Печать прощения

Я всем прощение дарую И в Воскресение Христа Меня предавших в лоб целую, А не предавшего — в уста.

Взлетевший с подушек и из одеял Сережа садится на постели и трет лицо агрессивными рывками холодных бледных ладоней, покрытых едва заметными царапинами. На внутренней стороне — маленькие впадинки от ногтей, которые он вонзает в кожу каждый раз, когда вместо темноты видит времена в психбольнице или ту самую шахматную партию, где фигуры — люди. Где он — Сережа, забывающий всякий раз во сне про птицу, — стреляет в Олега пять раз. И во сне почему-то Олег всегда погибает от его рук. Различаются эти сны исключительно окончаниями: иногда Сережа «просыпается», видит рядом с собой на постели гроб и тогда-то просыпается по-настоящему, но чаще всего он просто держит лицо Олега в руках и извиняется. Он вообще любит извиняться с момента, когда Олег вытаскивает его и дает шанс. Нет, позволяет себя любить и делает вид, что у него не ноют шрамы. По крайней мере, так считает Сережа, не обращающий внимания на уверения Олега, который оказывается самим прощением. Сегодня ему снится, что Олег, глотающий собственную кровь, обещает никогда его не простить, и Сережу накрывает разом, одной волной, словно погружает целиком в ядовитое озеро вины. Его ладони мгновенно намокают, а по затылку и задней части шеи ползут тревожные мурашки. Мышцы коротко сводит, как будто его мелко ударяет током, и он всхлипывает первый раз. Кровавый рот стоит перед глазами, и Сережа чувствует, что его сейчас стошнит от страха, вывернет прямиком на их совместную постель, устроенную Олегом вчера вечером. А Олега, к сожалению, на своей половине нет — видимо, он снова думает над чем-то, серьезно собрав брови на переносице и играя желваками, и сидит на чистой, убранной им же кухне. Наверняка его там сейчас сжирают еще более страшные мысли — о том, что Сережа действительно мог его тогда убить, например. И кто такой Сережа, чтобы сейчас трястись в мягкой постели вместо его успокоения? А нужно ли это успокоение Олегу, который с годами становится все вдумчивее и рациональнее прежнего? Весь дрожащий, не контролирующий тряску в пальцах, Сережа сползает с кровати — он, как и положено человеку с кошмарами, спит у стенки, чтобы не падать посреди ночи на пол в порыве очередного побега от врагов в кошмаре — и едва ли не за шкирку себя тянет к двери, ведущей из спальни в темный коридор. Темный, страшный коридор, которого в детском доме Сережа всегда боялся и по которому он ходил исключительно с Олегом, потому что уже тогда был какой-то... нервный и тревожный. И это был не детский страх бабайки или еще какого-нибудь зверя, а безумный ужас перед неизвестностью. Тогда Олег всегда просыпался, тер глаза и тащился с ним куда нужно, а Сережа цеплялся за его локоть и только после возвращения в замызганную комнату затихал, стоило позволить ему полежать немного на кровати Олега, с ним под боком и теплой рукой на плече. Остальные мальчишки пытались дразнить его, когда впервые кто-то увидел этот успокоительный процесс и растрепал всем, даже девчонкам, которые на Олега уже тогда вешались, но Олег набил этому случайному свидетелю лицо, получил выговор, и все закончилось. Сережа шлепает голыми ступнями по полу в спальне, затем — в коридоре, цепляется холодными вытянутыми пальцами за ручку двери в кухню и жмурится сразу, как приоткрывает ее, получивший в лицо ярким светом. К нему сразу обращается взволнованный взгляд родных и привычных глаз, Олег о чем-то его спрашивает с беспокойным выражением лица, но Сережа может только прошлепать по кухне и обрушиться на соседний стул. Несмотря на дорогую кухню, невероятно мягкую мебель и оставшийся с вечера запах приготовленной Олегом пиццы, Сережа вспоминает детский дом вновь — когда-то они уснули вдвоем на постели Олега, утром их отчитала противная седая воспитательница с писклявым голосом, а вечером Олега отселили в другую комнату, сказав, что «педики против природы». А они тогда о таком и не думали, и Олег вообще периодически дарил Ленке