстно смешивая во рту кровь обоих вперемешку с вязкой слюной и соленым потом и на носочках тянется ближе, когтями впиваясь в сонную артерию старшего, свободной же придерживая чужую ладонь на посиневшей шее, напрочь забывая о людях, наблюдающими за этими двумя. Очередная пощёчина оглушает тишину зала, заставляя людей положительно отреагировать на это, но на них Минхо с каждой секундой становится все больше все равно. Он сжимает пальцами плотно челюсть своей шлюшки и улыбается, прокручивая его голову из стороны в сторону. Держится парень лишь благодаря тому, что мужчина придерживает его на весу, а так, давно бы вернулся в позу, которая ему так идеально подходит. Шлепок и вновь звонкий смех, вибрацией распространяющая по избитому телу, а глаза все равно не сводит, расплываясь в эйфории и с каждой минутой все сильнее поглощая чужие эмоции, что окончательно взяли вверх над таким очаровательным доминирующим. Хенджин никогда раннее не замечал этой изюминки в нем. И с этими же мыслями приземляется лицом об пол, на мгновение вскрикивая от ломающей боли в голени, которая со временем лишь синеет и опухает, и не смотря на это его все равно ставят на нее же, обращаясь как с самой настоящей шлюхой, что не чувствует боли. Помощник снимает цепи с крючков, оставляя их болтаться на ногах и Минхо за волосы кидает эту мерзость, что столько лет его игнорировала, в центр зала. Прямо перед столькими людьми. Все равно из-за ноги пошевелиться он не сможет, поэтому мужчина чувствует себя вполне уверенно, когда снова отходит к столу с инструментами, снимает с себя плащ, закатывая рукава рубашки до локтей и берет очередную игрушку. Уже с ней в руках он возвращается к юноше и хватает его под локоть, заставляя подняться на ноги. — Дамы и господа! Насладитесь видом своего господина сполна! — громко смеётся, подобно человеку, что сошёл с ума и заставляет парня крутиться вокруг, чтобы удовлетворить желания зрителей, чьи деньги после подобного представления потекут просто рекой в карман организатора. — Мы продолжаем! Он цепляет на шею Хенджина ошейник с тонкой цепью, превращая его в того, кем он делал всех остальных вокруг себя. Отпускает его, чтобы без опоры с поврежденной ногой он рухнул снова на пол, а после дергает за цепь на себя, заставляя перемещаться лишь подобно псине по сцене. Хенджин и представить себе не мог, что когда-нибудь превратится в пса на поводке, ощущая себя на самом настоящем аукционе. Голову стыдливо опускает, прикрывая волнистыми прядями волос лицо, а после болезненно вновь падает на четвереньки, ползает по всей сцене вслед за Минхо подобно хорошему мальчику. Пока они красовались перед зрителями, стол вернули в исходное положение и Минхо тянет юношу прямо к нему. Дергает вверх и укладывает животом на деревянную поверхность. Его ноги сразу фиксируют к ножкам, все теми же цепями, заставляя развести их широко в стороны. Мужчина устраивается прямо между них, потирается об него собой, находясь в брюках и выкручивает руки назад, удерживая их одной рукой. Грязный, голый, в крови и слезах. Хенджин выглядит поистине великолепно рядом с полностью одетым Минхо. Мужчина сцепляет, с помощью кольца, цепи, что тянутся с рук и с шеи, вместе, а после дергает на себя, заставляя юношу выгнуться назад и прижимается губами к его уху. Конечности Хенджина обездвижены и готовы к новым пыткам, как и по-блядски выпяченный зад, с горячей промежности которого стекает естественная смазка, привлекая к себе большее внимание. И, как оказалось, довольно удачно. Бедра самостоятельно прижимаются к чужому паху, пока его обладатель тянет за тяжелые цепи и прижимает грязное тело к себе, совсем не заботясь о юношеской бедной пояснице, а развратно прижимаясь к чувствительному ушку, который краснеет