Записки бедного крокодила

Ты - розовый рассвет, ты - Ночи сумрак черный; Все тело в трепете, всю душу полнит гул, - Я вопию к тебе, мой бог, мой Вельзевул! Одержимый. Цветы зла. Шарль Бодлер. Кто изваял тебя из темноты ночной, Какой туземный Фауст, исчадие саванны? Ты пахнешь мускусом и табаком Гаванны, Полуночи дитя, мой идол роковой. Ни опиум, ни хмель соперничать с тобой Не смеют, демон мой; ты - край обетованный, Где горестных моих желаний караваны К колодцам глаз твоих идут на водопой. SED NON SATIATA*. Цветы зла. Шарль Бодлер *Но ненасытившаяся (лат.). Дорогой, Игорь Анатольевич, готов хоть двадцать раз взойти на эшафот (и каждый раз, думая, что последний), ну ни разу из этих двадцати выходов не признаюсь, что тот, кто обращался в поисках «природных аномалий» и тот, кто так бесстыдно врал в глаза мне – все это было лишь каким-то умопомешательством, замыканием, иллюзией у меня голове… Знаете ли, что? когда в голове протекают иллюзии, которыми можно спокойно любоваться, не выходя из дома, и которые имеют пассивный характер – это одно. Но когда "иллюзия" начинает врать тебе в глаза – это уже либо дикая фантазия (коей меня обделила природа), либо не иллюзия. Вы же не можете сказать, что я иллюзия? и, прежде всего, потому, что видите во мне вечную склонность к вранью. Что отличает человека от обезьяны? наверное, тоже самое, что и отличает человека от иллюзии - неизбежная тяга к вранью. Иллюзии не врут – они просто не знают что они иллюзии. Я вру, значит, я не иллюзия. Но ради Бога, я Вас уверяю, строгий скептик и враг всего мистического и неверного реалиям жизни, Игорь Анатольевич, обращаюсь к Вам как человек практический к человеку очень практическому. Я ни на каплю Ваших намерений и достаточно убедительных теорий никогда не смог бы Вам поверить. Вы - не иллюзия, а значит, имеете такую же тягу врать, как и я (хотя, мне незачем это делать, ведь я пытаюсь добиться правды, просто недоверие – самое неприятное, что может быть между заключенным и надсмотрщиком). Я могу назвать статуэтку с двумя некрасивыми дельфинами из какого-то пластмассового, но достаточно тяжелого металла «орехоколкой», ибо она, правда, похожа на орехокол; я могу назвать господина Бухло назойливым (если не приставучим), даже себя я могу, обозначить как невезучего, ведь попасть именно к Вам, такому строгому и пронзительному человеку в руки является самым большим невезением. Но назвать пустоту Лейлой я не в силах. 1. Двенадцать лет, упорно прожитых в городе, были слиты подобно испачканной дерьмом бумаге, уже не годившейся для повторного использования. На этой самой бумаге было все то неприятное, что составляло мою городскую жизнь, но уже привычное и даже полюбившееся. Я проживал на четвертом этаже пошарканной хрущевки с высокими потолками и "картонными" стенами и никогда не прекращал забывать, что нахожусь в центре событий своего подъезда. Ведь этим центром, видимо, я и являлся. Дом-2 мог бы позавидовать, тем громким скандалам с шипением и налитыми лицами, что творились между моим грузинским соседом Гариком и его женой Машенькой, имеющей не менее горячую кровь в жилах, и той утренней субботней вибрации никогда не заканчивающегося ремонта над головой, что не может дать почувствовать ни одно телешоу. Пенсионер – побирушник, так вежливо проводящий людей по своему пенсионному в метро за плату, следил за своим спокойствием и часто долбился именно в мою стену, хотя все скандалы и ремонт только проходили через нее. С нетерпением и злобой он бил по батареям, тем самым, еще раз доказывая, что не сдох от безделья, одиночества и старческой тоски. Я даже его полюбил и думал, где возьму еще такого шумного, но безобидного соседа. Точнее сказать, думал, а не будет ли хуже, если тот умрет? Я был даже удостоен чести, предоставленной вечно завышающим цену арендодателем, быть владельцем уже такого изживающего себя вида как "холодильник из форточки", занимательно свесившего свою попку за окном (который компенсировал мне отсутствие под подоконником свободного пространства «хрущевского холодильника»). Я ощущал маленькое счастье, доставая оттуда пиво или пельмени, охлажденные на улице, как будто чувствуя, что только что сходил в магазин, при этом не выходя из дома. И даже сейчас мне кажется, что сытная порция шаурмы в сырном лаваше, съеденная по дороге на работу, отдавала именно приятной утреней изжогой до самого конца рабочего дня. Но, так же как и остатки переваренной шаурмы, мое городское существование оказалось на ненужной мягонькой бумажке, которая легко рвалась и расползалась в мутной водице сомнений о бесполезно прожитой жизни. Мне было двадцать один, когда я, закончив институт, окончательно поселился в Москве, сняв квартирку и найдя достаточно удобное место работы. Тогда счастье грозило перелиться за край тарелки. Но тарелка оказалась не глубока, мне нужно было немного, чтобы поддерживать свои неменяющиеся надежды в тонусе. Счастье накатывало волной, при преодоление нового "жизненного" шага: выполнение плана продаж, премия, новое знакомство, свидание с девушкой, опять знакомство, снова свидание и премия (во всех смыслах). Постоянное движение, бодрость и удовольствие. И что же? Я плюнул и поехал в деревню к матери. Надоело, так надоело. Осточертело все. И ведь надо же быть таким дураком, жить и не понимать, что все творившееся в жизни, идет по кругу. Я так и остался неженатым, ибо все девушки, с которыми имел встречи, были либо ветреными, либо не далекими, либо проститутками. Самостоятельно развернувшийся на иной жизненный путь, я искал спокойствия, может быть любовь, которая даже как простое существительное из шести букв только сейчас так легко выходит из-под ручки. Раньше это слово было лишь совокупностью привязанности и уважения, удобства партнера, с которым вместе строишь домашний уют (этакий мутуализм, какой можно наблюдать между кошкой и человеком, основанный на взаимном эгоизме). В целом любовь была выгодна в условиях одиночества, была выгодна в любых условиях, но любовью не являлась. Я искал в жизни чего-то родного, того, что могло бы утешить, заинтересовать, вылечить, того, чему можно отдаться целиком, не боясь потерь ни материальных, ни моральных, что даже с самым печальным исходом захотелось бы повторить снова. Как неистинный, но приближающийся к нему, городской житель, я боялся деревни. Хотя и провел все свое достаточно веселое детство с лазанием по деревьям, ловлей тритонов из пруда, в котором будто влажные спины лохнесских чудовищ, торчали шины, поднимающиеся над мутной гладью. Был и расплавленный на костре свинец (добываемый из радиатора), который переливали в различные формочки, а тот моментально остывал и превращался в грязно серебристый кусок железа. Курение в кустах (привычка к которому у меня, к удивлению, не выработалась в городе) и девчонки в страшненьких одежонках, еще тогда странные создания, которые и сейчас остаются для меня непонятными. "Речка, небо голубое - это все мое, родное!"(1) – мог бы сказать я с радостью, по идее обрадованный встречей с родной деревней, наконец, вылезая из салона душного и грязного автобуса после полутора часов езды на этом достойном экспонате выставки изживающих свой век предметов. Но, однако ж не сказал. Наверное, потому, что мне пришлось протрястись до этого еще три с хвостиком часа на не менее грязной и душной электричке. Хотя небо оказалось голубым до ужаса, речки не обнаружилось (тот ручеек мне по колено, оставшийся от некогда достаточно бурного потока, тащащего с невообразимой силой на дно ребятишек, мелел еще больше с каждым годом), а запах родного испарился, как душок жареной курицы, когда чуть приоткрывают форточку зимой. Меня неприветливо встретили плохо обработанные сотки картошки, деревянный одноэтажный домик с облупившейся зеленой краской и стандартной табличкой "Дом хорошего содержания"; пустая будка и мать – меланхоличка со вздернутым, округлым, как помятая алюминиевая пуговица, носиком, с мутными плаксивыми глазами, большой, если не громадной грудью и тучностью, развивающей жалость и доброту к этому человеку, и к сожалению (ее), только не во мне. Она взвалила на мои плечи, размягченные и опущенные городским климатом, небольшое, но назойливое хозяйство. К тому же у нее оказался целый букет болезней, включая астму (до крови в кашле), из-за чего она лежала весь день и стонала, пока я копал, собирал, мыл. Моя мать оказалась на редкость эгоистичной и хитрой женщиной. В то время, когда я приезжал на несколько дней в деревню раз… в месяц или в три...месяца, она накрывала на стол и улыбалась улыбкой полной достаточно хорошо сохранившихся зубов, делала все так, чтобы следующий мой визит был более ранним и длительным. Меня все устраивало, я отдыхал и уезжал со спокойной душой. Но стоило мне окончательно поселиться в ее доме, отдых стал удручающей работой. Деревня, в которой я жил когда-то (не стоит упоминать ее название, чтобы не давать повода своей растущей ностальгии), находилась на перепутье между густым хвойно-смешанным лесом с кабанами и зайцами, частенько снующими через дорогу. И городской цивилизацией, с не менее умными кабанами и такими же проворными зайцами, правда, охота, на которых не осуществлялась в отличие от лесных жителей. Немногочисленнее охотники могли побеспокоить их в период с середины осени до ранней зимы (хотя эти сроки были достаточно резиновыми и могли расширяться). Лишенный многих городских удобств, я унывал. Как непривыкшему, мне показалось, что так нельзя жить, в принципе и, что хуже быть и не может. Например, единственный магазин работал с восьми до восьми, при том, еще закрываясь на обед и не работая в выходные (и лучше даже не упоминать о скудном его ассортименте). Мой быт являл собой довольно убогое зрелище отшельнической жизни от остальной цивилизации (хотя о чем я говорю? если прекрасно знаю еще несколько таких запущенных деревень, в которых живут различной степени родства мои тети и дяди, многочисленные (как водиться) двоюродные и троюродные братья и сестра). Ни школы, ни тем более детского сада (да и кто вообще хотел воспитывать детей в такой запущенной глуши?) не было. Молодежи, живущей здесь - в восьмидесяти километрах от хотя бы паршивого населенного пункта со школой, было достаточно трудно добираться на четыре раза в день ходящем автобусе до места обучения. Да и что это была за молодежь? готовая улизнуть при любом предоставленном случае из родной деревни: несколько двенадцатилетних мальчиков в синих спортивных костюмах с вечно измазанными грязью штанами, ходящих спокойно в резиновых сапогах среди лета (поскольку маленьких прудиков, разбросанных по всей деревни хватало для игр). И Светочка, шестнадцатилетняя избалованная вниманием особь, представительница женского пола в молодом его проявлении, богато использовавшая на своем лице всю гамму дешевой косметики и, отчего, всегда странно смотревшаяся с тенями цвета голубой водоэмульсионки на веках и краснющей помадой на губах. В особо унылую пору из-за отсутствия клуба, вся молодежь собиралась в стенах одного заброшенного дома, омытого изнутри и снаружи испражнениями котов, собак, а также пьяниц, и зажимала Светочку в свои теплые юные объятья, впрочем, которая может