В мокрых футболках

      У Петьки сегодня день рождения.       Игорь не ставит будильник на утро и открывает глаза по привычке — в половину восьмого. На работу уже, считай, опоздал, но в участке его никто и не ждёт: Фёдор Иваныч отпустил.        Да и все остальные давно в курсе, что к чему.       Окончательно проснувшись, Игорь тянет руку к лицу. Ощупывает его медленно, как чужое: проводит ладонью по щекам и под подбородком. Зарос до невозможности. Побриться бы.       Петьке же не нравится, когда он как бомжара вокзальный.       Милостыню ещё не начал просить?       Игорь встаёт с постели и ёжится. В квартире — как на улице, а из оконных щелей прилично так задувает. Всё нет времени разобраться с этим.       Босой ступнёй Игорь задевает пустую бутылку вискаря, пошатывается, тихо матерится и идёт дальше — в кухню. Краем глаза замечает, что по полу спальни разливается пахучая лужица — видимо, всё-таки не пустая была бутылка.       Похрен. Потом уберёт.        Сейчас главное — привести себя в порядок. Иначе Петя поймёт, что он не справляется. А этого допустить никак нельзя.       Зеркало на кухне бы ещё протереть — даже рожи из-за разводов почти не видно.       Ладно. Потом.       Завтра.       Неуклюжие руки дрожат, и Игорь больно оцарапывает шею станком — благо он старый и тупой. Игорь ловит каплю крови пальцами и подносит к губам, совсем не чувствуя вкуса. Вообще никакого.       Отрывая маленькие кусочки от бумажной салфетки, Игорь думает о том, что Петя снова его отругает — в прошлом году ведь в таком же виде заявился. Если не хуже.       Я справляюсь, Петь. Всё хорошо. Правда.       Лосьон после бритья жестоко жжёт кожу. Игорь, морщась, смотрит на себя в зеркало и почему-то не узнаёт. Он бы ещё посмотрел, внимательно вглядываясь в каждую новую борозду на лбу, но времени нет.       И так проспал почти.       А день весь расписан.       В голове всё по заученным пунктам: цветы, сладости, свечи… Но для начала стоит хотя бы опохмелиться. А то Петька ведь заметит, что Игорь бухал накануне как нелюдь — и отругает.       Наверняка отругает.       Игорь открывает холодильник, достаёт двухлитровую минералку и пьёт большими глотками. Так и стоит у распахнутой дверцы: долго пьёт — пока не опустошает тару наполовину.       Пожрать бы ещё в идеале надо, да не хочется. Не припоминая, когда и чем в последний раз питался, Игорь уходит в другую комнату — одеваться.

***

      Цветы Петька не любит. Вернее, только так говорит.       — Фу, — скажет он, принимая праздничный букет. — Какая пошлятина, Гром.       Скажет, но примет — куда деваться. Будет играть серьёзного, а у самого глаза засверкают, как драгоценные камни под софитным светом. И весь Петька вообще засветится — как бы изнутри.       Игорь думает об этом в цветочной лавке напротив своего дома, но почему-то не улыбается. Только поправляет кепку, надвинутую на глаза, и покашливает, чтобы на него обратили внимание.       — Розы, — говорит он молодой флористке. — Красные.       Девушка улыбается вместо него.       — Сколько вам?       Игорь называет.       — Упакуем?       — Нет, спасибо.       Упаковка для цветов — вот уж точно пошлятина. Особенно если целлофановая. Им же, живым существам, свобода нужна. И свежий воздух.       Флористика всё-таки уговаривает Игоря на украшение в виде бордовой атласной ленты — в цвет бутонам. Принимает наличку, отдаёт сдачу и, очень довольная собой, начинает подрезать длинные стебли.       Игорю в принципе без разницы. Ему и так и так красиво. А если Пете не понравится, всегда можно отвязать и выбросить.       — Спасибо за покупку. Удачного вам дня.       Игорь кивает вместо ответа и забирает шуршащий букет.       Выходя из цветочного, Игорь запоздало понимает, что оделся как-то не по погоде. Начало ноября в этом году выдалось совсем уж промозглое: тучи обложили небо тяжёлым серым полотном, поднялся ветрище и периодически лил дождь.       Угораздило же Петьку родиться в это время года.       Мне вообще похуй, я ноябрьский скорпион. Нас не пробьёшь.       Резкий порыв ветра отвешивает Игорю крепкую пощёчину и вынуждает плотнее запахнуть старое пальто. Жаль шарф дома оставил.       В круглосуточном продуктовом на углу того же здания Игорь покупает пачку конфет — Петиных любимых. Уже на кассе распаковывает её и два шоколадных батончика сразу отправляет в рот — подавить слабое чувство голода.       Не выходя из магазина, Игорь водит мелко дрожащими пальцами по экрану смартфона — Петиному старому подарку. Заказывает такси.       Потом, прижимая букет к груди, стоит на крыльце и курит — ждёт. Это продолжается, пока из магазина не выплывает крупная продавщица и злобно не спрашивает:       — Мужчина, знак-то для кого висит?       Игорь ничего не отвечает. Смотрит на перечёркнутую сигарету на двери, бросает дымящийся бычок себе под ноги и отворачивается.       Вскоре к тротуару подкрадывается белая «лада» и встаёт рядом на ручник. Игорь сверяет номера. Те вроде. Или нет? Надо уточнить в телефоне.       У него с запоминанием в последнее время совсем проблемы.       Оказывается, что те.       Он открывает заднюю дверь «лады», с трудом пролезает в салон. Приходится сложиться почти вдвое — крыша-то какая низкая.       Водитель тактично отодвигает переднее кресло, чтоб Игорю было куда ноги девать, и спрашивает:       — Вам на Богословское?       — Угу, — подтверждает Игорь, осторожно укладывая цветы на коленях.       Больше водитель ничего не говорит. Включает первую передачу, трогается и всю дорогу молчит.