ромашки. И тогда Сережа в первую после этого ночь, поборов страх темноты, шлепал голыми ступнями по коридору ради воссоединения, а через час Олег его провожал обратно и лежал еще десять минут в его постели, чтобы потом шпионским шагом прокрасться в свою комнату. — Сереж, ты че встал-то? — Олег подается к нему корпусом, скрипя ножками стула. — Нормально все? — Прости меня, прости... Олег, ты же меня никогда не простишь, я знаю, ты просто делаешь вид, чтобы я не ныл вот так вот постоянно, но я чувствую... Я чувствую, что ты меня никогда не простишь, потому что ты мне верил всегда, я вот так так вот, блять, с тобой... И не говори мне ничего про то, что я крышей поехал, что так-то я добрый малый и в тебя бы, конечно, не стал бы стрелять в здравом уме! — Сережа впервые за эти минуты повышает голос, пока весь дрожит на стуле, и он сразу становится до безумства похожим на котенка, который, забившись в угол, орет на подходящего человека так громко, будто он не какой-то там котенок, а огромный кот с острыми когтями. — Ты знаешь, что я ебнутый, что я для общества опасен, что... Что даже ты не можешь чувствовать себя со мной безопасно! И ты, я уверен, смотришь на шрамы и ненавидишь меня! А сейчас вот это все... Вот это все между нами — это из жалости. — Сереж... — Дай мне договорить! — крошечным лисом фыркает Сережа, нахохливщись и отпрянув от двигающегося к нему Олега. — Ты не простишь меня никогда! Это невозможно простить, Олег, ты слышишь меня? И даже тогда ты мне сказал вот это про шестую пулю, которую ты не переживешь, я помню все, Олег! Я постоянно вижу эти сны, где снова и снова... Где я опять стреляю в тебя... — Он всхлипывает, заламывая пальцы. — И тебе нельзя меня прощать, потому что такое никто не простит никогда!... — Я прошу, Сереж... — Нет, не лги мне, Олег, хватит жалости ко мне, ты всю жизнь угрохал из-за меня, все время проблемы из-за меня... — Хватит, а? — Олег, перестань делать вид, будто мы с тобой кровью не повязаны и у тебя есть еще какие-то причины на то, чтобы оставаться тут со мной сейчас. Даже Лера этого не понимает! — Да причем тут Лера, Сережа?! — Олег резко поднимается со стула, становясь многоэтажками Москва-Сити посреди Москвы. — У тебя уже истерика, хватит, перестань, нам не нужно говорить об этом, ты очень восприимчив к этому... Пробурчав что-то наподобие «Я еще и истеричка?...», Сережа опускает голову, ибо не выдерживает тяжелого напористого взгляда Олега, давит в груди всхлипы и сжимает кулаки, скрывая дрожь. По виску от перенапряжения скатывается капелька пота, и он стирает ее кулаком, а затем хватается за собственные колени растопыренными пальцами-капканами и до боли стискивает их, демонстрируя смертельно белые костяшки. Кожа с рыжеватыми волосами съеживается под натиском грубых пальцев, мурашки тревоги вновь скользят от макушки до пят, и Сережа часто-часто моргает во избежание слез, непрошеных и незваных. Он вообще запрещает себя плакать, поэтому и сейчас упирается до последнего, пока они не отходят от ресниц. Но колотить его не перестает, и из этой внезапной панической атаки его выдергивает громко поставленный на стол стакан с водой. А затем Олег присаживается на корточки. Мягким, чутким жестом он отнимает его ледяные трясущиеся ладони от коленей и прижимается к ним лицом, точно вкладывая свои щеки в его руки-«корзинки». Несмотря на то, как пальцы его ходят ходуном, Олег точно ловит сухими губами запястья с ярко проступающими венами. Он его, конечно, прощает, как и говорит всегда во время подобных панических атак и срывов. Но внутри действительно тянет, щемит раз в несколько месяцев, когда вывозить становится сложно, но он молчит — ради Сережи. Ведь легче публично полностью отречься от чувства непрощения, чем объяснять дрожащему Сереже, что простить и забыть — это разные действия и, если хочется, глаголы тоже. Сережа все еще хватает распахнутыми губами воздух, головой встряхивает, скидывая с лица мешающуюся от наклона прядь, и губы кусает до крови в вернувшейся из детства привычке. Ладони его дрожат