быть привыкла к такому обращению. Если уж говорить об остальном составе деревни, то в него входили в большинстве своем бабки и дедки, живущие на привозимую им соцработниками пенсию; пятидести – шестидесятилетние некрасивые располневшие тетки с широкими лицами и толстыми, как у новорожденных, щеками; поджарые и высушенные со стянутой на лбу и обвисшей вокруг глаз кожей дядьки – алкоголики, работающие на диванном заводе (особняком стоящим между городом и нашей деревней) неизвестно кем. Ну, и конечно, не обходилось ни без приятных исключений в виде друга детства не спившегося (что очень могло бы грозить ему), изредка приезжавшего в деревню; нескольких одиноких, может и не совсем молодых, но приятных на вид женщин в возрасте от тридцати до сорока пяти лет. Был еще электрик, но, несмотря на его веселый нрав, с ним я общаться боялся, поскольку поговаривали, что по-пьяни он мог в силу своей веселости не хило шибануть собеседника по голове (отчего некоторые после случайно уроненного слова в его адрес и не правильно понятого им же, попали в больницу). Я могу назвать главную проблему взаимоотношений в этой деревни (что из-за немногочисленности и близкого, если не вплотную примыкающего жилья людей, как бы не просто давало повод, а заставляло следить друг за другом). Эта проблема являла собой маленькую, но жгучую занозу, все глубже продирающуюся в неискушенных зрелищами и событиями умах деревенских людей, которые создали целую сложно понимаемую сеть со множеством нюансов и загагулинок. Со множеством хитрых уловок, при том совершенно плоских и странных на взгляд человека, не входящего в данную сеть. Эта проблема состояла в том, что из-за отсутствия более или менее интересных событий, из-за общей угнетающей и скучной обстановки, жители нашей деревни, может не все (но большинство), давно перетр*х*вшиеся между собой, выясняли отношения, давали советы, делились опытом, достаточно смешным и неудивительным, а так же ссорились, влюблялись, бранились, кидались тяжелыми вещами… и конечно спивались. А те, кто еще не перетр*х*лся или не спился, распускали сплетни (хотя о чем я? их все распускали, просто, чья жизнь непосредственно была затронута этими сплетнями, распускали сплетни про самих сплетников менее правдивые, более мстительные и очевидные деревенским в своей неправде, совершенно неинтересные, отчего распространявшиеся не больше, чем на тройку-тройку ушей). Сомнительные, но острые слухи в нашей небольшой деревушке часто приобретали мистический характер. Вообще, это забавно выглядело, вроде и легко было проверить, но никто не проверял; вроде и легко было отстраниться от всей этой системы, но никто не отстранялся, а наоборот все больше всасывался (сеть слухов затягивалась и затягивала людей, а они в свою очередь покорно ее расширяли, одновременно уплотняя). И все это происходило от банального безделья, отсутствия хоть каких-либо нормальных интересов и социальных мероприятий, которые появлению этих интересов поспособствовали бы, поэтому сплетни и оказывались приятной отдушиной в жаркий день. Увы, и я их не избежал, хотя и старался игнорировать все те слухи, что обо мне ходили. 2. Итак, переехав в деревню к матери я не избежал внимания деревенских, которые смотрели на меня словно марсиане на космонавта, прилетевшего с земли и поселившегося среди них. Я не избежал попытки спаивания, но и не поддался, поскольку не то, чтобы не пил, а брезговал пить самогон, водку и прочий высокоградусный, не особо дорогой алкоголь в компании таких забулдыг. Меня подкашивала гордость перед этими далеко не простодушными жителями. Моя самооценка протестовала, и почему-то убежденность в том, что я лучше других, не хотела проходить. Хотя чувство стыда перед таким, может быть, и обоснованным выводом иногда мучило мою совесть. Все же честность, некоторая смиряющая доброта заставляли продолжать жить в этом изживающем себя месте. Я всегда знал, что не стоит недооценивать даже самую маленькую сумеречную деревушку, затерянную на окраине современной жизни. Деревни не исчезают просто так. Они могут стоять долгие десятилетия на грани вымирания; разваливаясь, отмирая по частям, все же эти инвалиды будут продолжать жить. Поскольку всегда найдутся люди, готовые остаться навсегда в таком месте. Я просто хотел спокойствия, но встретил самую настоящую мыльную оперу, с довольно зрелыми актерами, которые несколько переигрывали в силу отсутствия таланта. Эти натянутые, как только что постиранный носок, надетый на раздувшиеся от ходьбы пальцы, отношения доставляли много неприятностей, особенно тем, кто к ним не относился. Толстые тетьки/бабки облепили меня со всех сторон и кудахтали, пытаясь внушить какие-то невнятные сплетни. Худые дядьки тащили "за компанию". Молодежь с интересом расспрашивала (и я с удовольствием отвечал только этим ребятишкам, которые впрочем, скоро потеряли этот интерес ко мне). Я не знал, до этого как часто случаются гости в доме у матери, но подозревал, что не так часто, как до моего окончательного переезда. Со стабильной периодичностью кто-нибудь приходил и собирался поженить меня, если не на себе, то хотя бы на своей "одинокой, но очень симпатичной и спокойной, ждущей дочери", лет так под сорок семь, проживающей в городе. На тот момент мне было тридцать три, и я только осваивался, еще ни к чему не был готов и не предполагал так быстро строить серьезных отношений. Не собирался бросаться на первую предложенную мне кандидатуру и резво уходить в омут, не оценив хорошо будущую ситуацию. Не собирался, но невольно втягивался. Деревня оказалась болотом, которое засасывало с головой, и через два года меня уже нельзя было вытащить из этой трясины даже самым мощным подъемником. Моя проблема состояла в том, что при не особой почтительности к матери, ругань с которой, каждый день возрастала, я все же искал женщин похожих на нее: в любом симпатичном личике стараясь усмотреть тот самый носик, похожий на помятую алюминиевую пуговку. Имея серьезные предрассудки к блондинкам, и испытывая к ним нехорошее чувство презрения, я предпочитал именно этот тип женщин с умертвллеными перекисью волосами, иногда сверкающими до неприличия желтизной. Я просто не мог относиться однозначно к девушкам именно с крашенными светлыми волосами. Моя мать всегда говорила, что краситься именно светлой краской, потому что та предоставляет обладательнице выжженных волос возможность не мыть голову на протяжении целых пяти дней. Сальность, которую обычно имеют обладательницы темной шевелюры, не беспокоит сухие светлые волосы достаточно долгое время. Поэтому сколько я ее знал, она всегда была блондинкой, и всегда с чистой головой. Прозрачные голубые глаза, с каждым годом становящиеся более мутными и заплывшими, жидкие светленькие бровки, почти не видимые глазу, круглое лицо со смешным, но симпатичным маленьким подбородком, похожим на неровную овсяную печенюшку, торчащую из тыквообразного овала головы (если смотреть в анфас). Все это я раньше искал и в других женщинах. Я был в плену у какого-то комплекса, которому любой даже безграмотный психолог мог бы найти объяснение. Вот почему все случившееся, заставившее начать меня это записывать, я искренне считаю, если не спасением, то хотя бы избавлением от прежних стереотипов. Ведь у Лейлы не было голубых глаз и светлых волос, у нее вообще не было волос (лишь маленький острый ершик на синей черепушке). И этот, как лужа смоляная, взгляд… Я приобщался, я вливался, и, несмотря на все то отторжение, которое чувствовал вокруг; сам не замечая, уже начинал по-другому мыслить. Одновременно испытывая непреодолимую гадливость к деревенскому племени. Когда внешний мир не соответствует миру внутреннему, то сильный мир отвергает более слабый. Так и произошло. Внутреннее мое состояние отрыгивало внешний чуждый мир. Вокруг меня тихо образовывался кокон, состоящий из странных представлений и фантазий, презрением к окружающему, мерзости особенно к некоторым представителям местной фауны, которые, по-моему мнению, были просто сбродом, изживающих самих себя. И весь этот кипучий и жидкий взрывоопасный состав охлаждался мыслями о том, что все же я делаю что-то неправильное, что нельзя осуждать людей и, что я стал ярко выраженным эгоистом, слишком возомнившим о себе, и поэтому не являющемся кем-то особенным. Моя мать, от которой мне и передалось это отчуждение (отнюдь не выработанное городом, а скорее развитое им до больной остроты), сама предпочитала тишину и покой, ненавидя сплетни, чуть скрашивающие ее невзрачную жизнь. Она сказала, что если уж я не собираюсь помогать ей по хозяйству, то пускай хоть начну работать, принося деньги в дом. Тогда я еще не был уверен, что брошу хозяйство, но она своим хитрым глазом уже видела, что ее сын все чаще опускает руки, предпочитая картошке телевизор. И пристроила меня к старику Макару (имя которого на самом деле мне не было известно, но фамилия, судя по прозвищу, была Макаров). Этот восьмидесятилетний дед был воплощением долголетия, невиданной стойкости, силы, здоровья и высокой любвиабильности к слабому полу. Я подозревал, что когда тот был помоложе, возможно, прыгал на все, что двигалось и не успело убежать. Но в его лета физическое ощущение все более заменялось на эстетическое. Поскольку влечение оставалось, а возможность давно увяла и опустилась как съеженный стручок гороха. Макар всячески старался компенсировать себе потерянное самовыражение охотой, хотя и не переставал заниматься лапанием толстых теток (может быть Светочки, ведь кто его знает) и отпусканием пошлых шуток. Грязь, полная юмора так и лилась с его больших багровых, как сургуч губ развратника, которых он имел неприятную привычку облизывать, рассказывая очередной похабный анекдот, отчего те всегда были обветрены и шершавы. Многие полагают, что юношеский токсикоз – это страшная вещь, но скорее всего те, кто не встречался с токсикозом старческим. Юноши более расчетливы в своих действиях, и оттого зачастую их поведение сдержанно боязнью спугнуть возможную удачу. Что же касается деда Макара, то он был уверен в своей удаче (даже скорее самоуверен); его старческая мужская рука была сильной, она била по задницам не успевших отскочить дам, с такой ловкостью, что складки жира под одеждой сотрясались и вибрировали как плотный пудинг. Имея когда-то очень давно любовную связь с моей матерью (превратившуюся в какой-то неправдоподобный флирт) и отсутствие тех, кто мог бы ему помогать в работе, дед Макар с суровой миной на лице принял меня к себе в работники. Он полагал, что городской житель, хотя и может быть очень придирчивым, но все же меньше ворующим, чем остальные претенденты на роль помощника егеря. Его бизнес заключался в том, что Макар сдавал в аренду ружья и собак приезжим охотникам, за деньги показывал тропы. Не имея ни лицензии для охоты (у всех, кто приезжал таковая должна была иметься с собой), ни каких либо построек для размещения клиентов, Макар договаривался с некоторыми деревенскими и те за умеренную плату с радостью ютили у себя охотничков ни на чем не обремененный отдых. Эта была сложная система со множеством взяток и преобладания желания над законом. Подкормленный участковый закатывал глаза на происходящее, как