более не от стыда, а от смущения и наглого тембра черноглазого, просящий слишком многого. Будь его воля, он бы прямо сейчас кончил от этого приказного тона и его обладателя—уебка, совсем потерявшим голову на плечах. — Я знаю, что вы в восторге от того, что я с вами делаю. Ваш член, что стоит так, будто вы получаете самое настоящее удовольствие, говорит сам за себя, но, чтобы кончить, вы должны будете меня умолять и не просто словами, а подобно псине, которой всегда считали меня. Теперь вы моя личная шлюха, которая должна выполнять каждый приказ, чтобы я дал разрешение получить необходимую разрядку, — он проводит языком по уху, двигается им дальше по скуле до губ и больно кусает за нижнюю, оттягивая на себя. Минхо отпускает цепь, заставляя снова рухнуть на поверхность стола и проводит ладонями по разодранной спине. Перчатки он снял до, поэтому сейчас касается кончиками пальцев каждой царапины и нежно проводит по ней, будто одним прикосновением собрался исцелить. Но это лишь напускное. Лёгкое помутнение, после которого по голым и уже и так пострадавшим ягодицам прилетает сильный шлепок. Мужчина разводит ягодицы в стороны, позволяет оператору снять на камеру сжатое кольцо мышц, а после плюёт на него и растирает большим пальцем, погружая внутрь лишь на фалангу. — Наслаждайтесь, я дам вам то, что вы так хотели. Хенджин перед ним абсолютно голый, в синяках и крови, но Минхо ничего не чувствует кроме ненависти и желания сделать ещё больнее. Так больно, чтобы забыл его имя и никогда больше даже не смотрел в его сторону. Он дёргает юношу на себя за бедра и возвышается над ним. Сжимает его волосы у корней и бьёт об стол, оставляя прижатым к нему в таком положении. Второй рукой расстегивает ремень на собственных брюках и даже не спускает штаны, потому что шлюха и этого не достойна. Он достаёт свой член, проводит ладонью по головке, а следом сплевывает на него и размазывает по стволу. У Минхо кнопка "стоп" самоуничтожается, и он совершенно не заботится о том, кто лежит под ним. Продолжает вжимать его головой в стол, а второй рукой направлять в него член. Входит резко и сразу на всю длину, плевать, что парню под ним больно, он это уже не чувствует. Но чужие слова Хенджин все равно старается пропустить мимо ушей, ведь каким бы гордым он не был, его, как никогда раньше, мелко трясется, ожидая очередную порцию внимания, а когда получает, то как истинная мерзкая давалка блаженно растягивает каждый стон во весь голос, смакуя на языке имя своего предателя. Ему как никому другому по душе подобные дразнилки, даже если речь идет о том, как же грубо его трахают пальцами, которые он прямо сейчас бы с удовольствием отрубил и затолкал в глотку бессовестному слуге. Но и это не останавливает, тело просит большего, лишь активнее откликаясь на боль, за что и получает огромный член в заднице, покрасневшей от прошлых манипуляций, не смотря на все приказы младшего немедленно остановиться. Большие глаза в очередной раз наполняются слезами, а из груди выбиваются развратные хриплые стоны и низкие всхлипы, которые более невозможно сдерживать внутри — окончательно сорвал голос. Ненависть настолько сильно вытеснила все остальные эмоции Минхо, что уже ничего не важно. Толкается раз, второй, пока член не окрашивается в красный и двигаться становится проще и легче скользя по чужой крови. Минхо дышит жадно, но скорости не сбавляет, уничтожая тело под собой большими и равными движениями. Темнота вокруг Минхо становится настолько плотной, что до неё можно дотронуться рукой. Он не прикрывает глаза, а смотрит, впитывает каждый звук и вид такого разбитого, уничтоженного человека перед собой. Все его демоны, что так долго спали, где—то внутри, резко выбрались наружу. Мужчина их голод ощущает