Ordinary

Same day, different POV — Ким Доён, я смотрю, тебе скучно? Могу двойку поставить, станет весело, — как всегда, шутливая учительница географии подошла к унылому Доёну, одиноко игравшему в игру на телефоне. Краем уха уловив обращение к себе, он рефлекторно резко отложил телефон. — Да шучу же, не боись! У меня будет к тебе просьба, — невозмутимо продолжала преподавательница, легонько, по-дружески потрепав волосы ученика. — Принеси журнал из учительской, пожалуйста. Доён поднялся и нехотя побрёл в сторону учительской. Шёл медленно, рассматривая каждый сантиметр паркета школьного коридора, чтобы убить эти несколько последних мучительных минут до звонка. Услышав заветный звонок, оповещающий о конце последнего урока, Доён ускорил шаг, и до класса он дошёл уже почти бегом. Положив журнал на учительский стол, парень окинул взглядом класс и увидел, что ни Чону, ни его вещей уже не было. Подумав, что такой уровень обиды – это уже слишком, Доён схватил свой рюкзак и хотел было уже пуститься вдогонку за Чону, как вдруг раздался знакомый голос. — Надеюсь, это Вы так торопитесь на репетицию вальса? Доён обернулся и снова увидел того самого незнакомца модельной внешности и не смог скрыть своей досады. Весь остальной класс тоже тоже был не очень уж рад задержке в школе. — С нетерпением жду вас в актовом зале, — заявил Ким Кибом и вышел. Ничего не оставалось делать, кроме как повиноваться. Началась репетиция; сначала всеобщее настроение было слегка унылое, но постепенно все вовлекались в процесс. Кибом знал толк в постановке выступлений и взялся за руководство шестью парами, не забывая необъяснимым образом делать атмосферу как можно более непринуждённой. Некомфортно было лишь Доёну, который, хоть и был встревожен и обижен побегом Чону, чувствовал себя виноватым перед ним из-за того, что его поставили с одноклассницей по имени Ким Тэён и ему пришлось взять её за талию и за руку. Мысли его были далеко не о том, как правильно сделать следующее движение или какой ногой делать шаг, так что он очень много ошибался. Доён очнулся от резкой боли в ноге. Тэён, разозлившись, что есть силы наступила на неё пяткой. Жгучая боль тут же стала распространяться по всей ступне до самых кончиков пальцев, и Доён, всё ещё держа Тэён за руку, в бессилии согнулся. — Что ты творишь?! Хватит наступать мне на ноги! — возмутилась она и победно ухмыльнулась, видя столь болезненную реакцию на свой откровенно грубый жест. Однако ухмылка эта тут же исчезла с лица, а из груди вырвался пронзительный вскрик – Доён, сам того не заметив, что есть силы сжал запястье девушки, чтобы хоть как-нибудь заглушить свою боль. После этого высокочастотного вопля болевой импульс ударил и в голову, и рука Доёна тут же отпустила хрупкое запястье Тэён. "К чёрту всё это", — пронеслось в голове. Доён схватил рюкзак и выбежал прочь из актового зала. Тем временем все остальные, включая учителя Кима, остановились и тихо наблюдали за происходящим, уставившись на Тэён. — Да пошёл ты! — её гневный возглас эхом разнёсся по просторному актовому залу, и воцарилось неловкое молчание. Девушка, повернувшись ко всем и разминая пострадавшее запястье, чуть тише добавила, как бы оправдываясь: — Странный тип. Ким Кибом невозмутимо обратился к парню, сидевшему поодаль: — Бён, кажется, для тебя нашлась пара. Тэён была абсолютно не готова к такому повороту событий. Бэкхён же, нехотя подняв голову и увидев, что его парой будет девушка, давно ему симпатизировавшая, заметно повеселел и резво подошёл к ней. Он будто и не видел тех злобных взглядов, что она бросала на него, сетуя на Доёна, на Ким Кибома, на судьбу и на то, что Бэкхён был настолько для неё противен. — Ну же, мальчики, кладём правую руку на талию своей прелестной одноклассницы, —воодушевлённо приказывал преподаватель. — Вы просто посмотрите, какие у вас великолепные партнёрши! Каждая по-своему прекрасна. Левой рукой