Child-Eating Mother

      Десять.       Десять дней, как Саша уже не живёт с Лёшей. Десять дней, как Саша не отвечает на сообщения и звонки. Десять дней, как Саша прячется от Лёши всякий раз, когда тот подходит. Десять дней, как Лёша ничего не понимает.       Всё вернулось обратно? Обратно, как было зимой? Он снова должен боятся каждого шороха с крыши, бежать туда, в надежде, что он не увидит там своего парня? А парень-ли он теперь вообще?       Лёша боялся. Всё ведь было хорошо. Вот они, лежат вместе на кровати, обзывая друг друга, но всё равно обнимаясь, редко целуя друг друга в лицо. Вот они, смотрят новое аниме, которое нашёл Лёша лишь-бы не смотреть эту Магичку уже, пока в руках Саши мирно лежит Мони, едя капустный лист. Вот они, пьют чай на кухне, пока папа Лёши в очередной раз заводит шарманку про свою любимую и обожаемую машину, пока под смех парней тётя Мария лишь закатывает глаза, пытаясь вытолкнуть своего мужа из кухни, чтобы дать ещё больше пространства парням. Чтобы те могли любить друг друга хоть на чуть-чуть дольше.       И это тоже продолжалось всего десять дней. Всего десять дней прожили они в спокойствие.       Всякий раз, когда нервный Лёша ловил Сашу в очередном пустом коридоре, тот как всегда мило улыбался, чмокал в щёку и говорил 'Всё в порядке'.       Всё в порядке, а как же.       Нет, не всё в порядке. С того дня, как Сашу нашли его родители, с того дня, как у Саши опять начали появляться бинты, пластыри и повязки по всему его телу, и он знал, что в этот раз все увечья не наносил себе сам Саша, было понятно, что всё не в порядке.       Он хотел его спасти, хотел его найти, укрыть собой от всех бед этого мира и просто обнять, не отпуская.       Но Саша запретил. Запретил даже подходить к нему, запретил трогать его, запретил говорить с ним. Потому что 'его родители тронут и Лёшу самого, а он этого не хотел'. Жертвуя собой, забывая про себя. Забывая про чувства Лёши.       А Лёша понимал, что так просто это не закончится.       Это уже не закончится крышей. Это закончится чем-то более страшным. И он боялся ещё больше, ведь обычно его чуйка не подводит.       И поэтому он хотел найти Сашу раньше, чем что либо случится. ***       Двадцать.       Двадцать дней с последнего разговора. Двадцать дней с последнего прикосновения. Двадцать дней с последнего поцелуя.       Ночи опять стали холодными. Мони опять грустит, смотря в окно. А двухместная кровать стала до жути большой. Лёша ненавидел себя за то, как сильно влюбился в какого-то там парня, что выше него на почти двадцать сантиметров, с волосами, как у Рапунцель и до жути красивыми тёмно-серыми глазами. Ему не хватало его объятия, ему не хватало простых держаний за руки или смеха. Папа Лёши уже был готов идти рубить Сашу пополам, мол 'Ну смотри, что он с нашим сыном сделал!' - а мама Лёши лишь молчала и винила себя. Если бы не рассказала родителям Саши, если бы просто придержала свой язык за зубами...       И Лёша бы винил свою маму, но не мог. Она не виновата, это всё родители Саши. Даже если Саша обещал, что всё будет хорошо.       Родителей-то Саша контролировать не мог.

…

      — Саш, ты точно уверен, что всё будет в порядке? — как-то раз спросил Лёша, пока делал очередное задание по математике. Комната была наполнена тихой музыкой и таким же тихом напеванием Саши, что листал Тик Ток в телефоне Лёши, смотря рандомные видео про очередное аниме или 'Спроси у своих друзей кто ты из...'       — Ну, Лёша, сколько раз я уже говорил? — Саша сказал его обычным спокойным голосом и, быстро кинув телефон на подушку, подошёл к Лёше, обнимая того сзади и целуя его макушку. — Конечно будет, солнце ты моё. А теперь убирай математику и пошли гулять.       Очередной смех заполнил комнату и звуки маленьких поцелуев продолжались всего ничего. Одной рукой Лёша выключил настольную лампу и под тихие шутки Саши они пошли в коридор. Почему бы и не погулять в десять вечера? Уже почти лето, как никак.       Жаль, что именно в этот день он больше не обнимет Сашу, как прежде.       Жаль, что именно в этот день их поймали родители Саши.