в каждом движение и желание обладать. Отрезать кусок за кусочком и наслаждаться чужой болью. Он, до невозможного, не может насытиться всем тем, о чем оказывается всегда мечтал, но никогда не получал. Шлюха скулит — у Минхо улыбка на лице появляется. Чужая кровь, алыми сладкими цветами гармонирует на языке вместе со спертым воздухом, дышать которым — смерть. Вокруг стоит этот, до невозможного, металлический привкус, который хочется употребить вместе с юношей, что не отключается. Мужчина чувствует. Он чувствует, что его игрушка в сознание и получает все то, что он ему дает и от этого желания становятся больше, жажда сильнее. — Мерзкая, маленькая, похотливая дрянь, — рычит Минхо и отстраняется. — Сумасшедший извращенный уебок, не знающей меры. — через слезы плюет Хенджин, почти насквозь прокусывая нижнюю губу от всей той мерзости, от которой у него так сносит крышу. Настолько отвратительно и хорошо он себя не чувствовал, что можно определить по члену, с уретры которого то и дело сочится смазка, полностью покрыв полупрозрачными дорожками всю поверхность крупного ствола, капли которых щекотно скатываются по полосатым бедрам и ниже, принуждая стройные колени импульсивно дрожать. Минхо одним быстрым движением переворачивает тело под собой на спину, когда с ног Хенджина снимают наручники, и с силой впивается пальцами в бока. До синевы, до красных подтеков. Нависает над ним каменным изваянием и слизывает красную кровь с лица. Упивается его болью и страданиями, которые сам же подарил. Серебро отливает красным. Хенджин целиком и полностью отдается в руки монстра, что беспощадно разрушает и без того убитое напрочь тело и в первую очередь юношескую душу, не менее темную в отличии от той, что прямо сейчас находится в пару сантиметрах от него и с таким же безразличием высасывает всю жизненную энергию хозяина, одарившего его званием «человека», пока тот лишает его своего собственного звания, превращая в мерзкое месиво крови и грязи, пожирая сантиметр за сантиметром. Но явно не шлюхе его осуждать, что по собственной воле раздвигает перед ним ноги, шипит от боли, пронизывающее не только сердце, но и разум, и все равно молчит, утопая в пустоте черных глаз в жалких сантиметрах от лица, то и дело жаждущих крови. Минхо смеётся. На грани безумства. Он смеётся шлюхе прямо в лицо: громко, с истерическими нотками и снова входит. Одним точным движением, так, чтобы новая вспышка боли пронзила двоих насквозь. Окружила собой, как коконом. Отделила их от внешнего и оставила только реальность на двоих. Минхо мало. Он снова вгрызается в Хенджина, будто парень под ним — самый вкусный ужин. Прокусывает кожу под ключицами и пьёт. Жажда. Единственное, о чем может думать мужчина: слишком мало, недостаточно. Эта дрянь не должна наслаждаться, он должен запомнить этот акт его уничтожения на всю жизнь и молиться, чтобы демон не пришёл за ним снова. У Минхо в голове — атомная война. Всё, что чувствует Хенджин — чувствует он сам. Но проблема Минхо — он сам одна сплошная боль. Он с ней за руку ходит и готов ко всему, так что подобное его не трогает, зато он делится этим. Делится со своей одержимостью всем тем, что носил столько времени внутри. Дарит ощущения на двоих и снова хрипло смеётся, прикрывая глаза. Утыкается носом в чужую шею и снова кусает. Чувствует, как под языком бьётся одна хрупкая, маленькая жизнь и выходит из себя. Слишком мало. Его руки скользят выше, сжимают шею до хрипов от парня под собой, но остановиться он не может. Его ад в руках. Его жизнь в руках. Его смерть в руках. Никакого помилования не будет. Минхо продолжает толкаться в тело, которое уже не способно подавать признаки жизни, но оно продолжает. Он смотрит, по его щекам водопадами текут слезы, но взгляд не