нежно берём её ладонь... Руки Бэкхёна были холодны и на ощупь походили на нечто желеобразное. Тэён хотелось деться куда угодно, лишь бы не держать его за руку; спустя мгновение она почувствовала, как вторая, казавшаяся ей противной, рука ложится на её талию, и даже через толстовку она чувствовала этот неприятный холод. — Как вам не стыдно так обращаться с девушками?! — Кибом тем временем постепенно терял терпение. — Это же леди, хрупкие создания, а вы их так берёте! Понежней, понежней... Однако у Бэкхёна плохо получалось следовать его указаниям: как только включилась музыка, он стал так напряжён и сконцентрирован на движениях, что сам не заметил, как сильно сжал руку Тэён, которая и так совсем недавно пострадала. Сама же Тэён пыталась удержаться от огромного желания жестоко избить парня за его никчёмность, бесполезность, неповоротливость и будто нарочное внушение настолько сильной неприязни. Шли мучительные минуты. Зацикленная вальсовая музыка всё так же невозмутимо продолжала играть из мощных колонок, начиная потихоньку действовать на нервы, а бедный одиннадцатый класс всё так же продолжал предпринимать жалкие попытки двигаться в правильном направлении и не врезаться друг в друга. Конечно, все эти попытки пока были плачевными, но Тэён казалось, что у неё самый что ни на есть бездарный партнёр, а остальным девчонкам непременно повезло больше. Как только затихла музыка, девушка сразу высвободилась из мёртвой хватки одноклассника и отшатнулась на некоторое расстояние. — Терпеть тебя не могу, — прошипела она и, прихватив сумку, вышла из зала, и снова воцарилось молчание. — Что-то ребятки нервные какие-то сегодня, — пожал плечами учитель Ким. — Она правильно поняла – уже можно уходить, так что вы свободны. Первое, что сделал Доён после того, как в непонятной спешке покинул территорию школы – проверил, не перезванивал ли Чону и, получив отрицательный ответ на свои надежды, написал ему несколько сообщений. Затем он поспешил на поиски парня, решив начать их с его квартиры, дорогу к которой он, казалось, запомнил на всю жизнь. Дверь в подъезд была открыта и подпёрта камнем, так что Доён легко проник в подъезд, наполненный воспоминаниями. Лифт не работал, так что пришлось подниматься пешком на четвёртый этаж; казалось, чуть ли не каждое окно и чуть ли не каждая стена с кое-где потёртой краской цвета индиго рассказывали какие-то свои истории, и Доён невольно предался воспоминаниям... *** — Пересидим пока здесь, — сказал Чону, ведя за руку дрожащего от холода Доёна. Дойдя до третьего этажа, он остановился и с жалостью посмотрел на до нитки промокшего парня, который просто плёлся за ним. — Зачем же ты так легко оделся... Попробую согреть тебя, — тихонько сказал Чону и обнял Доёна, прижимая к себе его холодное, мокрое тело. — Не было б мамы дома, мы бы смогли зайти ко мне, прости... Доён лёгким движением подтолкнул Чону к стене и сомкнулся с ним в поцелуе; на лице последнего появилась лёгкая ухмылка, ведь он находил забавным то, что Доён даже в таком состоянии не забывал про свой любимый приём. Теперь они, казалось, были ещё ближе; Доён перестал дрожать, а его действия, поначалу робкие от дрожи, стали более твёрдыми и настойчивыми. Бледности и след простыл, вместо неё щёки налились румянцем, который был ему страшно к лицу, делая его похожим на тех самых мальчиков из японских мультсериалов. Румянец этот Чону, конечно, увидел лишь когда оба отстранились друг от друга на небольшое расстояние, и увиденное заставило его расплыться в довольной улыбке. — Вижу, тебе уже совсем не холодно. В этом подъезде было мало чего весёлого и увлекательного. Наоборот, даже пейзаж за старыми, пыльными, давно никем не мытыми окнами не впечатлял: небо закрывали тёмные тучи, из которых лил проливной майский дождь. Подъезд не был оснащён хорошим освещением, так что на один пролёт выше на потолке красовалась одинокая лампочка, которая, правда, светила