…

      Жаль, что Лёша больше не может сдерживать свои слёзы.       После очередного дня без ничего, кроме мелких подглядываний издалека за Сашей, кроме нервных взглядов в сторону от Саши, лишь бы на Лёшу не смотреть, и его полностью забинтованной руки он ничего не получил.       И Лёша опять плачет. Он просто хочет, чтобы он был счастлив. Чтобы Саша был счастлив. Чтобы больше никто и никогда не испытывал боли. Такой боли. Боли от бездействия, боли от того, что близкий тебе человек больше не улыбается, что его кто-то ранит, бьёт, не любит. Что тот даже не пытается просить помощи.       Это жестоко, это больно и страшно. Лёша устал. Лёша хотел спокойствия. Он не хотел возвращаться в те дни. Он хотел счастья.       Он хотел прекратить слёзы. ***       Тридцать дней.       Тридцать дней, как он не видел Сашу.       Просто не видел. Его нигде нет. Ни в колледже, ни на улице, ни на крыше, ни на кладбище. Хотя бы где-то. Он просто пропал. Провалился сквозь землю, он не знал, где он. Он не видел его месяц. Он не видел своего ёбанного парня месяц, а тот даже не собирался отвечать или читать.       Он был зол на мир, родителей Саши, своих родителей, учителей, докторов, простых работников, себя и в конце концов - Сашу. Он не понимал, и уже будто бы не хотел.       Простых слов о том, где Саша, как Саша, жив ли Саша. Он хотел знать только это. Но ему никто не поможет его найти. Полиция не разрешит, не начнёт расследование, мол просто друг. Проверку не проведут, родители тихие, как будто в рот воды набрали. И только Лёша сходит с ума. Он уже не может. Ему нужно просто...       Уведомление.       Телефон поднимается со стола со скоростью света. Он уже давно поставил отдельный звук на сообщение. И это точно было оно.       Блять.       Просто незнакомый номер. Очередной спам.       Он уже хотел швырнуть телефон об стенку. Он не верил самому себе, он не верил в то, что так просто изменился из-за какой-то пропажи своего любимого человека. Он не верил тому, что уже называл пропажу Саши 'какой-то', хоть она и не была таковой.       А потом он увидел сообщение.

'Улица.######### №7. Квартира 36. 2:30. Придёшь, увидишь его.'