накормленный ленивый кот на пробегающих мимом него мышей с хозяйским зерном. Макар жил в какой-то тяжеловесной на вид избушке на окраине леса, и моя работа заключалась в том, чтобы убирать его набитый уродливыми чучелами дом, выслушивать пошлости … и делать еще много маленьких противных поручений. Благодаря мне он выравнивал свой прейскурант цен до умерено завышенного, совещаясь всякий раз сколько можно потребовать с того или иного клиента. И знаете, приходили довольно богатые люди, поэтому я подозревал, что Макаров мог бы выстроить себе еще две такие избушки. Куда он прятал свои деньги, одному ему было известно. Но я не жаловался, мне доставался достаточно приличный кусок, особенно за осенний сезон. За весну и лето Макар не платил, поскольку экономил и приглашал меня, только в период бурной работы, когда приезжали охотники. Он старался, по возможности обходиться без помощника и тянул до последнего. Все более удаляясь от общества меня окружающего, я замыкался. И через два года жизни в деревне, интерес ко мне, может быть, и не упал, но явно из милостивого и радушного отношения начал принимать форму ненависти, презрения, непонимания. У нас формировалась взаимность: они презирали меня, я – их. И, кажется, нужная гармония восстанавливалась. Мой лучший друг окончательно прекратил посещать свою родную деревню. Наверное, сейчас он проживает в Питере, уже и не помню, как его туда занесло. Мать умерла через три года от астмы, она стала даже на глаз невыносимо тяжелой. Шаркала по всему дому своей тяжелой походкой и кашляла кровью. А я все ждал и боялся, что наступит тот день, когда придется бегать от морга и занимать место на кладбище. И хуже всего, что я опасался не ее смерти или того, что буду делать окончательно оставшись в одиночестве, а того что она умрет в охотничий сезон, когда у меня будет дел невпроворот. Она же, зная какой эгоистичный и холодный сын вырос, так и поступила (умерев в самый пик сезона), чтобы я хоть на секунду почувствовал, если не моральную тяжесть смерти родного человека, то хотя бы физическую, разрываясь между обязательным Макаром и не менее обязательными поминками. Я уже не желал семьи как раньше, когда это желание было хотя и призрачным, но все же ощутимым бременем перед ценностями, вроде заведения жены и ребенка. Я окончательно пропах порочным запахом какого-то всеобщего разрушения. Что бы я ни делал и что бы ни видел, во всем я усматривал скатывание. Будь это спивающиеся люди, ведущие себя медленно к смерти, загнивающая в стенах заброшенного дома молодежь, или человек, бизнесмен, о миллионах и роскошном особняке, которого беспрестанно судачили по телевизору. "И он опускается, даже если его жизнь будет безгорестной, он все равно скатиться. Если не физически, то морально". В жизни каждого человека можно усмотреть подъемы и спуски, черные и белые полосы. Но почему-то я всегда видел только скатывание, только черноту. Подъем являлся всего лишь маленьким бугорком, который можно было случайно принять за улучшение в жизни, а белые полосы оказывались нарисованными мелом на черной поверхности. Эти меловые крошки так легко было сдуть. Таким образом, я видел, что внезапное счастье, радость, жизнь, идущая в гору, являли собой всего лишь препятствие на пути к разрушению, окончательной смерти - той единственной цели, которой неизбежно будет сопутствовать сначала старение, а потом - забытье. Нет, я не считал разрушение, скатывание каким-то горем или болячкой, несчастьем человека. Я считал это естественным процессом, мысли о котором угнетали и еще больше ставили на путь разрушения. Чем больше я думал, что моя жизнь куда-то катиться, тем больше разочаровывался и тяжело вздыхал. А глядя, что все люди идут к такому же концу, но не понимают этого, сопротивляются, мне было завидно и обидно. Могу представить, куда бы я мог скатиться, думая так. Лейла хотя и не разрушила этого мифа в моей голове, но показала другую его сторону. А именно – наслаждение на пути к скатыванию. Я катился, но наслаждался вместе с ней. Я прекрасно знал, что все могло закончиться быстрее, чем, если бы я поддался естественному процессу разрушения, с медленным и долгим отмиранием общечеловеческих ценностей. Человека, живущего одним днем, сложнее всего остановить, ведь он не смотрит в будущее. Я шел с закрытыми глазами, не видя скатывания, но ощущая холодную руку Лейлы, ведущую меня вниз. 3. Мое сознание, истерзанное за два года тяжелыми и неприятными допросами, ночами в холодной камере, унизительным следствием и судом; мои мысли, выбеленные, как простыня едкой хлоркой, уколами и таблетками с разжижающими мышление веществами сделали хрупкой и непрочной ткань воспоминаний, которая расползлась и треснула по шву, по той самой линии, что некогда освещала мне образ Лейлы. Благодаря усердному внешнему вмешательству я начинал теряться, бродить в трех соснах и, находя все новые тропы, возвращался на забытые старые. Ее образ медленно приобрел совсем другую интерпретацию: неправильную, более желанную. Я смотрю сейчас на произошедшее по- другому, нежели, когда, события происходили еще несколько лет назад. Там, где были жестокость, эгоизм и равнодушие, вдруг появилась доброта, милосердие, какое-то приятное снисхождение. Но после больного отлива мути в голове, начинаю вспоминать, что все же она была более плотоядной. Помню, что она делала всегда именно то, чего делать не стоило бы, что рождало в душе страх перед будущим. Никогда не желая избавиться от Лейлы, я все же подумывал приобрести какой-нибудь действенный транквилизатор. И как же мне писать о прошедшем, если я вижу Лейлу нежной маленькой эгоисткой? хотя припоминаю, как искал в магазине газовый баллончик, чтобы защитить себя от ее острых зубов. И, прежде всего, я виню во всем этом не какое-либо помешательство, после которого мое сознание само отрезвилось и выкинуло всю ненужную для нормальных умственных процессов информацию, а скорее наоборот, насильственное вмешательство, при котором и потерялись многие частицы памяти: избиения, таблетки, ну и, конечно же, Вас, дорогой Игорь Анатольевич, сокол мой ясный. Если Вы все же дочитаете до этого места, не вскипев еще с первых строк, то знайте, сейчас я перекладываю вину на Вас и только на Вас. Мне больше некого ненавидеть. Вы постоянно пытаетесь сбить меня с истинной цели, не верите, ищите объяснение и выводите на ложный путь. И как ни печально, я сворачиваю на него, начиная верить Вам, ощущая себя полным идиотом, когда рассказываю эту историю. Лучше писать, чтобы ни кто не мог укрепить родившиеся во мне сомнения – а сам я их буду уничтожать, анализируя и обосновывая все со мной приключившееся с логической точки зрения. Сейчас я уже не тот наполненный презрением ко всем мешок злобы и недоверия. Я - слабый размягченный таблетками и оскорблениями индивид с мутными глазами и туманом в голове. Но, если уж я замечаю, что образ Лейлы в моей голове мне самому кажется подозрительно ровным, более или менее ясным, законченным, округленным мечтами до какого-то определенного типа, то, возможно, еще не все потеряно. Она всегда была полна хитрых загадок, хищных недомолвок, пугающего спокойствия и холодного отношения к тому, что ее не интересовало. Лейла была странной, непонятной. Ее характер представлялся взболтанной морской водой, частицы которой, то ровно ложились на дно, то вздымались вверх. Сейчас же она стакан с прозрачной водой, и как бы я не старался его трясти, ничего не всплывает наружу. Три года назад, я наверняка, расшифровал бы эти частицы по-своему, а не кротко, как сейчас, смирился с тем, что просто не понимаю их, принимая это непонимание как должное; тогда я понимал и стремился понять, правда, теперь тайна этого шифра, видимо, стерлась из моей выбеленной памяти и, видимо, навсегда. Я нахожусь среди таких же унылых расплывшихся лиц. И оттого, что мое поведение схоже с их поведением, и их безумство тоже отдает правдой, мне становиться противно, презрение вновь возвращается, а я чувствую как падаю все глубже. Но Лейла уже не ведет меня за руку, подтачивая острые края кризиса, для лучшего скатывания, поэтому я вынужден биться о скалы и испытывать непреодолимый зуд набить Вам морду, Игорь Анатольевич. 4. Начало четвертого года жизни в деревне было тяжелым. Я разваливался, как разваливаюсь сейчас, и даже начал на что-то надеется. Завел себе собаку, которая, являясь чистопородной дворнягой и имея схожесть с немецкой овчаркой: по тем же размерам, по длине морды, по коричнево-грязному цвету и припудренной сверху спины чернотой, не избежала быть названной Рексом (я поддержал ту моду, которая пошла с запуска в России еще в девяностых годах сериала австрийско-германского производства). Это был уже не щенок, а двухлетняя особь, шлявшаяся по округе и иногда навещавшая меня, гоняющаяся за моими курами, которые мельтешили в беспорядке по кинутому на самотек огороду. И распотрошив последнюю из них, пес с удовольствием принял приглашение и заселился в пустующую будку, что было моей благодарностью за освобождение от назойливых кур, которых держал лишь по привычке. Тем самым я поменял одно бремя на другое, которое, возможно, могло затормозить неизбежное скатывание в одиночестве. Интерес к моей личности в деревне, давно уже уменьшившийся и превратившийся в безмолвное презрение, становился равнодушием. И, несмотря на то, что у меня появилась машина, местные жители не беспокоили своими просьбами. Хотя к любому обладателю личного транспорта и относились вежливо, благосклонно, даже с заискиванием, поскольку в критический момент можно было обратиться за тем, чтобы съездить в город. Но сам я мало пользовался машиной, поэтому и катать других не собирался. Просто не хотел ездить на полуразвалившимся и изживающим себя автобусике, прибывающим с хроническим опозданием. Было невыносимо скучно. Рекс весело лаял за окном на забор, за которым жила моя единственная соседка - старая и злая старушка, Крупцова Анна Геннадьевна. Она красила свои седые кудрявые волосы в какой-то фиолетовый оттенок и делала высокую прическу, отчего молодежь звала ее не иначе как Баклажановна. Эта старая зловредная женщина имела плохую привычку высовывать свои мутные глаза из-за деревянного забора и смотреть в мое окно то ли с гримасой отвращения, то ли с выражением неистовой жестокости на сжатых в узел сморщенных губах. Перед началом охотничьего сезона, сулящего много работы и отсутствие всякого времени, я хотел провести последние дни как можно интересней. Невзрачная середина мокрого августа не мешала это сделать. Уже пятый день лил тепленький густой дождик, превращающий дороги в бесформенную скользкую поверхность под ногами, в коричневое засасывающее месиво, похожее на молочный шоколад, размягченный горячей водой. Стоял влажный насыщенный туман, повсюду разливались едкие запахи сырой коры деревьев и только-только начинающий чахнуть травы. Небо казалось последствием извержения вулкана. Рельефное и мускулистое с темно-серыми впадинами и жилами цементного цвета, оно содрогалось в спазмах, грозно рычало и вздувалось. Слипшиеся тучи пыжились, словно плохие мешки, туго набитые зерном. Они опускались все ниже, имея уже возможность вспороть свое толстое и тяжелое брюхо