Лезвие

Академия располагалась далеко, за две тысячи километров, половину от лье, которой как раз равнялась полная протяжённость всего острова. Первый раз Гидеон добирался до неё два месяца, один. Он приехал на своей лошадёнке почти без вещей: та не могла выдержать больше, чем весили он сам, его одежда, бурдюк воды и пятьдесят исписанных заклинаниями листов, размером от конца до начала ладони. Последние, впрочем, не пригодились. В Академии Райи Лукарии жила дряхлая монашка, отдалённо напоминавшая помесь крысы с совой: своими крючковатыми пальцами она уверенно держала перо, пока кругло и немного тупо распахнутые глаза отслеживали выводимые на бумаге буквы. Это были все когда-либо сотворённые, произнесённые, написанные и возникшие идеей заклятия. Лист кончался, начинался новый. Друг за другом, медленно, они собирались в три тысячи шестьдесят первый том — последний законченный. Гидеон иногда приходил сюда читать учебники и несколько раз даже видел, как монашка переворачивала страницу. Окончание три тысячи шестьдесят первого тома не было торжественным, но в библиотеке столпились, казалось, все ученики. Словно кожей, обрастали страницы переплётом, и нити, как мышцы, скрепляли их вместе, чтобы, расслабившись после тяжкого труда рождения, книга могла встать рядом с собратьями и уснуть, до тех пор пока кто-нибудь не разбудит её и не напрягутся вновь, теперь уже старые, жилы. Как заворожённые, следили все за этим процессом — да у Гидеона и самого до сих свежи в памяти эти долгие мгновения. Чуть покачивающийся в воздухе фолиант. Шорох бумаги и лёгкий треск магии. Иссохшиеся руки, чертящие едва видимые голубые линии. Три тысячи шестьдесят второй том — а если быть более точным, то пятьсот тридцать четыре страницы или же двести шестьдесят семь листов — лежит сейчас у Гидеона в шкафу за спиной. Он еле успел выхватить их из-под заострившегося в подобие кинжала пера, и через секунду та самая монашка, вся жизнь которой заключалась в этой работе, воткнула острие в кульман с такой силой, что тот раскололся. Гидеон от страха смог только запустить в неё ослепляющее заклинание и побежать со всех ног. Это был день Раскола. Гидеон не любит его вспоминать, но каждый раз, когда он возвращался в Академию, мысли неслись вперёд его шагов, и перед глазами вставали безумные лица тех, с кем раньше он учился, общался, жил. Пройти внутрь ему как ученику не составляло труда. Но передвигаться по холлам и залам приходилось с осторожностью. Трупы, задавленные толпой, были безопасны только издалека или один на один. Потерявшие разум охотники за золотом и знаниями, попавшие под чары уже после того, как Академия закрыла ворота для всех извне, теперь нападали даже на оставшихся ещё в живых обитателей. Бродячие животные, попавшие внутрь через обрушившуюся стену или канализацию, слуги, заколдованные куклы и предметы — всё пряталось по теням, ожидая момента, чтобы напасть. Однако Гидеон всё равно исходил это место вдоль и поперёк, и только библиотека осталась для него недоступной. Библиотека, в которой он провёл больше часов своей той жизни, чем где-либо ещё. В которую можно было зайти и потеряться, потому что её размеры превышали всю Лиурнию. В которой теперь поселилась Реннала, сражаться с которой Гидеону не давала не то честь, не то жалость. Радагон, уход которого Гидеон застал через год или полтора после начала обучения, был на редкость паршивой душонкой и сам собой, а мужем — того хуже, и Гидеон не мог не сострадать Реннале, покинутой ради трона, власти и политических интриг. Но и утешить её ему было нечем. И тем не менее, несмотря на то что абсолютное большинство книг остались вне его досягаемости, немало он нашёл — и забрал — из коридоров, комнат, а иногда и чьих-то рук. Все они теперь хранились в его кабинете в Круглом столе, прячась от любопытных глаз проходимцев в бездонном шкафу. И вот так однажды он нашёл и свою комнату. Гидеон перебрался тогда через комод, закрывавший арку прохода, и не сразу понял, где находится. Только когда ящик его собственного стола раскрылся перед ним письмами родителей из Селлии, он осознал, что обыскивает своё прошлое обиталище. Гидеон оглянулся, пытаясь понять, куда же тогда делась дверь, но увидел только покорёженные петли. А затем его внимание привлекло свечение. Из-за задней стенки шкафа, который теперь валялся боком, что-то слегка озаряло отгороженную часть комнаты жёлтым. Гидеон с любопытством двинулся в ту сторону, пока не увидел на груде собственной одежды маленький, не выше четверти обычного, росток Благодати. Золотой витиеватый свет поблёскивал, переливаясь, и Гидеон уселся на бок шкафа, качая ногой. А через несколько минут он заметил, что под Благодатью лежит красный лоскут. Гидеон едва остановил себя, чтобы не броситься в ту же секунду к старому куску ткани. Он аккуратно перекинул ноги через шкаф и, не вставая, опустился на колени перед Благодатью. Та мерцала всё так же плавно и спокойно, и Гидеон на секунду задумался, а так ли нужен ему этот пыльный лоскуток, если ценой может стать ещё один потерянный отголосок