отводит. Минхо это выводит ещё сильнее, заставляет перейти на резкие, точные движения в самую, казалось бы душу, но остановиться — значит проиграть. Минхо ей не проиграет. Он убьёт первым, убьёт и насладится. Грубый толчок пронизывает очередной волной боли так, что в глазах двоится, а соленые щеки в иной раз покрываются блестящими узорами, чувствительная плоть — новыми шрамами от острых зубов. Истерический смех не выходит из головы, преследует с напоминанием о том, что во всем виноват лишь один он. Но Хенджину это нравится. Безумно заводит то, что Минхо вылил всю злобу именно на того, кто и послужил нарастанию этой злобы, не побоялся. Комок нескончаемых мыслей ранит, но не так как это делает старший, нависающий над ним, но он же и обезболивает всё поцелуями, временами нежными прикосновениями, что вовсе ему не пристало такому как он, а после — снова душит. Минхо вгрызается снова в разбитые губы, кусает за язык юноши с такой силой, что у самого челюсть сводит, но все ещё мало. Вспышка удовольствия мелькает где—то на периферии и он, как ненормальный, тянется за ней. Сначала дотрагивается только пальцами, следом касается ладонью, а после обнимает. Обнимает вместе с тем, как сдавливает шею своей шлюхи и рычит. Но Хенджин собственноручно подписал себе приговор, извиваясь в чужих сильных руках словно змея, что попала в лапы живодера, с каждым давлением пальцев, процеживающим ее яд до последней капли. Жалкая картина. Хрупкую спину более не чувствует — бешеные глубокие толчки вдалбливают парня в шатающийся под напором стол, растирая открытые раны и медовую кожу до мозолей. Он слишком сильно хочет его. Хочет до потери сознания. Хочет до потери пульса. Не только его тело, а и все эмоции, предназначенные только одному Хенджину. Более никто и никогда не увидит его таким, до безумия жадным, до безумия голодным и до безумия ненасытным. Хенджин готов умереть от этих сильных рук, но до боли родного ублюдка потащит за собой прямиком в ад. Вот оно. Момент, когда остальное отходит на задний план. Минхо сжимает руки на шее сильнее, продолжает грызть чужие губы и кончает глубоко внутрь парня, а после, не выходя из него, приподнимается и берет из рук помощника скальпель. Вырезает свое имя прямо под сердцем на теле шлюхи и следом слизывает кровь, бросает взгляд вверх, поправляет свои брюки, приводя себя в порядок. Манящие губы все такие же напористые, его поцелуй сводит с ума им же пошатанную психику. Кровоточащие половинки до безумия болят, и нет более сил терпеть ее: с мольбой в разбитых глазах шепчет хриплое «Минхо», задыхаясь и закатывая глаза из последних сил, стараясь быть в сознании перед не менее разбитым мужчиной, что изливается глубоко во внутрь, заполняя дрожащую в конвульсиях шлюху до самых краев, а после — навсегда помечает ее тело собственным именем — прямиком под сердцем, пока та взвывает и царапает до алых капель напряженные скулы и ароматную шею мужчины, надеясь оставить глубочайшие шрамы, через мгновенье оказываясь на грязном полу, окончательно превратившись в игрушку для любого вида прихоти. Минхо подходит ближе, наступает ногой на его член и вытягивает руку вперёд. — Умоляй меня, — бросает презрительный взгляд сверху вниз и нажимает сильнее. Тяжелая нога на изнывающем органе ощущается сильным ожогом и десятками лезвиями, воткнувшими в самую вену, от чего юноша безостановочно дергается, растирая колени в кровь. Презрительный холодный взгляд сверху превращает в пыль, подчиняет, очаровывает и медленно убивает личность внутри и высокомерное эго. Каждый миллиметр мышц тянет, от бессилия облокачивается назад на собственные ладони, только ноги шире раздвигает, громко набирая кислород в легкие. — Господин, — с дрожью в голосе зовет, не разрывая зрительного