верхушками деревьев. И не смотря на моросящий дождик и унылую обстановку вокруг, я, подбадриваемый хорошей порцией коньяка, собирался идти на пруд, чтобы порыбачить и просто побыть на природе. Мой дом располагался возле леса, на его окраине. Пруд же находился тоже на окраине, достаточно далеко от самой деревни, и кишел зелеными ершиками, серебристыми лещами и плотвой. Деревенские ребятишки периодически приходили туда, чтобы наловить червивой рыбы, которая буквально сама шла в руки, от невозможности опустить вниз собственное раздувшееся брюхо и выдавая себя полоской плавника, лавирующего на поверхности. Но вряд ли я мог кого-нибудь встретить в такую погоду там. Одинокий, теперь я имел возможность выходить куда и когда захочу, не стесняемый ничьими разумными советами. Я собирал с собой хрупкий пластиковый спиннинг за полторы тысячи рублей, но не потому, что не имел денег на лучшее (напротив, у меня был накоплен хороший капитал за время работы на Макара), а потому, что считал, что тому, кому не интересна рыбалка вообще, не стоит изображать из себя заядлого рыболова. Мне хватило бы и палки, к которой привязана леска с крючком, но мне было лень эту палку мастерить. В железное крапчатое ведро упала удобная коробочка со свежими червяками, взятая из-под бывший материной пудры, туда же полетела и початая бутылка не дорогого коньяка. Нацепив на себя неприятно скрипучий резиновый плащ с глубоким капюшоном и резиновые не менее скрипучие сапоги, взяв спиннинг и положив его на плечо, я вышел из дома. Рекс встретил хозяина оглушительным и приветливым лаем. Это был очень добродушный пес, видимо раньше не сталкивавшейся с жестокостью. Тут же я почувствовал скрип чужой двери за забором, и Рекс на своей не слишком длинной цепи, лая, бросился вперед, тем самым выдавая инкогнито Баклажановны, во всю следящей вороньим взглядом за забором. -Здравствуйте! – кинул я забору, и, не ожидая услышать ответа, вышел через высокую калитку. В этот день небо особенно неприветливо опустилось своим рельефом на деревню, будто потолок в и без того маленькой комнате. Как будто что-то над тучами придавило сверху, выпирая огромной плоской окружностью над лесом. Еще одна такая окружность висела недалеко уже над начинающими слободу, домами. Остановившись и разглядывая сей странный феномен, я допивал из бутылки последние капли и чувствовал, как к горлу начинает подкатывать тугой рвотный ком. Меня вытошнило на елку и повалило на землю, резиновый колпак с хрюканьем слетел с головы, а небо на три секунды стало ближе, чем следует. Как поднялся, уже не помню, но страх, который охватил меня за эти три секунды, заставил ползти на корточках обратно домой. Все это время я слышал раскаты и завывания тяжелого ветра у себя в голове. Плоскость, как дно кастрюли опускалось все ниже, полностью скрытое мышцами серых ярких туч, и кажется, туман вокруг стоял не на улице, а у меня перед глазами. Как гладкий поршень, что – то двигалось вниз над лесом, облепленное объемным и неприветливым небом. Оно росло, удлинялось, готовое совокупиться с деревьями, войти внутрь обрамленного колкими верхушками леса. Другая плоскость действовала совсем иначе. Она исчезала над домами, сливалась с тучами. Вгибалась вовнутрь с бурчанием и покатистым звуком, оставляя после себя неглубокую яму радиусом, наверное, с полкилометра, метров семьсот (честно говоря, я не умею определять, какого размера тот или иной предмет вдали, и поэтому все всегда кажется больше, чем было на самом деле). Чем более входила вовнутрь одна плоскость, тем более опускалась другая в лес. И снова меня рвало под раскатистые звуки, и при этом я ужасно боялся, что плоскость может опуститься и на мой дом. Сопровождаемое алкогольным отравлением событие казалось в десять раз ненормальней, чем, скорее всего, было на самом деле. Но тогда это выглядело как наступление судного дня, начало разрушения, когда небесный поршень уже достал до верхушек деревьев и проникал в лес. Мне было дико страшно, что он начнет проламывать деревья, опускаясь. Другая плоскость провалилась, оставив дыру, похожую на обитый изнутри плюшем тубус. Вздрагивая, припоминаю, как полз домой, страшась поршня, двигающегося не только вниз, но и влево, в сторону моего пристанища. Рекс счастливо лаял на забор, а мне было наплевать на старушку. Таким образом, я, возможно, стал очевидцем контакта чего-то неизвестного с землей. Хотя это событие газеты потом все равно переиначили по-своему: так, что поршень, облепленный тучами рельефный столб, упирающийся в лес и дыра в потолке неба, превратились в две типичных летающих тарелки. Но этому событию никто не предал должного значения, его быстро забыли. Я тоже поступил бы так же, сославшись на алкоголь. Но то, что поначалу казалось галлюцинацией распаленного градусом воображения, на самом деле дало толчок к основным событиям. [Дневниковая запись. В обращение Игорю Анатольевичу не входит] 20 октября 20… -Ну, вы же сами, сказали, Николай, что много выпили. И все еще думаете, что увиденное было на самом деле? – скептично смотрел меня Соколов. -А как же газеты? Об этом событии писали как минимум в двух! – отпирался я, сидя на твердой кушетке в его кабинете, понуро опустив голову в холодный плиточный пол с рисунком, который можно встретить только в ванне. Тогда я еще спорил и сопротивлялся, не хитрил, был честен и откровенен, отчего еще больше хотелось переубедить неверующего собеседника. -Что-то не припомню я газет с НЛО. А ведь, знаете, я все-таки читаю местные газеты. И не смог бы пропустить такого. Мне кажется, вы выдумываете что-то. -Должны были быть статьи! -Да не было никаких статей, – отвечал он мне спокойно, со снисходительным тоном. Я поник, и ледяная волна мурашек пробежала по открытым рукам. Игорь Анатольевич смотрел свысока. В своем белом халате, вытянутый как каланча с квадратными очками на сухом длинном носу, он был похож на цаплю, готовую проглотить мелкую лягушку вроде меня. Его недоверчивые темные глаза уж давно вынесли вердикт, но он с гадливым спокойствием предоставлял слово пациенту, поскольку все же это была его работа выслушивать бредни и утихомиривать их, но не разрушать. За это ему и платили деньги (думаю не очень большие). -Прошло столько времени, вы запросто могли забыть! -Такое, вряд ли бы. -Или просто не заметить. Вы же не перечитываете все газеты… -Кто вам сказал? - повел он своей широкой бровью, - я знаю, что тогда было. Вы уже сами все рассказали - непогода и ваше плохое самочувствие. -Я хотел быть откровенным - окончательно злился и приуныл я, понимая, что в таком ключе мы будем спорить и в дальнейшие встречи. 5. Проснувшись на диване в гостиной перед включенным телевизором, я ощущал, как сотня неугомонных чертиков разбивают вазы у меня в голове. Одно ухо потрескивало и болело. Как только я приподнялся, то ощутил резкую колющую боль у виска, будто в голове разбили очередную вазу. Чертики глумились, рычали и выли, только потом я начал узнавать в них собственные мысли: беспорядочные, снующие в разные стороны и очень неразборчивые. Голова болела нестерпимо. К тому же я не помнил, как залез на диван в грязном плаще и, видимо, по привычке нажал на пульт. Хм, я даже закрыл входную дверь на защелку, хотя на четвереньках вряд ли мог до нее достать. Поднявшись на затекших резиновых ногах с рваной дырой на колене, я прошел к холодильнику и подкрепился оттуда небольшой дозой алкоголя. Голова резко отошла, и все вокруг просветлило. Процесс изгнанья чертей был успешно проведен. Нет, я не был алкоголиком, да и вообще пил мало. Просто провожал последние дни отдыха. Не имея привычки бросать начатое дело и оказавшись полностью одетым, я выключил телевизор, махнул на разодранное колено рукой и вышел из дома. Рекс оглушительно и счастливо лаял, порываясь с цепи. -Прости, дружище, я обязательно накормлю тебя, как вернусь. Рекс заскулил, когда я снова вышел за калитку, лишь слегка потрепав его по мокрой от дождика голове. Нетронутый и грязный спиннинг валялся возле елки, где я некогда опорожнял свой желудок, там же молча ждало меня железное перевернутое ведро с пустой бутылкой коньяка под ним и коробкой, наверное, уже испортившихся червяков. Хотя на проверке они оказались вполне годными для небольшой рыбалки. Бутылку я скромно забрал с собой, чтобы затем выбросить ее дома. Погода стала немногим лучше. Небо вновь было мускулистым и рельефным с серыми прожилками, но не бурчало и не раздувалось, вело себя адекватно, просто поливая землю теплым густым дождиком. Резиновые сапоги, ни разу не снятые со вчерашнего дня хлюпали по размытой жидкой дороге, капюшон прихрюкивал на голове, отчего та снова начинала болеть. Мокрый, но довольный, я добрался до пруда и тут же, выбрав свое любимое место в кустах, забросил удочку. Уселся на пень, с удовольствием посматривая на мутную воду и мальков, пытающихся растащить моего червя по маленьким кусочкам. После невыносимого страха наступили спокойствие и удовлетворение, которые, казалось бы, уже ничего не могло нарушить. Из-за общей монотонности густого тумана, стоящего весь день, будто под колпаком, нельзя было определить какое время суток наступило. Утро сливалось с вечером, и только ночь выделялась влажной темной дымкой, в которой даже самый яркий фонарь с тяжестью пробивал свой свет хотя бы на метр. Я справедливо полагал, что вышел еще до обеда, поскольку проспать больше суток ну никак не мог. Но когда уже через полтора часа темные сумерки опустились на пруд, становясь мутнее самой мутной воды, я невольно подумал, что смог преодолеть собственный рекорд по сну. В моем ведре за все это время успели оказаться только две маленькие красновато - серебренные густеры, стесняемые пустой бутылкой. Я хотел поймать еще одну для нечета и все ждал резкого подергивания поплавка, суеверно думая, что вечером клев намного лучше, чем днем. Я все следил за верхушкой поплавка, подрагивающей на ветру, как соломенная тростинка, когда мое внимание нарушил внезапный грохот ведра. От этого я подпрыгнул, и чуть не свалился в воду, упав рядом с местом, где сидел. Уже поднимая голову и опираясь на колючую поверхность пня рукой, я успел разглядеть, как мое ведро, неуклюже пятясь задом, затаилось в кустах, высовывая свою безглазую морду. Я ждал, когда оно полностью скроется из виду, чтобы лишь не корить себя за то, что хотя бы не попытался вернуть непослушное ведро на место. Но цинковая морда не сводила с меня внимания. И естественно я поплелся в кусты, чтобы достать оттуда свою собственность. Морда втянулась в заросли, причмокивая и даже зашипев, когда раздался скрип моего плаща. Тихонько приоткрывая ширму из влажных листьев и веток, я услышал, как припугнул кого-то, заставив сорваться дальше к деревьям. Я поднял ведро, пустая бутылка валялась тут же, а возле нее были рассыпаны ошметки рыбы. Ощупывая в слепую то, что осталось от улова, я понял, что одну из густер сократили до головы, а от второй остались только плавники. Взяв ведро, и с грохотом опустив него бутылку, я вгляделся в тину сумерек. Не удержавшись, я медленно пошел вперед, на большой толстый ствол дерева, куда отпугнул кого-то. Надо мной просто могли подшутить проворные ребятишки. Вокруг было полутемно, рассеянный синий оттенок накрыл собою все растения, небо над головой выделялось яркостью серого цвета, светилось будто фосфор, и отбрасывало это свечения вниз, отчего влажные листья и трава казались блестящими, упругими, как мокрый латекс. На фоне деревьев и кустов, привыкший глаз различил линии движения: кто-то сидел у подножья шершавого толстого дуба впереди, какое-то необычное темное пятно, выдающее себя едва заметными колебаниями, притаилось и выжидало. Дальше все происходило менее обдуманно и оттого гораздо проще. Я, трясущийся от съедающего интереса и в тоже время жутко боящийся, двигался на дуб. Темное пятно, услышав шорохи, зашло за широкий шершавый ствол, обогнув его плавно. Я сделал два больших шага по сочной подстилке, так и чадящей запахом мокрой земли, и случайно поскользнулся на торчащем из нее большом, похожем на червя, корне. Нет, я не завалился совсем, а только выронил ведро, да оперся холодными руками на влажную склизкую траву. Звук разбившейся бутылки заставил кого-то прошуршать и медленно «выплыть» из-за большого ствола. А мое близкое расположение позволило увидеть этот процесс во всей своей красе, заставившей оставаться в течение пяти минут в одной и той же неудобной позиции. В струении одежд мерцающих ее, В скольжении шагов - тугое колебанье Танцующей змеи, когда факир свое Священное над ней бормочет заклинанье.