      У Лёши подкосились ноги. Он знал, про кого идёт речь. Он понимал, что про Сашу. Он понимал, что тут что-то нечисто. Что он не хочет идти. Что ему надо идти. Что он пожалеет.       Но он пойдёт. Будем честны, он сам боится. Но такое желание увидеть Сашу его пугает. ***       2:27.       Всего три минуты до того, как он постучится в эту старую дверь, деревянную и покрытую царапинами. Он не верил, что это может быть дверью в реальный дом. Он всё ещё надеялся, что Сашу просто похитили, сейчас попросят выкуп и отпустят, и будут они жить долго и счастливо. Он не верил, что его Саша мог жить тут. А за самой дверью было слишком тихо, только какой-то тихий звук то-ли газовой плиты, то-ли поломанного телевизора. Ни то, ни другое не давали каких либо надежд.       До этого он погладил Мони на удачу, ничего не сказал родителям и убежал. Он надеялся на хороший конец. Потому что до этого всегда был только он.       2:30.       Все три минуты он просто размышлял, пялил в часы на телефоне и молился. Мысленно, но от всего сердца. Он вздохнул и постучал в дверь, ведь звонка не было. Всего через пару секунд дверь открыл низенький мужчина, с ростом Лёши. От него несло перегаром, а на руках была... Это была кровь?       Лёшу передёрнуло, а руки затряслись. Он с детства боялся крови, своей и чужой. Он стоял в ступоре пока тот мужчина засмеялся во весь голос. А после Лёшу за шкирку затащили внутрь, затыкая рот рукой. Кровь была свежей.       Лёшу почти вырвало. Что происходит? Почему? Как? Зачем? Чем он заслужил? Что он сделал?       Как его затащили в коридор, что уже пропах плесенью, из кухни выходит такая же невысокая женщина с большим ножом-топором. 'Ну всё, вот и мой конец,' подумал Лёша. Он сразу понял, что это родители Саши. Саша описывал их ему, а они выглядели в точности как по описанию. Только более уставшие. И более безумные. И позвали они его, чтоб убить. Он был уверен. Потому что если бы не он, то их сын не был бы геем.       — А вот и тот, кто сделал из нас Псалмопевца Давида , — сказала мать Саши. На её лице милая, но до боли холодная улыбка. А на ноже ещё больше крови. Лёша чувствовал, как теряет сознание. Ноги болят, сердце болит. А родителям Саши только в радость. Они взяли его под руки, и потащили на кухню. А кухня маленькая, лишь с одной лампочкой и бурлящей водой в кастрюле. Кто-то готовит в такое время?       Лёша почти терял сознание. Но потом его глаза резко открылись, а к его рту подступила рвота. Ноги задрожали и он упал на пол. И его вырвало, а из глаз потекли слёзы.       Перед ним лежал Саша. На полу, весь в крови. У него не было одной руки и двух ног. Ноги лежали на стульях рядом, с половиной руки, а вторая часть определённо была в кастрюле. Запах крови заполнил кухню, а та лужа уже почти добиралась до самого Лёши и его рвоты. Саша не двигался, будто не дышал, будто уже мёртв. На его руке, что всё ещё была при нём, не было двух пальцев, и раны уже потихоньку затягивались. Лёша подозревал, но не верил. Не верил, что родители могут такое сделать с сыном. Даже ненавидя его больше настоящего Сатаны. Он видел, что части тела отрезали только недавно, он видел мелкие крошки костей, он видел кости, он видел кровь, мясо и мышцы.       Его трясло уже полностью, из глаз лились слёзы как ненормальные. Эти монстры, эти уже не родители... Эти две Сатаны. Они сделали это с Сашей. Они изуродовали, пытали, убили Сашу из-за чего? Из-за того, что он встречался с Лёшей? Из-за того, что он был не виноват в том, что его ёбанная мамашка изменила? Из-за того, что тоже хотел быть счастлив?       И тут голова Саши медленно повернулась. До этого он даже звука или вдоха не издал. Его родители молчали пока своими томными глазами, наполненные болью и полностью красные пытались хоть что-то увидеть сквозь слёзы. А потом он увидел Лёшу. И он заплакал ещё больше. И Лёша тоже. Сквозь себя он пытался пододвинуться к Саше, он только успел тронуть Сашу за его окровавленную кофту, как отец семейства силой оттолкнул Лёшу в стену, пока мать подошла к Саше.       — ...