вполне исправно. И всё же во всём этом Доён иногда находил нечто особенное, романтичное; так было всегда, если рядом с ним был Чону, которого он любил так безудержно сильно и не боялся этого показывать, всегда получая одобрительную ухмылку на все проявления своей пылкой любви. Доён расхаживал туда-сюда по крошечному лестничному пролёту, пока Чону раздобыл имеющийся рядом стул и с некоторой опаской сел на него, но тут же расслабился и лишь наблюдал за своим парнем, легко читая его мечтательное выражение. Внезапно блуждающий взгляд Доёна остановился на чём-то конкретном: это были небольшие надписи на стене, нацарапанные чёрными маркерами и сливающиеся с тёмно-синей краской. Это были надписи каких-то парочек, которые тоже по каким-то причинам проводили время в этом подъезде с не очень приветливой атмосферой. Вдруг Доён достал свой рюкзак и начал рыться в нём, пока не нашёл зелёный перманентный маркер, после чего снова подошёл к стене и на белой её половине, чтоб было заметно, оставил простенькую надпись "Ч+Д". Чону с улыбкой наблюдал за столь миловидной картиной, а затем сказал: — Доёни, иди ко мне. И Доёни пошёл, с радостью пошёл; он опустился на колени Чону и обнял его за шею, пока не послышался треск и оба не оказались на полу. Это было настолько неожиданно и быстро, что они даже не сразу поняли, что случилось. Секунду спустя Доён залился смехом, а Чону улыбнулся, в следующий момент сморщившись от пронизывающей боли в спине. На лице Доёна проскользнуло беспокойство, и он помог Чону встать с обломков бедного стула. — Не ушибся? — Кто тут шумит? — на лестничной клетке показалась женщина в аккуратном, изящном халате. В своих ухоженных руках она держала пачку сигарет и красную зажигалку. — Это мы, мам, — отвечал Чону, видя, как с этими словами недоумение на лице Доёна исчезло так же быстро, как и появилось. — Это мой друг и одноклассник Доён, о котором я тебе рассказывал. Лишь тогда женщина, подобно многим другим матерям, не видящая никого и ничего, кроме собственного чада, перевела взгляд на "друга" своего сына. И пускай Доён не был её сыном, но он выглядел таким растерянным, беспомощным и в то же время милым, что пробудил даже к себе её материнский инстинкт. Своим зорким, но заботливым взглядом она тут же заметила его влажную одежду и испытавшие в тот день нелёгкую судьбу некогда светлые кеды, внутри которых наверняка сухого места не осталось; мокрые, беспорядочные чёрные волосы, ниспадающие и частично прилипшие к лицу; всё ещё залитые румянцем щёки, и румянец этот уже был похож на лихорадочный. — Зачем же вы?.. Сколько же вы здесь просидели, почему внутрь не заходите? — обеспокоенная мать, тут же забыв, зачем выходила из квартиры, приглашающе открыла её дверь. — Ты просто никогда не разрешала водить друзей... — пробормотал Чону, входя в квартиру следом за Доёном. Захлопнув дверь, женщина тут же потрогала лоб Доёна и, констатировав у него жар, тут же принялась суетиться. В тот вечер он был окружён заботой, горячим чаем с вкусным печеньем, ароматом мёда, тёплым пледом и крепкими объятиями Чону, а в душе царил покой и тихая радость тому, что всё так хорошо обернулось... *** Несмотря на неугасаемую надежду на то, что ещё ничего не закончилось, всё-таки больно было смотреть на эту скромную надпись, прокручивать в голове события, которые будто бы происходили так давно и, казалось, не имели теперь ничего общего с действительностью. Сам не понимая зачем, Доён провёл пальцами по надписи, словно проверяя, не сотрётся ли. Но маркер засох уже давно, и теперь эта непонятная чужим глазам надпись останется здесь, пока будет существовать этот дом, этот подъезд, эта стена. Доёну не хотелось вспоминать то, что было после того, как его радушно приняли тогда, так что продолжил подниматься. И вот он снова у этих дверей. У дверей, которые ему когда-то с такой готовностью и гостеприимством открыли; казалось