контакта, что теперь вызывает только единственную эмоцию — страх. — Больше не могу терпеть... умоляю, позвольте кончить своей грязной шлюхе хотя бы раз, — неумело, но старательно вымаливает пощады, от дикого стыда сжимает пальцы ног до еле слышных хрустов, опуская взгляд на пол и не позволяя себе даже притронуться к члену без разрешения. Сломанная кукла, что предстаёт перед Минхо, завораживает своим подчинение и тем, что она наконец—то принимает полностью свое жалкое положение того, кто принял с улыбкой на лице все то, что он ей дал. Хенджин умер в его руках и теперь готов подставляться по первому зову. Невероятное зрелище. Когда ты убиваешь человека, который продолжает жить, ты привязываешь его к себе. Это не только игра, это более глубокое чувство. На уровне инстинктов, когда становишься центром чужого существования. Минхо добился того, чего хотел. Хенджин весь в крови, грязи, полностью открытый перед ним, разорванный и помеченный навсегда. Это то, чего мужчина желал больше всего на свете. Один только вид, настолько уничтоженного глубоко любимого человека, вызывает улыбку на лице, и новая волна возбуждения пробегает по всему телу. Он снова пинает его, заставляет рухнуть спиной на грязный пол и немного наклоняется, чтобы крепко вцепиться пальцами в сломанную конечность и дёрнуть за неё на себя вверх. Заставляет шлюху полувисеть в воздухе, касаясь пола только плечами, сильнее сжимает ногу и снимает с члена кольцо. Отбрасывает его куда—то в сторону зрителей, где какой-нибудь фетишист заберёт его себе и вылижет, но сейчас Минхо это не касается. Он отпускает чужую ногу, пинает в очередной раз дрянь, а не человека от себя и отходит в сторону. — Стони моё имя, пока доводишь себя, ведь большего ты позволить себе не можешь. Будешь делать только то, что Господин разрешит. Я прав, моя шлюха? — смеётся, беря в руку бутылку вина и делает пару глотков прямо из горла, наблюдая за тем, как начинает двигаться Хенджин после его слов. Самая настоящая дрянь, которая готова на все ради минутного удовольствия, которое даже не заслужила, ведь Минхо прекрасно чувствует, как горит лицо и шея после его прикосновений. Посмел дотронуться, запятнать своей грязью. Такое не прощается. Мужчина возвращается к грязному телу, когда Хенджин кончает и без предупреждения перехватывает его за шею сзади, вжимая лицом в пол и размазывает по его же сперме. Поливает сверху вином и сдавливает сильнее, когда делает ещё несколько глотков. — Ты слижешь с пола все, а потом приползешь ко мне и призывно вильнешь своей задницей, ведь у шлюхи есть только одно желание и это желание быть заполненным и избитым своим Господином, — резкий баритон заполняет зал, а после Минхо снова вжимает шлюху лицом в пол и поднимается. Он отходит на пару шагов назад, рухает в кресло, в котором обычно сидел Хенджин, когда игрался со своими игрушками и широко расставляет ноги. Униженный и разочарованный каждой клеткой своего тела, не человек более и точно не животное — хуже. Отныне и разум Хенджина принадлежит другому человеку, вплоть до последних мыслей, эмоций и чувств. Так есть ли смысл жить с клеймом под самым сердцем, от которого уже не избавиться и не восстановиться никогда. Отврат. Прямо сейчас он предстает перед Минхо на коленях на глазах у людей, чьи жизни он всегда считал ничтожными, но в эту секунду, более не найдется никого ничтожного его самого, со слезами от долгожданного оргазма заполняющий пустоту, слизывая каждую капельку ненавистной горькой спермы вперемешку со своим любимым алкогольным напитком. Мысли о смерти — привычность за этот вечер. То, к чему он шел всю свою жизнь — разрушилось за один день из—за влюблённого, вдребезги разбитого психопата. Зрители требуют ещё зрелища, и помощники перехватывают