Не трогай его. Прошу... Только не его, — Саша пробормотал хриплым голосом, пытаясь дотянуться до Лёши, моля и плача. А Лёша мог только наблюдать, как к Саше приближается тот нож.       А потом сцена, что Лёша не забудет никогда. Нож, тот, которым разрезают замороженное мясо, использовали как пилу, медленно, громко и грязно отпиливая голову Саши. А Саша уже и не кричал. Ему уже не было больно, и страшно не было. А Лёша пытался позвать Сашу, пытался кричать, но ему заткнули рот кровавым полотенцем. Лёша хотел опять блевать, но уже всё вышло из него в первый раз.       И так продолжалось долгих минуты три. Мать Саши упорно отрезала голову, пока отец Саши лишь смеялся. Будто это какое-то шоу. Будто страдание мальчиков стоило того. А потом голова Саши отпала и немного откатилась к Лёше. Тот пытался кричать, слёзы заполнили его глаза с новой силой. Его любимый человек мёртв, расчленён на его глазах его собственными родителями. А им было нормально. Им было хорошо. Они были счастливы.       Ведь они избавились от Измены.       Избавились от Саши.       И избавятся от Лёши. Если не убийством, так тем, что он больше никогда не забудет этого. Это будет преследовать его в кошмарах, наяву, в грустные и весёлые моменты. Лицо Саши и его голова.       Лёша не помнил, как его усадили на стул, полностью покрытый кровью, сбросив отрезанные ноги на пол к телу Саши. Как голову Саши положили в холодильник, открыли ему глаза и заставили смотреть прям в лицо Лёше. Ведь никто и не планировал закрывать холодильник.       Лёша уже не чувствовал ничего. Он не понимал зачем. Он не понимал для чего они сделали это с его любимым. Он просто хотел быть счастлив. Они хотели.       Всего через пару минут на тарелке перед ним лежал кусок мяса, не до конца отваренный, пропитанный кровью. Отец Саши подошёл к Лёше сзади, пока мать Саши спустилась вниз, продолжая расчленивать тело собственного сына, звуки ломающихся костей и крови заполнили кухню по новой, пока она говорила как заклинание. — ...Он был нашей Геенной . Он наш грех. Он наша Измена. Мы должны исполнить кару Божью. Бог нас наказал, и мы должны съесть плоть его , — повторяла она раз за разом, звуки костей, мяса, разрывающихся мышц становились всё громче и громче пока отец смотрел на Лёшу. На его лице улыбка. Он взял кусок мяса в свои руки и всунул в рот Лёши, заставляя того подавиться и плакать ещё больше.       — А ты, мальчик мой, — прошептал отец, запихивая глубже в глотку мясо Саши, — согрешил не меньше нас. Так ну же, съешь своего возлюбленного! Вы же хотели быть вместе навсегда!       Лёша плакал, но ему пришлось проглотить. Он съел мясо человека. Мясо его Саши. Его почти вырвало, но отец Саши подставил руку, не давая. Лёша жалел о том, что он пришёл. Он хотел, чтобы это закончилось. Чтоб лучше и его убили вслед за Сашей. Он не хотел этого. Не так.       Перемолотые кости сына станут для матери пудрой для выпечки. Крики и слёзы сына и его любовника станут колыбелью для отца. Вкус мяса и голова любимого из холодильника станет кошмаром для Лёши.       Кровь течёт изо рта, теперь родители Саши сидят напротив, едя мяса сына. А Лёша молится. Молится, чтобы его убили. Чтобы он забыл обо всём. Чтобы вернул время вспять, не шёл с Сашей на прогулку. Чтобы этого всего никогда и не происходило. Чтобы они были счастливы. Счастливы вместе и на всегда.       Но сейчас происходил пир на троих из четвёртого. Ридель избавились от своего Сатаны. Лёша потерял своего Ангела. Ольге и Сергею было вкусно, они даже переговаривали что-то. Они не ссорились, пихали в Лёшу очередной кусок мяса, пока кровь медленно переставала вытекать из частей тела Саши.       2:37. Время, когда умер Саша. 2:40, когда его голова отсоединилась от тела с громким звуком удара об пол. 2:47 когда Лёша проглотил первый кусок Саши.       Всего за десять минут эта кухня потеряла весь свет от той единственной лампы, все звуки, что наполняли её, так же исчезли. Всю надежду, что до последнего питал мальчик, что думал, что сможет спасти Сашу. Ночь, что по настоящему убила его. Их двоих.       Все были счастливы. Настолько, что Лёша хотел подавиться и умереть.       Его страдания не закончатся. Никогда.