(2) Сначала одна темная тонкая рука с короткими пальчиками, нежно обвивающая шершавую кору дуба, затем мерцающе-влажное, гладкое и неприкрытое ничем плечо, за которым вынырнула и совершенно гладкая, такого же мерцающе-влажного цвета голова с маленькими, похожими на сушеную курагу раковинами ушей. Существо вилось вокруг ствола будто змея, оно, не оборачиваясь всем своим мерцающе-синим беззащитным телом, перекинулось на другую сторону дуба, снова скрывшись за стволом. Это было похоже на капитуляцию, оно сдалось мне и, видимо, не собиралось больше убегать. Я же с прерывистым дыханием, уже почти растекшейся от страха по земле, привстал, не чувствуя собственных ног и мыслей, завернул за ствол дерева, ведомый только монотонным шумом в голове. А там, съежившись от страха, обхватив собственные колени руками, существо сидело на корточках. Полоска хребта выступала на голой спине, череп обтянутый гладкой темной кожей чуть посверкивал от влажности. Как в тумане разглядывая нагое существо, только через несколько минут сообразил, что ему холодно и оно съежившись, трясется. Имея жалость к животным, доброту к тем, кто нуждается в помощи, я не мог просто так оставить погибать на холоде неизвестное, но так напоминавшее человека, создание. Стянув с себя дождевик, я набросил его на нечто, а оно своими темными пальцами с выделяющимися на них светлыми голубоватыми ногтями вцепилось в ткань и подняло, наконец, свои глаза, испугавшие меня еще больше, чем все случившееся до этого. Блеск редкостных камней в разрезе этих глаз. И в странном, неживом и баснословном мире, Где сфинкс и серафим сливаются в эфире, Где излучают свет сталь, золото, алмаз, Горит сквозь тьму времен ненужною звездою Бесплодной женщины величье ледяное.(2) Но отнюдь не желтое яркое золото, не серая с отблесками сталь, и не прозрачный, как капля, алмаз таилось в этих глазах. Сталь не подходит для описная нужного объема и живой выпуклости тех глаз, что я увидел. Черный ограненный алмаз тоже выглядит твердым и слишком острым для готового разлиться непостоянного дрожащего взгляда. Черное золото, оно же нефть, слишком грязное, сырое месиво, масляное и водянистое, чересчур жидковатое, чтобы описать консистенцию того пружинисто – вязкого взора, пожирающего затягивающего и тащащего меня на самое дно к чертям. Морион с его жирным блеском, может быть меганит, и, конечно же гагат, имеющий смолянистый оттенок. Черные блестящие, смолянистые и выпуклые камни могли дать нужное впечатление. Но, ни один из них не мог заменить то, чем поистине были эти два страшных животных глаза под безбровыми синими дугами. Они были похожи на две смоляные капли, вздрагивающие, непрочные и в то же время, упругие вязкие, снедающие. И если бы я еще в ту секунду предостерегающе подумал, что смола может оказаться едким мазутом, то все равно бы подобрал существо, вселяющее в сердце в первую очередь жалость. Животные глаза смотрели на меня внимательно, исподтишка, вглядываясь мне в лицо, изучающе щурясь, насторожено присматриваясь. Я же как вкопанный, готовый растечься то ли от страха, то ли от неожиданности уже ничего не воспринимал. Дождь превращался в ливень, мой старенький вязаный свитер из козьего пуха, которому насчитывалось уже с десяток лет, медленно становился промокашкой. От тяжести дождя он обвисал, растягивался, а я не замечал, как вместе с ним опускаюсь и я. Колени плавно подгибались, резкий и натянутый чих вновь вернул им упругость. Существо произнесло через секунду точно такой же звук, похожий на фырканье и опустило свои черные глаза, еще больше прижав свои мерцающие колени к темной груди. Неуклюже пытаясь натянуть мой дождевик на себя, оно неловко обернулось им. И совершенно не сопротивлялось, когда, я дернул его за плечо, но сразу же упало на землю, как ледяная статуя. Его ноги не сгибались, точнее они не разгибались из сидячего положения. Наверное, килограмм под сорок пять, небольшое, размером с восьмилетнего ребенка, оно неудобно поместилось у меня в руках. Но, тем не менее, смирное, практически неподвижное, существо, обернутое в резиновую ткань плаща, дало дотащить себя с периодичными остановками для отдыха до дверей дома. К этому времени было уже совсем темно, хоть глаз выколи. Дождь рьяно обливал природу, которая с усердием плавилась под его настойчивыми каплями так хорошо, что по дороге домой, я чуть несколько раз не слетел в кювет, при этом ощущая, что несу на руках не живое существо, а неподвижную статую. Видимо, услышав скрип деревянной калитки, а потом и грохот, с которым я ударил в нее ногой, чтобы затворить (ведь все руки были заняты существом), Рекс сначала счастливо завизжал, а потом залаяв, вылез из будки и бросился с грязными лапами на меня. Не успев отпрыгнуть, я тут же подставил спину, чтобы собака не тронула существо на руках. И начал мелкими аккуратными шагами перебирать в сторону порога по специальной постланной тропинке из толстого нескользкого материала. Я ступал левым боком вперед, боясь попасть на мокрую траву. Цепь Рекса спокойно позволяла ему дотянуться до самого крыльца. Поэтому он мог еще долго доставать своим корябанием мои ноги и нижнюю часть спины, на которую облокачивался грязными лапами, скуля и выпрашивая, чтобы ему показали содержимое свертка. Но сверток сам неожиданным образом приобрел живость и, высунув лысую голову из-за моего плеча, существо прошипело на пса. Эта внезапная эластичность свертка и страшный предупреждающий звук чуть не заставили меня разжать руки. Но звук быстро кончился, когда собака с шумом ворвалась в свою будку (наверное, Рекс не на шутку стукнулся головой о заднюю стенку), а эластичность сменилось вялостью, позволив без колебаний дойти до двери и внести в дом этакий подарок. Бесстрастию песков и бирюзы пустынь Она сродни - что им и люди, и страданья? Бесчувственней, чем зыбь, чем океанов синь, Она плывет из рук, холодное созданье. (2) Я положил существо на диван, а сам тут же снял с себя насквозь вымокший свитер, превратившейся из легкого и мягкого в тяжелую тряпку и бросил его на пол. Плотно закрыв шторами все окна и включив свет, я начал вытирать холодное, но податливое существо большим махровым полотенцем, невольно беспокоясь, что оно может вновь припугнуть такого неловкого человека как я. Но оно не шипело и не извивалось, будто задубев. Ему было тяжело двигаться. Матово-синее, цвета вымытой оползнем глины, с гладкой головой, на которой четко была видна темная окружность, как у человека светлая макушка, когда ему налысо бреют голову, оно глядело животными глазами кролика, летучей мыши и, наверное, чупакабры вместе взятых. Я не мог смотреть на него и стыдливо отворачивался, как будто делал что-то неприличное, противоестественное. Только один брошенный взгляд на него казался плохим, некультурным, как рассматривание собственных козявок в общественном транспорте. А оно как будто все понимало и подставляло замершую в каплях руку или пятку, чтобы я вытер и ту или иную часть тела. Совершенно бесполое сверху, оно оказалось женским внизу. Мои глаза выдавали ошибку, когда я все так же хрупко, пытался вытирать тот глиняный совершенно плоский как барабан живот. Не хватало какой-то детали, а взбаламученный прибывавший в замутнении мозг, только потом спросил у своего хозяина: куда же подевался пупок? Не свел ли я его вместе с каплями дождя? Но отсутствие этого маленького нюанса, говорившего о внутриутробном развитие, потом дало мне повод для размышлений о «механическом» создание моей гостьи. Как только существо приобрело не точный, но достаточный для зарождающегося к нему отношения пол, я начал именовать его про себя только как "Она". Она вытягивала свою синюю ногу, чтобы я обтер ее. Она, холодная и бесчувственная, давала обсушить свои короткие синие пальчики на руках, с которыми тоже не все было в порядке. Она равнодушно, но со снисхождением позволяла гладить свою эластичную холодную спину с продолговатой ямочкой от копчика до затылка с двумя крошечными выпуклыми точками махровым полотенцем, а потом, не поблагодарив и размякнув от теплой домашней атмосферы, уснула крепко на диване. Совершенно пассивная, лишенная интереса к окружающему, она отнеслась ко мне с моей неожиданной помощью как к чему-то естественному, свершившемуся само по себе. Ее взгляд говорил не о том, что она боялась или хитрила, притворялась кем-то, чтобы ее не выгнали и приютили. А наоборот, она, скорее всего, взвешивала, мог ли я обеспечить необходимым, чтобы не испытывать ни в чем нужды и по-прежнему продолжать быть равнодушной как море. 12 ноября 20… -Все, вроде бы, понятно, Николай, - начал Соколов добродушным тоном, вынув свой привередливый взгляд из моей тетради, он только что дочитал первый набросок описания встречи, с которого я желал начать рассказ. Ранее я думал, что можно и не упоминать о жизни в городе и о матери, совсем чуть – чуть о проблемах с Макаром. Только о самом главном, о том, где я не сомневался, о том, где считал себя правым. Но проводя нудное долгое время, лежа на твердой постели и глядя на желтоватый, весь в высохших трупах комаров потолок, играя в шашки со слабым соперником и одновременно позевывая в окно, я к прискорбию своему понял, что те моменты, которые уже исключил из своей хромой жизни, попав в сиё учреждение, не мог исключить в рассказе о пролетевшей цели моей жизни. Как нельзя делать выводы о причине, не зная следствия, так нельзя мне писать о какой-то всепоглощающей привязанности, не зная, чем это вызвано. Желая не уподобиться больничной карточке и вспоминая неприятные моменты, я начал понимать, что именно в них и формировалось все то отвращение, вылившееся в привязанность к одному образу, ничем не связанному с прошлой жизнью. -Вроде бы и понятно, - повторял Игорь Анатольевич, все еще уставившись в страницу из школьной тетради в клетку, что-то дочитывая и