эту дрянь за ноги, засовывая в его задницу пробку в виде цепочки из шариков. У Минхо в руках оказывается любимая трость и он достаёт лезвие, проводя им по своим пальцам, которые сразу начинают кровоточить. Острее его игрушки нет ничего, ведь за её состоянием он следит с особой любовью. Откидывается в кресле, следя за языком, что касается пола и улыбается с видом человека, психика которого попрощалась с ним. Хенджин теперь вряд—ли сможет вернуть свое имя себе, ведь будучи тем, кто признал, что он простая грязная шлюха, другого обращения он теперь не получит. Минхо манит его пальцами, когда тот заканчивает с прошлым заданием, а после терпеливо ждёт, когда тот преодолеет расстояние между ними. Он ставит кончик ножа под подбородком этой мерзости, заставляя поднять голову вверх и рассматривает чужие глаза с отвращением. То самое лезвие благодаря которому Хенджин пал перед Минхо на колени в начале вечера, прямо как сейчас, в самом его конце, символизирующий не только окончание представления для зрителей, но и смерть для главных героев этого вечера, отчаянно пытавшиеся утопить свои страдания. — Все ещё ненавидишь меня и хочешь убить? А сможешь, будучи тем, кто признал во мне своего Хозяина? — смеётся, надавливая лезвием сильнее, пускает в очередной раз за эту ночь кровь и презрительно фыркает. — Дайте ему пистолет. Пусть стреляет. Один из помощников возвращает на сцену портупею Хенджина, в которой было его оружие и кидает пистолет к ногам того, кто был сегодня унижен. Убийство — довольно эффектное завершение вечера. — Стреляй, моя маленькая, грязная дрянь. Но сейчас мужчин связывает нечто большее, чем обычный бизнес — разрушенные сердца, сперма, пот, кровь и клеймо, что до сих пор горит на груди Хенджина, дающее о себе знать с момента его появления. Может и не высеченное имя пылает, а само сердце, подталкивающее на такие же сумасшедшие деяния. Более не ощущает шлюха ни стыда, ни сожаления, ни страха, ибо впредь связь двух психопатов окрепнет только благодаря их судьбам, что со скоростью света близятся к концу. Все то время, что черноглазый ведет монолог, юноша слышит слова вспышками, в глазах темнеет, а губы измученно размыкаются — становится тепло только когда маленькие капели темной крови капают на выразительные ключицы, а сжатый в дрожащих пальцах собственный пистолет издает нужный щелчок, греющий только душу. Хенджин им же вытирает влажные щеки, не боясь случайно выстрелить в себя же, после чего, уверенно целится прямо в сердце своего Минхо. — Я же говорил, что утащу тебя прямиком в ад. — Крови на собственном теле все больше, воздух покидает легкие, а каждый кашель превращается в собственную смерть — шея рефлекторно дергается, почти полностью насадившись на длинное лезвие, — Отчаянный, такой же жалкий и в тоже время сумасшедший Минхо...— не отрывает взгляд от безликих зрачков, растягивая острые уголки губ в искренней улыбке. — За это я тебя и люблю, — кажется, это именно те слова, которые хотел услышать Минхо полжизни, но познал их только перед собственной смертью. Романтика. Секунда и громкий выстрел, эхом распространяющийся по просторному залу, и по громко бьющемуся сердцу Минхо теплом, а по сердцу Хенджина — невыносимой тревогой и нарастающей болью, символизирующей внутреннюю борьбу и сломленное сердце. Но иначе было нельзя, все предначертано. Для Хенджина это — акт из последней отчаянной надежды на свободу, хотя и приносящий ему потерю в ценою не одной жизни. Тяжелые веки с умиротворением прикрываются, а бездыханное тело падает прямо к ногам окровавленного старшего, что продолжает хрипло отхаркиваться кровью, лишь сильнее украшая свою белоснежную рубашку столь чарующим водопадом идеально красного оттенка — любимого для Хенджина, бордового.
