Verbera ventorum

Я одержим тобой. Иногда это хуже демонов, потому что чревато. Вчера на дежурстве я на одно мгновение утерял дыхание – а всё потому, что на краткий миг вспомнил о тебе и о твоей миссии в Киото, где, по слухам, завёлся особенно опасный выродок – и Генья, всадив в демона всю обойму, оглядел меня с таким сочувствием и жалостью… Что с тобой, братан? А я в ответ лишь бурчу, куда ему пойти, и иссекаю поверженного монстра в лапшу, хотя он и так уже распадается в пыль: мщу за твои пустые глаза, на надменность на твоей прелестной физиономии. Я живу мыслью о тебе. В маленький бордель на окраине Тоттори меня скоро перестанут пускать, и всё из-за лиловых отметин на внутренней стороне ляжек моей случайной подружки. Я просто увидел в очередной раз тебя с Кочо-младшей, и ревность дорисовывает картины вашего – невинного? – дежурства. Почему вы вечно вместе? Шинобу жмётся к тебе пышным бюстом, маленькое тело изнывает под широким сестринским хаори. Томиока-сан, не заглянем в этот рёкан на минутку? Ну или просто в лесной чащобе: кто вас там увидит, кроме случайного демона, которого ты убьёшь, даже не переведя дыхание после близости… Я немножко нелюбезно обошёлся с юдзё, представляя ненавистные ноги Бабочки, скрестившиеся на твоей узкой пояснице, и это закончилось вызовом "мадам". Вышибала улетел собирать свои вышибленные зубы, но несколько увесистых монет настроили бандершу на мирный лад, и всё закончилось хорошо. Приходите к нам ещё, господин Шиназугава, Неко будет очень рада увидеть вас снова, не правда ли, Неко? Не правда ли? – И та вымученно кивает, сжав припухшие губы в окружении двух синяков по углам, там, где я грубо надавил ей на челюсти. Я болен тобой. Долгий ночной путь, ветви в лицо, дальний хохот ёкаев – и я у твоего поместья: ворота заперты, а я благословляю этот замо’к, и эти секции забора, и жаркий летний воздух над твоим домом. Что тебе снится, проклятье моё? Твоё тайное прошлое, от которого синий взгляд так печален, что я проклинаю древних богов за невозможность изменить линейность бытия? Я бы стёр эту печаль ценой своей жизни, отдал бы и Генью, и бессмертие души – но днём я просто прошёл мимо, сквозь зубы прошипев о чванливом засранце, и край половинчатого хаори, скользнув по моей голой руке, ошпарил её как огнём… Я бесстыдно ласкаю себя, привалившись плечом к калитке, думая о твоём худощавом, но крепком теле, и о том, как ты отказался отправиться в горячие источники вместе со всеми другими столпами – уже в источнике я злобно вышутил тебя, моля небеса, чтобы бурлящие воды скрыли мой стояк, зародившийся моментально, едва я произнёс твоё имя… Я вытираю испачканную руку прямо об калитку: это всё тебе, Гию, возьми мои соки, требуху, больной мозг… Я шагаю прочь, уже пошатываясь от горя и слабости, и сваливаюсь на опушке, чтобы доспать эту чёртову ночь – с мыслью о тебе, приди в мои сны, искуситель, дай мне услады хотя бы до рассвета. Я схожу по тебе с ума.Иногда дома мне нравится доводить Генью. – Эй, мелкий, кто у нас самый красивый из всех столпов? – Мицури? – Ну, она недурна… а из парней? – Братан, нахуя это? – Давай отвечай. – Узуи? – Блядь, а ещё? – Ну… Хашибира? – Это не столп, давай ещё всех мидзуното перечислим… Генья хмурится, не понимая, что я хочу, но перечисляет всех – и я в предвкушении, чувствуя, что сейчас фурином прозвенят семь заветных букв. И… ты нахуя его назвал? Знаешь же, что я его не выношу! Ебать этого урода, как он заколебал своим унылым видом! И я скрываюсь за дверью уборной, потому что хуй уже по лбу бьёт, и в ушах звучит ненавистный колокольчик: Томиока, Томиока, Томиока. Я знаю о потере Сабито – и это чертовски грустная штука, на самом деле, – но иногда… да, чёрт дери, я поддаюсь сентиментальности и представляю себя, поверженного демонами, у изножья проклятой горы. Я подох за тебя, истекаю кровью, и гаснущее сознание рвётся в эмпиреи, держась на грешной земле лишь переплетением наших трясущихся пальцев. Санеми, говоришь ты, и синие глаза текут слезами, Санеми, не уходи! Ты наклоняешься проверить моё дыхание, моя отлетающая душа касается твоих дрожащих губ – и я плачу, наконец, даю волю слезам, распускаю этот ненавистный тугой клубок, который не дает сказать тебе всё, душит любовью и ненавистью, заставляет алкать и стыдиться… И я умираю. А, нет, я не умру. Моё чутьё обострено, и Книга судеб не сокрыта от меня. Я знал, что потеряю семью, знаю, что потеряю Генью – но из дальних далей приносится откровение, что мы выживем в великой битве; на счастье или беду, но боги продлят наши дни. И, устав от прогулки среди могил, мы тихо сядем в закусочной, храня молчание о тайном, и я вновь погружусь в свой шаткий рай, понятливо усмехаясь краткости земного бытия, вдыхая в общем-то нелюбимый мной запах лосося с редькой, со снисходительной улыбкой поглядывая, как ты держишь палочки неумелой левой рукой…