той магии, которая струится сейчас только в Дереве Эрд. Ответ ждать себя не заставил: Благодатей много, а лоскут — один. Гидеон прикоснулся к краешку ткани и осторожно потянул. Он отодрал этот кусочек от плаща воина, лежавшего в братской могиле чуть в стороне от остальных. Это было много, много веков назад. Несколько тысячелетий? Но Гидеон помнил это явственно, лучше чем вчерашний день. Стояло лето, шёл третий месяц похода, в группе было свыше сотни человек, а желавших туда попасть — втрое больше. Все участники закончили первую ступень обучения и впереди их ждали три года за пределами Академии, данные — как гласила официальное объявление — для отдыха, познания мира и своего пути. Фактически же это время нужно было потратить на обучение, либо вовсе не возвращаться обратно: при входе на вторую ступень требовалось сдать экзамен, уровень которого был выше, чем прошлый выпускной. И проще всего не выпасть из потока информации было, уехав во время этих «каникул» за пределы Межземья с исследовательской командой. Чаще всего работа представляла собой освоение новых языков, исполнение старых заклинаний на переиначенный лад и поиск пригодных для использования в магии растений. Однако иногда случались перерывы в несколько недель или даже месяцев, когда основным занятием становились раскопки. За три года они выкопали пару древних поселений, несколько странных храмов и одно военное кладбище. Последнее было первым. В общей сумме захоронено было тридцать шесть человек: тридцать пять в три ряда друг на друге, и один из — слева. Его одежда тоже разительно отличалась от остальной, но установить точно, был ли он их главнокомандующим, или принадлежал к войску противника, не представлялось возможным: братская могила находилась очень далеко от известных современных городков. Да и состояние тел и одеяний без намёков говорило о глубоком прошлом. Первым, что откопал тогда Гидеон, был череп в высоком шлеме. Верхняя пластина скособочилась, и он было попытался прикрепить её обратно, как его тут же окликнули, чтобы он не двигал ничего: всё откопанное будет зафиксировано в полупрозрачный образ и оставлено здесь. Гидеон так расстроился, что не сразу сообразил узнать о причинах такого решения. Когда же он всё-таки спросил, то, по правде говоря, совсем не удивился ответу: «Межземье — единственная территория, на которой цветок волшебства распустился так пышно, и рождённые на континенте или на других островах не достойны познать его благоухания даже после смерти». Иными словами, все боялись, что кто-то чужой освоит искусство владения магией и, видимо, решит завоевать именно их злосчастный островок. И Гидеон самым честным образом решил подчиниться вышестоящему, и следующие пару недель откапывал дальше останки своего «генерала». Пока им не пришёл срок уходить. Палатки были собраны за пару часов, поклажа уложена на лошадей, и в суматохе Гидеон не выдержал. Собирая в мешочек щётки и кисточки, он дёрнул плащ на левом плече покойника, и истончившаяся за годы ткань порвалась мгновенно. Гидеон носил свой лоскуток во внутреннем кармане ученической мантии, пока не сменил её на академическую. С тех пор тот лежал в шкафу, а теперь — на полу, под хрупким лучом иноземной ему Благодати. Но ещё немного, и там его больше не будет. Гидеон с облегчением выдохнул, когда край лоскута наконец очутился за пределами кончика Благодати. И тут же напрягся вновь. Золото меркло, искры исчезали, перестав кружиться вокруг, свет тух, мигая, и у Гидеона пережало горло. Благодать, способная даровать бесконечно долгий срок жизни, как будто живое существо, умирала на его глазах. Она становилась всё меньше, и в конце концов лишь несколько последних, не способных уже к полёту искр остались погасать. Могущественный свет был так уязвим, что не мог выдержать ни прикосновения, ни даже смены своего пьедестала. Гидеон приложил лоскут к тусклым искрам, пытаясь собрать их в ладонь. Те поддались, покатились, он поднял их, раскрыл лоскут на ладони и почувствовал тепло. Оно мягко и нежно грело его через ткань, как иногда утреннее солнце ласкает после ночной грозы. А затем золото стало насыщеннее. Искры засияли, заплясали на ладони, взвиваясь в водовороте вверх, мелькнули новые, ещё, больше, выше, и тонкое лезвие Благодати снова вырисовалось в воздухе. Гидеон ошеломлённо смотрел на этот танец в своей руке, не решаясь вдохнуть, как вдруг свет начал течь ручейком в сторону от него, подниматься, рассеиваясь, словно и правда был лучом, и постепенно растворился весь. Гидеон простоял на том же месте, оцепеневший, испуганный и восхищённый, ещё не одну минуту.

***

Он проснулся, ничего не понимая и чувствуя странную ломоту во всём теле. Голова, отяжелённая чем-то, гудела пустотой. Он запрокинул её и увидел черноту, испещрённую белыми и голубыми точками. Звёзды. Небо. Ночь. Где-то выше головы дул ветер, и сквозь тишину было легко услышать шорох ночных животных. Всё тело казалось чужеродным, неподъёмно тяжелым, неуклюжим, но он поднялся и выбрался из ямы, оставив всё забытое позади. Ему нужно было за море.