опуская свой внимательный взгляд все ниже и ниже, - а у вас, собственно, мелочный почерк – вынес он вердикт, так долго изучая мои маленькие каракули. – Пара-па-пам-м, – добавил он, раздувая свои щеки в явно хорошем настроение (очень редкое явление, еще более неприятное, чем его холодный плохой настрой). -И что же? Я и сам знаю! Да любой скажет по-моему почерку, что он мелочен, как и я! -Не кипятитесь! – резко встал он, сложа на груди руки. Сегодня его белый халат был более раздувшимся, чем обычно, да и к тому же запахнутым, что о многом говорило. Казалось, Игоря Анатольевича волновали больше свои личные дела, чем работа. Он постоянно исподтишка посматривал на круглые часы над дверью именно в те моменты, когда я делал вид, что не смотрю на него. – У вас все на сегодня? – пренебрежительно кинул он. -Да, нет. Разве вам не хочется о чем-нибудь спросить? – тянул я, не желая отпускать Соколова пораньше. Тот надул щеки, ритмично набил какую-то мелодию пальцами правой руки себе по бедру, а после, "доиграв", взял измявшийся листок и с неохотой вновь начал изучать. - Все понятно, кроме этого, пара-пам-пам.... "горит сквозь тьму времен ненужною звездою бесплодной женщины величье ледяное". Собственно, про драгоценные камни есть объяснение. А этот отрывок видимо, вы взяли для красоты. -Она бы все равно никого бы не спасла… Игорь Анатольевич повел недоверчиво, но заинтересованно бровью, а я продолжил: -Видите ли, она в своем роде никому не нужна, бесполезна, но не потому, что ничему не способствует, напротив, Лейла очень даже способствовала. А потому, что те, на кого бы она могла иметь сильное воздействие - обреченные люди, неисправимые скатывальщики, неизлечимые разрушенцы. -Да, прекратите, вы, – снова по-доброму и оттого с оттенком снисхождения и неверия к собеседнику, произнес Соколов, аккуратно приподнимая взгляд на часы. В тот момент я разглядел кусочек бежевого галстука на его шеи, тесно спрятанного под белый халат. -А «бесплодной», вы ведь должны сами, понять. Она ничего не могла дать, она не помогала излечиться, а наоборот заражала. Те, кто медленно и добровольно разрушаются, не имеют продолжения, ни приверженцев, ни хотя бы разделивших эту яму товарищей. Лейла могла бы стать символом всего яркого и недолговечного, и в то же время остающегося на весь остаток жизни, отчего ее свет никогда не затухнет, пока не истлеет память того, кто ее помнит, – я размышлял и углублялся. В кабинете было холодно, наверное, около двенадцати градусов, а из одежды на мне была только старая футболка (на два размера больше чем следует) и пижамные штаны, поэтому размышления протекали по-истинно философски, медленно и вдумчиво. – Вы куда-то торопитесь? – задал я с большим любопытством давно назревающий вопрос. -Не то чтобы, - даже не собирался отвечать гордый Соколов, еще больше натянув свои квадратные очки на нос. -К жене? – давно заприметил я кольцо у него на безымянном пальце, отбивающем ритм. -Хм, думаю свои личные дела, я оставлю себе. -Да, но моя- то личная жизнь сводиться только до вас. -Ну, вот видите, ваша постоянная проблема в том, что вы любите замыкаться. Слишком любите. -Не люблю, так вышло, – попытался оправдаться я. - "Не виноват, так само получилось". А знаете ли само никогда ничего не выходит. На этом сеанс был окончен и Соколов выпер меня с быстротой за дверь. А ведь я, и правда, поначалу думал, что не виноват. 6. Я проснулся от периодичного треска. Чертики снова били в голове у меня какое-то добро. Как пришибленный начал подниматься с пола, хватаясь за подлокотник дивана, еще не помня о деталях предшествующего вечера. А когда понял, что треск раздается не в голове, а из кухни, то в полуконтуженном состоянии побрел туда. Нагое синее тело копошилось в раковине, приподняв высоко и неприлично свою пятую точку, и облокотившись коленкой о самый край тумбы в которой и находилась посудомойка. Подойдя ближе, я наблюдал, как синяя голова, не выныривая, динамично слизывала остатки пищи с немытых тарелок, горой заполнивших всю раковину до краев. Существо неловко отодвигало уже вылизанную своим красновато-коралловым языком посуду, и то, что не влезало в раковину, шлепалось с треском на деревянный пол. "Блямс!"– издавали предсмертные крики тарелки; "шлепс!" – плашмя падала на пол счастливо спасшаяся другая посуда. Летели и ложки, и вилки, звонко ударяясь о фаянсовую щебь. Я же чувствовал, что в моей голове звенят колокола, и что все же при алкогольном отравлении чертики вели себя намного тише. Звук царь-колокола, в виде полетевшей на пол металлической кастрюли с толстыми стенками вывел меня из расплавленного состояния и заставил решительно действовать. А голова-то болела, а черти-то бесились. И, несмотря на желание устранить шум, я не мог перебороть стыд. Синее, но абсолютно нагое тело вгоняло в краску и, прежде чем, отстранить гостью от уже неполной раковины посуды, я накинул льняную простынь на нее. Обхватив ровную без признаков пола талию, взял на руки, вновь не почувствовав сопротивления, потащил на диван к телевизору. Гостью необходимо было чем-то накормить, и, как плохой хозяин, образцовый холостяк, я имел в запасе замороженный окорок, прилипший ко дну морозилки, два уже стухших яйца (оно из которых, оказалось растекшимся по полке) и немного помидор, сморщенных от недельного застоя. Магазин был в двадцати минутах ходьбы (не слишком близко в условиях деревни). Смоляной взгляд бурил меня, она облизывала маленьким языком темные, будто посиневшие от холода, губы и просила добавки. Я неожиданно почувствовал себя опекуном, которому должно было заботиться о том, кто неожиданно стал подопечным. "Не стоит идти туда, это покажется странным – думал я о деревенском магазине, - там хоть и не первый телеграф, но Люба может заревновать и нагадить" - рассуждал, впопыхах меняя рваные штаны на нормальные. "Она все еще надеется" – уже застегивал я ремень, вспоминая первый барьер, за который нельзя было не зацепиться, сходив в ближайший магазин – местную продавщицу, с который я имел, как обычно, думая ничем не обмеренную связь и, как обычно, потом, избегая места, где мог бы встретить эту женщину с носиком, похожим на кнопку. "Но, что если сегодня ее не будет?". Нет, я просто не хотел туда идти, не из принципа не ходить в деревенский магазин, а потому что, Люба меня хорошо отпугнула. Гостья, пока я рассуждал, выкручивалась из простыни, как беспокойный хорек, хотела ускользнуть с дивана. И снова я обматывал ее, а непоседливое существо успокаивалось и бурило взглядом. -Сиди на месте, - попросил я существо не разгуливать по дому, и на всякий случай сделал крепкий узел из второй такой же однотипной простыни на ее лодыжки, другой конец которой привязал к ножке дивана. -Не шуми, если хочешь остаться, - и она как будто поняла приказание, застыв на месте. Как лягушка расселась на диване, растопырив колени и закрывая свой первичный призрак руками, вытянутыми и поставленными перед собой. – Смотри, - я включил телевизор, а существо медленно переводя свой внимательный взгляд с моего лица, резко повернулось к экрану. Прыгающие сменяющие друг друга яркие картинки и звук с помехами ничуть его не взволновали. – Смотри, - еще раз наставлял я, и все больше удивлялся этим изучающим глазам, мне показалось, что она пытается прочитать по губам точный смысл сказанного. Еще раз хорошенько задернув шторы, проверив обзор во дворе и горизонт над забором, в котором я немного побаивался увидеть тот фиолетовый холмик, говоривший о скрытом наблюдении, направился к входной двери. -Сиди и смотри, - кинул я своей гостье, она же в долю секунды обернулась, черные глаза провожали хозяина дома с грустью и, помедлив, я добавил, - пожалуйста, - обратившись к этой особи как к разумному существу. Погода слякотная, ненастная, на улицы влажной пеленой раскинулся туман, затопивший местность, будто кусок расплавленного сала. Чуть было не поскользнувшись на тропинке в своих резиновых сапогах, я, скрипя, прошел мимо будки Рекса, видимо, еще напуганного вчерашним шипением. Он даже не высунул своей морды, чтобы проводить меня. Соседка тоже не желала высовывать лица из-за забора, а я, аккуратно обойдя дом, уже тихонько открывал гараж. Так не любивший заводиться мотор предательски шумел, кряхтя, но с третьей попытки он все же зарычал. Настороженно отъезжая от дома, я все озирался и прислушивался. Стоял странный день: никто и не следил за забором, вечно лаявшая собака умолкла, а в моем доме смотрела телевизор инопланетная гостья. Бежевые пудинги, розовые йогурты в однотонных снизу стаканчиках и с красивыми нежными оттенками на этикетке. Малиновые, клубничные и ванильные (по мне так самые достойные). Я никогда не брезговал Фругуртом, поэтому и для своей гостьи решил его взять в количестве пяти штук. Я боялся отравить ее, поэтому и пошел, прежде всего, в молочный отдел, предполагая, что в любом случае молочные продукты не будут отравой (может проблюется, но не умрет). Нежные сыры, пахучие отдающие кислинкой, какие-то творожные изделия, и, конечно же, молоко, двухлитровая пачка. Потом фруктовый отдел: бананы и яблоки, несколько штук киви. Набрал груш, которые впоследствии оказались вовсе и не грушами, лимон (это уже себе для чая)… сомневался вообще брать ли цитрусовые. Я сравнивал гостью с различными животными, и пришел к выводу, что это не поможет выбрать походящей еды. Если бы она была даже похожа на орангутанга по предпочтениям, то я все равно бы не знал что едят эти самые орангутанги. А на тех животных, рацион которых я знал, она была не похожа. Таким образом, цитрусовые как-то сами отпали. Брал соки, шесть видов по литру: томатный, бананово-яблочный, морковный, "семь в одном", яблочный и еще какой-то гибрид из нескольких овощей. Набрал маленьких баночек с детским пюре. Сухое молоко тоже было захвачено. Наконец, добравшись до мясного отдела, взял четыре куриных окорока в полосатых, напоминающих по расцветке простыню в поездах, упаковке и еще кое-какого мяса, рассчитывая, не приезжать сюда как минимум неделю (откровенно говоря, я полагал, что пришелица ест немного и не будет слишком обременять). Далее по мелочи: яйца, гречка, супы быстрого приготовления (давно затравившие мой желудок настолько что в таких добротных условиях, язва могла бы народиться противным червем). И еще целая дополнительная корзинка того, что я любил, того, отчего уже не мог отвыкнуть и без чего еще не родившаяся язва могла и не появиться. Проходя мимо прозрачных, цвета коричневой древесной смолы пузырьков коньяка, первый раз в жизни, никогда не сомневаясь в своей адекватности, задумался, а не сниться ли мне все это? Может, я просто сейчас лежу где-нибудь с алкогольным отравлением возле елки, сырой дождь стучит по дождевику, а за края переполненного ведра, тихонько стекает прохладная водица? Может быть такое, что капает и не дождь, а раствор и не возле елки, а в капельнице, а я собственно нахожусь в реанимации. Но это все лирика. Даже если бы так было на самом деле. Даже если бы я умер и продолжил жить, то это не отменяло никаких обязанностей, раз я остался в такой же обстановке, как и в предыдущей жизни, значит, прежний быт должен был продолжиться. Но все же алкогольные запасы