Эрик

      По тесной келье бродили тени и неясно было, возникали ли они сами по себе, или были следствием трепещущего пламени свечей. Никто бы не стал выяснять, ведь единственное живое существо в этом царстве теней было поглощено своими мыслями. На мрачном лице мужчины поминутно отражались то скорбь, то гнев, а то черты его смягчались, принимая выражение невероятной нежности. В такие мгновения он шептал тонкими губами некое имя, призванное, подобно заклинанию, прогнать от него ночных призраков. Мужчина был лыс и худ, его длинные пальцы нервно скребли по столу, как будто переворачивали страницы незримой рукописи. То был архидьякон Жозасский Клод Фролло, застигнутый в минуту глубокого душевного потрясения. Уже больше полугода им неотступно владела одна и та же мысль, горькая, несчастная, приводившая его в отчаяние.       За терзаниями священника пустыми глазницами наблюдал желтоватый череп, который покоился на стопке книг. Архидьякон вздыхал и пламя свечей вновь начинало трепетать, рисуя на стенах кельи неясные силуэты. Клод рассеянно принялся следить за тенями и вскоре его воспалённый уставший мозг придал им черты знакомых ему людей. Вот пляшущая цыганка с белой козочкой, можно было заметить, как быстро мелькают её маленькие ножки, заставляя девушку делать изящные долгие прыжки, перескакивая со стены на стену. А эта тень напоминала Квазимодо, который ковыляет вслед за своим другом и защитником. Клод зажмурился, ему хотелось снова уловить силуэт прелестной цыганки. Вот она, его несчастная любовь! Погибель души его! Он понимал, что погибает, слишком много было сделано ошибок! Она ведь потеряна для него! Сейчас в этот тёмный час Клод ясно понял: из его затеи с посещением темницы вряд ли выйдет толк. Она не простит! Сердце поняло это раньше загнанного в угол разума.       С отчаянной мольбой Клод воззрился на череп. Говорят, он принадлежал одному из тех норманнов, что во времена Людовика Третьего пришли осаждать Париж. Такую легенду состряпал тот подозрительный книготорговец, что продал Клоду несколько алхимических манускриптов.       — Возьмите этот превосходный череп! — вкрадчиво заговорил торговец, пожимая хилыми плечами. — Он принадлежал Эрику Краснобровому, норманну, что пытался взять Париж.       — Откуда вам это известно? — спросил холодно архидьякон, бросив долгий взгляд на череп.       — Эрик Краснобровый занимался колдовством, поэтому его товарищи не захотели забирать его и хоронить по своему обычаю, вместо этого они поручили парижанам позаботиться о погребении этого воина, — книготорговец говорил так уверенно, как будто сам был свидетелем тех событий. — Поверьте, этот череп знает множество тайн!       Клод нисколько не купился на россказни ловкача, но ему приглянулся сам череп своей матовостью и оттенком слоновой кости. Имя черепа тоже понравилось архидьякону, приобретя Эрика он словно получил себе нового молчаливого друга. Теперь же, всматриваясь в строгие очертания черепа, архидьякон испытал сожаление.       — После моей смерти никто не узнает, как тебя звали, — произнёс он спокойно, как будто знал, что гибель его близка.       Взяв циркуль, архидьякон осторожно нанёс на темя черепа неровными буквами имя Эрик. Как известно, дальнейшие события развивались для Клода Фролло печально, пророческая мысль о собственной смерти сбылась. Когда новый архидьякон Жозасский вступил в свои права, он с брезгливой суеверностью велел очистить тайную алхимическую келью. Книги передали в библиотеки монастырей, алхимические артефакты сумел заполучить прокурор Шармолю, а два черепа — лошадиный и человеческий — были закопаны в разных местах от греха подальше. Пространство собора Нотр-Дам было очищенно от малейших воспоминаний о суровом архидьяконе, властителе душ Клоде Фролло.       

***

      А что Эрик? Он пролежал мирно в сырой земле на берегу Сены, пережив наводнения, кровавые казни и революцию. Возможно, его бы и дальше Провидение держало подальше от земных треволнений, если бы не лопата, которая, впившись в землю, неосторожно извлекла Эрика.       Череп попал в руки темнолицых и белозубых незнакомцев, сначала они со смехом передавали его друг другу, потом отдали на потеху детям. Эрика очистили от земли, после чего использовали для самых весёлых и малопочтенных игр, например, им перебрасывались босоногие сорванцы, как мячом. Всё закончилось, когда череп попал в руки худого и высокого подростка с закрытым самодельной бумажной маской лицом. Дети с криком разбежались, а юноша остался, сжимая Эрика двумя руками. Он с глубоким волнением всматривался в вечный оскал норманнского колдуна, в черноту его глазниц и выщербленную временем улыбку. Нижняя челюсть у черепа отсутствовала, зато имелась какая-то надпись по верху. Юноша ушёл с Эриком подальше от стоянки цыган и, присев на берегу ленивой Сены, стал пристально изучать находку.       — Эрик, — прочёл необыкновенно красивым голосом незнакомец, после чего ненадолго умолк. — Ты ведь совсем как я! — воскликнул он, снимая одной рукой маску.       Если бы покойный Эрик мог видеть то, что скрывала маска, то он, должно быть, возопил от ужаса. Но смерть сделала колдуна достаточно лояльным, чтобы не обращать внимания на такую мелочь, как ужасающая наружность юноши. Лицо его как будто было ещё одной маской, но более зловещей, чем обыкновенная. В страшной личине карнавального дьявола или грешника сквозила бесспорная искусственность, которая словно говорила зрителю: «Это неправда! Всё не по-настоящему!» Ведь как ловко ни расписывай или ни придавай маске уродство, она оставляет за собой право быть артефактом, творением человеческих рук. Но лицо юноши было настоящим! По очертаниям оно походило на всё тот же череп, только обтянутый желтоватой кожей. Глаза в чёрных провалах глазниц горели золотистым светом, увидев их, никто бы не остался равнодушен! На месте носа имелся небольшой красноватый бугорок, столь нелепый, что казался очередной жестокой насмешкой природы над одним из своих творений. Серые бугристые губы, или подобие таковых, не смыкались, оставляя обнажёнными крепкие белые зубы. Юноша не лгал, когда говорил, что они с Эриком похожи — да, их сходство было глубоким и бесспорным.       Ещё раз посмотрев на Эрика, юноша разразился долгим и безрадостным смехом, и будь норманнский колдун в состоянии, он бы припомнил, что точно так же звучал перед смертью далёкий архидьякон Жозасский Клод Фролло. Возможно, эта аналогия заставила бы Эрика содрогнуться, если бы ещё немного плоти оставалось на нём. Отсмеявшись, юноша вновь скрыл лицо под маской, прижал череп к груди и вернулся в стан цыган. По его просьбе ему дали лопату, с которой он куда-то ушёл. Юноша похоронил череп достаточно глубоко, чтобы его отныне никто не мог потревожить. Покончив с погребением, молодой человек вернулся к цыганам и, прямо обращаясь к баро, громко заявил:       — Называйте меня Эрик! Отныне я — Эрик.       Никто ему не возражал. Если бы этот живой мертвец не приносил столько денег, его бы не стали терпеть. Но, ввиду его бесспорной полезности, цыганский герцог, возможно, потомок Матиаса Хунгади Спикали, лишь пригладил жидкую бородёнку и ответил фальцетом:       — Как скажешь, Эрик!