***

      На кладбище больше народу, чем обычно — даже по меркам выходного.       Высадившись из такси, Игорь входит в ритуальную лавку перед воротами и покупает свечи — последний атрибут для их с Петькой праздника.       Найти нужную аллею не составляет труда. Игорь выучил дорогу с первого раза — ещё во время траурной церемонии, когда шесть мужчин, включая его, молча несли гроб на место погребения.       Помнит, как ревновал их всех к своей ноше. Он бы и один справился. Сам бы дотащил.       Должен был сам.       Теперь, спустя три года, Игорь тихо ступает по тропинке между каменными крестами, и плечи его всё равно сгибаются от тяжести.       Ещё немного. Поворот направо и три могилы вдоль дорожки. Ноги тяжелеют сами собой.       Вот она — Петина.       — Привет, родной. Ну как ты тут?       Открыв калитку, Игорь возлагает цветы на надгробие, рядом высыпает конфеты и ставит свечи. Потом садится на лавку, рассовав озябшие руки по карманам.       — Я скучаю, ты знаешь.       Дело Пети ему даже документально не показывали — чего уж говорить о свидетелях и, тем более, об ублюдке с ножом. Игорь не знает его имени и лица его никогда не видел — все материалы были строго засекречены.        Пока в отпуске чалился (насильно отправили), бухал по-чёрному и всё пытался из телека информацию выудить, но о Пете и его убийце там ни слова не сказали.       Так и получается. Полицейский героически погиб при исполнении, а про него даже короткий репортаж не сняли.       А его Петьке, между прочим, майора дали. Посмертно.       И с родителями его Игорь наконец-то познакомился — там же, на похоронах. А в морге на опознании один был.       Как — сам не помнит.       Помнит только запах спирта и формалина — запах больницы, запах смерти. Помнит, что полотно, накрывшее тело Пети, ниже груди не открывали. Из жалости к Игорю, наверное.       — Тяжело без тебя, — говорит он портрету на надгробии. — Но я справляюсь, правда. Побрился даже, видишь ли. Нравится?       Игорь шмыгает носом и посмеивается — великим трудом сдерживая булькающие всхлипы.       — Ты не бойся, Петь. Я его найду. Подожду, пока отсидит, найду и убью. Обещаю.       Конкретно сейчас Игорю побриться сложнее, чем человека убить. Вот только ублюдок с ножом, который Петю со страху пырнул, — это не человек.       И десять лет — не плата за жестокое убийство. За почётные три выстрела. За оборванную жизнь.       Вернее, за две.       Игорь поднимает голову и смотрит на кусочек бесцветного неба в окантовке качающихся еловых ветвей. Потом набирает в лёгкие воздух и достаёт сигареты.       Ладно. Сегодня о таком думать нельзя. Праздник всё-таки.       Петькин тридцать третий день рождения.