решил не пополнять, а вдруг и правда туман пройдет, странность улетучиться, а инопланетянка исчезнет с дивана. Равнодушная продавщица с миром отпустила меня после оплаченного чека. За это равнодушие я и посещал только городские магазины, за это же равнодушие ценил уставших работников продуктового обслуживания в больших супермаркетах. Их взгляд всегда какой-то особенно слезливый. Лица их помятые, отекшие, чаще всего в прыщиках и неровностях. Кожа на щеках у них по-поросячье пухлая, даже вздутая, в широких отчетливых порах. Волосы жесткие, как леска, либо наоборот очень жиденькие, чуть ли не готовые стечь с головы. И все они отличаются пластилиновой устойчивостью. В маленьких магазинчиках продавщицы всегда куда-то торопятся, почему-то полагая, что главная их задача не обслуживать посетителей, а именно наводить порядок в магазине и разводить сплетни. Но именно в таких магазинах можно встретить молодых особей женского пола с аккуратными маленькими носиками и выжженными светлой краской волосами, которые бесспорно привлекают и заставляют ненавязчиво иметь дело с этими существами. Стоял действительно странный день. У человека всегда в жизни случаются "странные дни", и каждый определяет эту странность по-своему. Для меня странностью было не то, что мой уклад жизни менялся, и не то, что все привычные вещи стали вести себя по-другому, ведь я был заперт от внешнего мира, чтобы иметь отношение к тому, что происходило вокруг. А, наверное, то, что вдруг открылся этой странности и позволил ее густой сущности всосаться в свое всегда взболтанное душевное равновесие; придавленное, оно начало опускаться спокойным мутным темным осадком. Из пассивной тряпки, я превращался в тряпку активную. Если бы она была собакой или даже высказывала хоть какие-то собачьи привычки, я бы без сомнения похлопал ее по головке и сказал бы: "хорошая девочка…" в награду за покорное сидение на своем месте, пока я пропадал в магазине. Но это была холодная покорность, казалось означавшая не то, что меня послушались, а то, скорее то, что инопланетянка о чем-то задумалась, явно что-то скрывая, и явно от хитрого ума. Все собаки, которых я знал, не умели лукавить. Ее короткие движения были медленны, растянуты, а длинные – резки и в тоже время гибки', как у змеи. Она могла резко обернуться на меня своими черными глазами, и плавно соскочить с моего взгляда на потолок. Эта привычка так двигаться пугала и в то же время располагала к доверию. Распаковывая пакеты со снедью, я следил с кухни за все еще неподвижной гостьей, которая не выражала никаких эмоций. Она сидела, внимательно уставившись в экран, я обращал внимания то на картинку в помехах, то на синий, обрисованный темным кругом затылок. С кухни было все прекрасно видно. И стоило мне только расслабиться, как она, развернувшись, резко сделала прыжок через спинку дивана. У меня от неожиданности выпала из рук упаковка с яйцами, а пришелица ударилась об пол, как маленькая гирька, тут же поднявшись на корточки. Простыня явилась для нее цепью, одернув и сделав ее полет коротким. Нет, она не была из тех существ, что вскипают на месте, при своих неудачах, не из тех, которые убегут, резко сорвавшись, если рядом разобьется ваза или даже прогрохочет рухнувший дома. Она была слишком спокойна на нервы. И внимательна к деталям, а ее любознательность не имела границ. После действия пришелицы приобретут более обдуманный характер. А сейчас, шлепнувшись о пол, она лишь недоумевала, как могло такое произойти. Она странно ощупывала узел на своей лодыжке, а после - подняла темный взгляд полный грусти, что казалось, пришелица вот сейчас произнесет свои первые слова: "Ну, зачем ты так со мною?". Но взгляд был разговорчивее ее губ, и все же я притворно ответил на беззвучный вопрос. -Прости, так легче. Она же начала вновь ощупывать своими синими короткими пальцами узел. Я развязал его. Пришелица полусогнувшись, как шимпанзе, поплелась на кухню, ее волновали пакеты с едой больше, чем тот, кто их принес. В первую очередь я кормил гостью детскими пюре и йогуртами, молоком, от которого ее потом стошнило и соком, ни один из видов которого пришелица даже не хотела пробовать. Словно девчонку, держал ее на коленях и пытался запихнуть ей в рот ложку с пюре. Она же, противная, плевалась и не желала есть то, что было куплено именно для нее. Зато куриный бульон пришелся ей по нраву, а потом выяснилось, что инопланетянке нравятся грецкие орехи, мешочек которых я взял для себя. Увесистым Выцветшим увесистым орехоколом я колол ей орехи на диване. Мать всегда, утверждала, что этот орехокол сделан в виде дракона. Я же сомневался, думая, что это был крокодил и, не замечая рисунок верхней ручки, тоже полинявший с практически выровнявшимся и ставшим однотонным по цвету орнаментом. После я разглядел, что это были крылья, а не просто удобная ручка и с того момента стал считать орехокол не иначе как летающим крокодилом. Крокодил с всегда открытым грустным взглядом, раскалывал орехи своей мощной шпиатровой пастью. Он не желал большего, чем колоть. Инопланетянка же невозмутимо пользовалась плодами усердного крокодила. Грецкие орехи быстро крошились на ее здоровых белых зубах, а выступающие клычки непринужденно могли бы перегрызть скорлупу и без него. Бедный крокодил был для нее всего лишь удобным средством для добывания орехов из скорлупы, без которого она бы и сама спокойно обошлась. Заменить его было так же легко, как и любую другую вещь, к которой не испытываешь привязанности. Просто моя маленькая инопланетянка была на редкость ленивой, несмотря на быструю реакцию и полноту сил. Видимо, подстроить под себя окружающее ей было легче, чем искать новое и лучшее. После первого знакомства, ухаживания и кормления, я не мог больше обращаться к ней как к незнакомке со словами "Эй", "Не кусайся ", "Обезьянка " (было и такое). К ее виду подходило только одно имя, и она стала именоваться не иначе как Лейлой. Что означало в моем воображении голубой прибой с белыми барашками и солнечный пляж. Как пелось в песне: "Синие как море ее глаза… " (3), но, как известно глаза могут быть обманчивыми. Она не имела ни носика, примятого как пуговка или кнопка, не имела выбеленных желтых волос, привлекающих своей яркостью и неестественностью, не имела заигрывающего голоса с ноткой писклявости в раздражение. Не имела ни груди, ни бедер, ни приятного чуть ниже среднего роста (поскольку уж была совсем мелкой). Она ничего не имела кроме своего единственного первичного признака, темной глиняной синевы кожи и черного, как смоляная лужа взгляда. У нее были две маленькие черные щелки, которыми она дышала, дуга, идущая настолько высоко от них, что казалось она и не является продолжением хотя бы намека на носик. У нее были чуть проступавшие жиденькие голубоватые бровки, которых я поначалу даже не заметил. У нее были красиво выступающие скулы и острый подбородок. Две голубые щелки заменяли ей губы, а на лысой голове со временем появлялась колкая шершавость - проклевывающиеся волосы. Своими кошачьими, порой слишком хищническими повадками в сочетание с каким-то наивным восприятием окружающего и любознательностью, она не могла не расположить к себе человека. Она не могла не заставить себя полюбить и не ворваться, таким образом, в доверие. Я чувствовал, что начинаю воспитывать ее, а она, то внимательно слушала и выполняла приказания (сидеть на месте до моего прихода или не лезть в шкаф), то бесилась, вела себя совершенно непослушно. Как гарпия, могла, не жалея вещей, перевернуть весь дом и опустошить холодильник. И что самое интересное делала она это с таким видом, что после я винил себе за произошедшее. Ее методы воспитания были намного умнее и гибче. Они не просто подстраивались под мои методы, они их включали (воспитывая ее, я невольно ходил по чужой струнке). Этот хитрый план был настолько хитер и продуман, что, даже разгадав его, я бы еще раз пожелал очутиться под его влиянием, ведь это было, правда, приятно и интересно. 23 ноября 20… Игорь Анатольевич ходил от зеленой стены с потрескавшейся штукатуркой сверху до серого холодного окна. Я следил за ним, как за стрелкой метронома, отсчитывая очередное его прохождение мимо своих глаз. Соколов резко остановился передо мною после седьмого своего прохождения, а потом расслабившись, сел на деревянный стул с пошарканной нитяной обивкой спинки. Его лицо снова приобрело тот добрый снисходительный оттенок. Его широкие жесткие брови расслабились, а глаза за толстыми очками посветлели как весеннее небо. Соколов, сидя боком к столу (лицом ко мне), положил локоть на его край, другим же оперся на спинку стула, подперев слегка ладонью подбородок, тем самым еще более сделав доброе и одновременно заинтересованное выражение лица. Если бы он еще немного наклонился, возложив свой хорошо выбритый подбородок на костяшки пальцев с большей силой, то мог бы спокойно посмотреть поверх очков. Но Соколов знал свою меру, и не стал смотреть на меня столь пристально. -Никол-а-ай, - сказал он как бы растягивая с ноткой заранее серьезного вопроса в голосе, на который явно желал получить не менее серьезный и более честный ответ, -Н-никол-а-ай… -Да? – сложил я руки в узел, приготовившись к обороне, мне сразу захотелось отвернуться от этих глаз, но Игорь Анатольевич умел держать. -А на кого она была похожа? Я так понимаю на женщину? На ребенка? – как бы невзначай, задал вопрос Соколов. -Нет, совершенно. -Но по телосложению напоминала хотя бы человека? -Она напоминала по телосложению инопланетянку. -Как же? – сделал удивленное лицо Соколов, - вы были знакомы и с другими инопланетными существами? -Нет, не был знаком и не встречал ранее. -На каком же основании вы говорите, что ее телосложение была похожа на телосложение инопланетянки? -А вы вообще верите в инопланетян? -Николай, вы пытаетесь свернуть от заданного вопроса. На самом деле я лишь хотел подойти к этому вопросу с зада. -Просто я смотрел много раз передачи о пришельцах, у всех них фигуры были высохшие как стручок, головы большие, несоразмерные с телом, похожие на перевернутую грушу. Эти фигуры, как и их обладатели, были уродливыми. Телевидение всегда искажает реальность, после встречи с Лейлой я просто узнал эту степень искажения. -То есть вы решили сами? – все изучал мое нерешительное лицо Соколов, отчего голос мой дергался. -То есть не решил, а узнал… Так вы не верите в пришельцев? -Может, верю, – откинулся на стену Соколов, наконец, отстав от моего лица, - а может, и … не верю. Ведь я же не видел инопланетян, и мне не с чем сравнить, чтобы узнать, что реальнее – увиденное по телевизору или увиденное в жизни. Вы ведь понимаете, не так ли? -Но как же? Если вы узнаете, то узнаете, и вам не придется решать. -У каждого есть выбор, - говорил Соколов в потолок – а те, кто решил, что просто узнали, заранее его пресекают, осознанно или нет, выбирая самый простой для себя. Принимая и больше ничего. Не так ли, Николай? – он резко отпрянул от стены. Нагнувшись, страшно вылупил на меня глаза из-под оправы очков. В тот момент я «осел» на твердой больничной кушетки. А он рассмеялся своей то ли шутке, то ли, правда, искреннему мнению. 