бы, чего ему бояться? Однако страх был, и он то ли топтал, то ли рвал в клочья всю решимость парня и его желание отыскать Чону, разобраться во всём и снова с чувством полного облегчения и умиротворения устало упасть в его объятия. Вспомнив и заново осознав, насколько сильно это желание, парень решился позвонить в дверь. Однако его страх, как назло, подтвердился: в дверях стояла не та ласковая, добрая женщина, не мать Чону, а его отец, в котором, в отличие от матери, не было ни капли добродушия, по крайней мере, во внешнем виде; хотя Доён в тот самый день, что вспоминал так часто, убедился, что этот угрожающий внешний облик полностью отражал и характер мужчины. Он открыл дверь и устремил на парня такой взгляд, что последнему тут же захотелось тихо извиниться и со всех ног помчаться вниз по лестнице. — Что ты вылупился на меня своими глупыми глазками? — нетерпеливо спросил мужчина. — Быстрее говори, что тебе нужно. Скажи спасибо, что я сразу не захлопнул дверь перед твоей поганой рожей. Доён сделал глубокий вдох и, запинаясь, сумел промямлить: — Вы не знаете... Где может быть Чону? Выражение лица мужчины из насмешливо-презрительного начало становиться разгневанным: — Ты ещё смеешь у меня спрашивать? Делать мне больше нечего, только давать извращенцам координаты своего сына! С мгновение помедлив, отец всё же сказал: — Не знаю я, где твой Чону. Да и не твой он! Я не вмешиваюсь в то, где и с кем он там ходит днями, взрослый уже. К вечеру вернётся, наверное, но тебе сообщать не буду. А теперь иди отсюда подальше, чтоб ноги твоей здесь больше не было! — Чону тоже любит меня! — выпалил Доён, уже увереннее, и тут же пожалел об этом. — Я сказал, уходи, а то по лестнице кубарем полетишь! — рявкнул мужчина, уже замахиваясь, и вот тогда парень помчался вниз по лестнице и вылетел из подъезда. С минуту он стоял в замешательстве, не зная, где теперь искать Чону. Всё ещё не в силах полностью отойти от того, что только что пережил, он опустился на лавочку у соседнего подъезда, и как бы ему того ни не хотелось, а память всё равно крутила злосчастную плёнку того дня, но теперь она показывала воспоминания не из самых приятных – то, что Доён пытался не вспоминать; то, что он перекрывал мыслями о том, какими крепкими были в тот день объятия Чону, какая добрая у него мама, какой вкусный был чай и какой тёплый был плед. Но после того, как парень снова увидел того, из-за кого тот день стал просто ужасным, негативные мысли снова доверху заполнили его голову, и он почувствовал себя бессильным. Свежий образ человека, который был самым настоящим олицетворением жестокости в глазах Доёна, заново пробудил и освежил воспоминания, что спали поверхностным сном где-то в глубине души. И всё же его смогла отвлечь мысль о том, что Чону всё ещё не найден и где его искать, было непонятно. Бедняга даже не знал, с чего начинать: город большой, а его парень мог быть где угодно. Приняв решение идти, куда глаза глядят, Доён встал на ноги, но тут же всем телом прочувствовал, насколько был истощён. Инстинкт самосохранения говорил ему прекратить поиски и просто пойти домой – всё-таки гарантии того, что его возлюбленный в опасности, не было. Может, он просто решил пошутить? В последний раз оглянувшись на дом Чону, Доён взял телефон и, увидев, что его предыдущие сообщения любимому даже не просмотрены, невольно начал волноваться снова. Парень нервно написал ещё несколько сообщений; после этого, пытаясь успокоить своё мутноватое сознание необоснованными надеждами, он побрёл домой. Ему не хотелось думать, что в этих надеждах ему опереться абсолютно не на что, и больше всего ему нравилась версия о том, что это всё просто дурацкая идея для шутки. Сейчас просто хотелось слепо поверить во что-то более-менее хорошее, дойти до своей квартиры, утонуть в своей мягкой кровати и, провалившись в глубокий сон, выпасть из реальности минут так на шестьсот-девятьсот.