непроизвольно, он сам Олега не касается, не пытается, потому что вина еще не отходит на второй план, наполняет его, как вода — вазу, но горячую кожу с щетиной он ощущает под подушечками, царапаясь едва-едва. Вчера эта щетина царапала его щеки, когда они целовались, прервавшие готовку (готовил Олег, Сережа просто находился с ним и иногда для приличия предлагал помощь, от которой отказывались). А сейчас уже это забыто, и Сережа не верит в слова Олега о прощении. Не верит, потому что сам бы не простил, наверное... — Сереж, — незаметно протянувший руку к столу Олег пододвигает к нему стакан воды, — выпей, а? Нельзя себя так мучить, Сереж. Ты же знаешь, что я, вопреки всему, всегда буду с тобой и никогда не окажусь предавшим тылом. Я тебя не виню, я говорил тебе это, когда чувства улеглись. Ты же сам всегда говоришь, что волки не предают и не лгут, потому что благородные животные. — Это мы придумали сами. — И что? — Черты его лица сглаживаются, когда Сережа-таки отпивает несколько глотков воды, оторвав ладони от его лица и обхватив ими стакан. — Сереж, я тебя после этого ни разу не заставил сомневаться в себе... Как только я смог, я тебя вытащил. И я знаю, что твоей вины в произошедшем мало. И ты это знаешь. Но ты не можешь побороть свои эмоции в порыве. Сереж, я тебя не виню. Не виню. Слышишь? — Мгм. — Ну куда я денусь от тебя, Сереж? Нам с тобой, как там любят говорить, по судьбе вместе надо быть. Эти все Сатурны в Марсе или что там еще... В общем, если не вместе, то никак. — Как ты можешь так думать после того, как я тебя чуть не...? Олег закрывает теплой ладонью его приоткрытые губы, выпрямляется, забирает из его рук стакан, бесшумно ставит его на стол и, двинувшийся ближе, зарывается пальцами в его рыжие, беспорядочно лежащие пряди. Пальцы его перебирают волосы у корней, и Сережа подставляет затылок наклоном головы, пока неуверенно и отчего-то неловко обнимает его пояс. Сейчас ему становится стыдно за очередной срыв, будто кто-то может поругать его за это, и первые несколько минут он все ждет какого-нибудь порицания исключительно подсознательно, но Олег только гладит его голову. Ничего не говорит, не вспоминает, не бросается в уверения, просто остается рядом. Неловкость и стыд испаряются, не способные к борьбе против самого Олега Волкова, и Сережа поднимается со стула, обнимает его вдоль позвоночника и шумно, еще взволнованно дышит на ухо. — Олег, прости, что... — Серый, ну елки-палки, уже же поговорили... — Нет-нет. — Он качает головой, отодвигаясь, чтобы посмотреть глаза в глаза. — Прости, что я ночью вот это все... — Да нормально. — Олег вовремя замолкает, отвлеченный новой порцией крепких объятий, потому что фразу «Привык уже» Сережа бы не вынес. Простил ли его Олег? Конечно, он же любит его. Но забыл ли? Нет, не забыл. Не забыл ни боль, ни душевную рану. Ничего не забыл, но простил, потому что Сережа — единственное, что рождает смысл в его поганой, поразительно безумной жизни. И без Сережи его бы уже не было в живых, конечно же, и они оба это осознают отлично, на твердую «пятерку». Простил, потому что Сережу он любил, любит и будет любить, потому что между ними есть нечто большее, чем любовь. Они срослись еще в детском доме, как деревья, которые из-за близости сплетаются ветвями и корнями, и те пять пуль ранили не только его. Они ранили еще и Сережу, потому что если одно из деревьев чахнет или оказывается под рычащей пилой, то второе быстро стареет и погибает следом. А всепрощение — это выбор каждого. Олег выбирает прощать Сереже все самое болезненное, потому что их связь теснее многих других связей, потому что они друг без друга уже не представляют жизни. У него на это есть силы, а главное — он способен это сделать с чистым сердцем и ноющими только на погоду шрамами. Олег Волков это делает со всепоглощением, потому что он Олег Волков. Это остаточная причина. Другие могут и не прощать, припоминать в ссорах и уходить, а он прощает, ведь он Олег Волков, а прощать нужно Сережу, дорогого сердцу, любимого и родного.