7. О, голубая кожа океана, Строптивый нрав, Но нежный зверь внутри. Бессмертное творенье Ада, Склонился я пред демоном в ночи. Игра в любовь, И тонкие прикосновенья холодных пальцев Обжигают плоть мою. Тебя волнует собственное насыщенье, Как жаль, что я иду на поводу. Небесное чело И голубые брови, Осанка тигра И повадки льва, Мы спелися с тобой как хищник и охотник. И эта связь порочная останется тверда. Ты ненасытная дитя пучины, И этот, Как лужа смоляная взгляд, Влечет меня в кромешный омут тины. Но я прекрасно знал, что нет пути назад. Из собственного репертуара Гостиная комната являлась центральной в доме. Помимо функций проходного двора (спальни для гостей, которых никогда не было), зала для организации гуляний (которые аналогично гостям никогда не предвещались), она выполняла функции: коридора, помещения с телевизором, а так же свободно могла служить еще для многих других вещей. Можно было даже сказать, что весь мой дом состоял из одной гостиной, имевшей маленькие наросты, ответвления. Этими ответвлениями являлись: крохотная кухонька и две небольшие комнатки - спальни (моя и материна). Одна из них всегда заперта после смерти хозяйки, а вторая - засорена одеждой и обувью, которые я сначала бросал на кровать, все откладывая их уборку, а потом просто плюнул и отставил как есть неглаженную гору одежды. Не избежал быть приростом и чердак, шершавая лестница которого располагалась недалеко от дивана в гостиной. Эта лестница была без перил, расстояние между ее ступеньками - опасное, высокое (около тридцати сантиметров). Я сам ее когда-то делал, утащив доски для "реставрации" работающей тогда, а ныне запущенной бани (думаю из-за этого она и закрылась, поскольку я был один из последних, кто успел пристроить себе строительный материал). Лестница, обработанная раствором, но, к сожалению, только на ступенях, могла хорошо ковырнуть кожу, если я незатейливо опирался на ее бок открытым плечом. На чердаке, устланном старой соломой и тускло освещенном одним пыльным окном, валялась мои только детские игрушки и кое-какая ненужная посуда, там же я хранил запасы еды зимой. Лейла буквально переворачивала все с ног на голову. Она лезла во все щели, изучающее пробовала на вкус. Точила свои остренькие зубки о лестницу, с удовольствием чесала спину о ее шершавые бока. Рвала одежду, горой валяющуюся на кровати в моей комнате. Скреблась в комнату матери. Била посуду из кухонных шкафов, пытаясь достать до орехов. Она, то стояла как человек, то согнувшись в три погибели, как обезьянка плелась от взбуробленной спальной комнаты разорять кухню. А за ней уже плелся я, пытаясь натянуть на ее голый зад хотя бы чертовы шорты. В конце концов, я собирался прекращать эту ее систему подстраивать все под себя. Она являлась разумной и поэтому должна была ходить в одежде. Но очень гибкая Лейла своими аккуратными и быстрыми движениями макаки взбиралась на ступени лестницы и макушкой приподнимала незапертую дверку чердака. Эта дверка весила килограммов пять, и даже я напрягал силы, чтобы ее отворить. А пришелице так легко, без колебаний стоило просто приподнять свою голову, чтобы очутиться наверху. Она как змея пробиралась в щель. Но уже там, загнанная в колючий угол, попавшая в многолетнюю пыльную паутину, вдруг становилась послушной, и ее гибкость уже была направлена не против, а, наоборот, ко мне. Она сама совала ногу в широкую штанину шорт, которые потом я завязывал вокруг ее плоского без следов пупка живота. Я одевал на нее свою красную футболку, которая накрыв шорты, могла спокойно служить ей платьицем. Лейла в такие моменты, спокойно шла передо мной с чердака. Спускалась по лестницы на двоих гладких ножках, совершенно, как человек, пускай синий и не совершенный, но человек. Но когда она была раздета, Лейла являла собой человека совершенного. Так, обязательно пропуская ее всегда перед собой после долгой погони, больше похожей на игру, я всегда смотрел на две черные крапинки на ее затылке под линией предполагаемых волос. Эти крапинки были упруги на ощупь и если бы я не знал, как делают проемы в системных блоках для проводов, то решил бы однозначно, что это были те самые проемы. Но, несмотря на выпуклость крапинок (на миллиметра три вверх), они были скорее похоже на две одинаковые круглые родинки. Мягкие и гладкие, не представляли из себя каких-то дырочек, чтобы можно было воткнуть провода в затылок Лейле. Она же очень бесилась, когда я пальцем проводил по ним. Возможно, даже желала укусить, но явно не собиралась этого делать, предпочитая извиваться в моих руках и подставлять бритую голову под ладонь, как котенок, желающий, чтобы его приласкали. Лейла, безусловно, была лицемерна. Она любила диван в гостиной, любила развалиться на нем после еды, которая из вегетарианской все больше превращалась в еду для тигрицы. И как то быстро она привыкла к телевизору, уставившись в который, уже не могла отвести часами своего взгляда. Несмотря на все это, я не мог оставлять ее дома без присмотра. Чувствовал ответственность, боялся, что могут украсть мое сокровище, так резко свалившееся на голову. Несколько дней я возился только с ней, забыв о работе, на которую я вот уже два дня не шел. Макар серчал, когда я приходил чуть позже или раньше назначенного им самим времени и зверел, когда его не предупреждали об изменении расписания. У этого заядлого егеря не было мобильного телефона. Он держал лишь похожий на телефон аппаратик красного цвета старой советской марки с еще с вращающимся диском. Сам Макар не любил звонить. Его толстые опухшие пальцы не влезали в наборочный диск. Поэтому, я еще выполнял функции секретаря егеря и набирал для него номера. По этой самой причине и был спокоен, приглядывая за Лейлой дома, что Макар не смог бы мне позвонить даже, если бы очень сильно хотел. Хотя из-за твердой непреклонности, ворчливой гордости и мстительности в характере, он вряд ли бы связался со мной, вряд ли бы вообще пошел сам ко мне, чтобы выяснять отношения. Денег пока что хватало бы, чтобы прожить с Лейлой еще месяц два-три, не скупясь на разные полезные и не очень вещи. Макара я не ожидал увидеть, но еще больше я не ожидал увидеть знакомого мне только издалека Евгения Викторовича с интересной фамилией Бухло (ему даже не придумывали прозвища в деревне, фамилия полностью соответствовала образу жизни). Он имел украинские корни, соответствующий им акцент, и к тому же умудрялся при этом сильно картавить. Краснощекий с идеально выбритой головой и огромным животом, который он нес на коротеньких ножках, Бухло нагрянул спустя неделю после появления Лейлы. Я не слышал такого привычного лая Рекса во дворе, поэтому с настороженностью среагировал на настойчивый стук в дверь. Лейлу я отослал на чердак, а сам осторожно, пытаясь не издавать лишних звуков, подкрался к двери, за которой уже ругался матом и еще более упорней стучал какой-то разбушевавшийся человек. Дверь была без глазка, но зато на цепочке, которую я применил, при том сомневаясь в ее прочности. Как только я повернул замок, дверь резко одернулась, цепочка хрустнула всеми своими звеньями, сильно натянувшись. Через небольшую, но достаточную для просовывания руки щель, на меня смотрели снизу вверх два мутных блестящих глаза. -Ты…ты – никак не мог подобрать нужные слова низкий человек с лысой головой и оттопыренными ушами, - свин! Зачем хозу сворховал?! -Я?! – и мои глаза полезли на лоб в первую очередь не от неожиданного и странного вопроса, а от страха - собеседник с таким настроем мог полезть драться и, не дожидаясь ответа. А драться и уж тем более быть битым этим низкорослым, но судя по большим мясистым кулакам, сильным мужиком, особого желания не было. – Я не воровал. С чего мне воровать? – отдалялся я все больше от щели и готовый закрыть дверь перед его не менее мясистым, чем кулаки, носом. Но дело в том, что решетки на окнах не было, и Евгений Викторович спокойно мог пробить своими кулачищими окна. -Ты хозу крхал! – так резко и откровенно произнес Бухло, что я на секунду поверил его словам, - и не отпирхайся, - уже шарил он своими мутными глазами мужик через дверную щель, быстро скользя по гостиной комнате. -С чего вдруг?! – осмелел я. -А не ты ли вчерха кусок тхани оставил, убехая от Пончика. Псих, шо ли? Я урходство твое всегда узнаю. Пид*рхас, хде хоза? Сейчас по'йду, сам найду. А я-то найду! На'йду, холову оторву. Лучше срхазу, так атдай, - Бухло мотал головой и "бычил", много раз проникая глазами то в дверную щель, то переводя их на садовую дорожку и забор, то на меня. Резко закинув наверх голову и выпучив два круглых желтых глаза, он старался быть страшным, и это ему удавалось. Мясистыми кулаками он стучал по дверному косяку, а Пончиком видимо называл своего очень крупного и не менее злого ротвейлера, загрызшего насмерть трех дворняг больше своего размера. -Не помню, - сухо ответил я через щель, а руки мои дрожали, по лицу пробежала холодная волна. Бухло тыкал мне в нос куском изодранной зеленой материи с яркой желтой эмблемой сообщества и частью желтых букв названия того же сообщества, которое когда-то организовал один мой знакомый. Он всем новобранцам выдавал эти футболки, и я ходил в ней как павлин по деревне. Она не куда не годилась – только, чтобы работать на грядке или спать в ней дома, но ткань была отменного качества, футболка за четыре с половиной года своего существования не обесцветилась и не полиняла. Бухло же тыкал мне в нос своей вонючей от навоза рукой именно той ее частью, где были буквы "ЕСТН". Похоже, Пончик не хило разорвал воришке спину. -Вещь могли украсть. Евгений Викторович, а знаете, сколько белья воруют! – разговаривал я через зубы, чувствуя, как бегут мурашки по спине, а ноги подкашиваются. Я смотрел сверху вниз на уже красного, как омара, собеседника, лицо которого еще больше закипало, и даже из-под черного воротника куртки начинал валить пар. -Бл*ть, знаю кольхо билья хра'дут! Шоб ты сдох, дебил. Я твою поханую морду видел, хогда ты чрез забор сихал с хозочкою моей. Не хочешь отдать хозу. Плати! Пончик и не таких рвал. О, да, Пончик был грозным чудовищем, а Бухло не стеснялся его спускать с цепи. Поэтому никто и не отваживался ходить мимо его избушки, которая находилась параллельно моей, стоя на окраине второй слободы. Его и меня разделял только небольшой лесок и широкий овраг. Пончик не наведывался на мою слободу, но частенько рыскал черным жирным пятном в овраге. -Сколько? – испугался я Пончика. Бухло же сунул мне под нос, уже провонявший от его руки навозом, кусок ткани, так что я резко закашлял. -Шесть литрхов молока в день. Шесть! С тебя десять хосарей. -Что-о-о?! – естественно возмутился я и тут же почувствовал, как он ударил мне внос своими тремя пальцами – единственным, что смогло пролезть в щель из его мясистой правой конечности. -Четыре! – щупал я нос, а по спине бегали холодные мурашки. Бухло вылупил на меня два очумевших глаза, и стал походить на черта со своим красным в темных багровых пятнах лицом. -Семь! -Евгенн-н-н-ий Викторович. Я не крал козы. И я должен заплатить деньги за то, что не крал? Кусок майки – не доказательство. Но Евгений Викторович стоял горой за семь, клялся мне, что видел мою "поханую рхожу" и пугал чудовищем в собачьей шкуре по имени Пончик. Бухло выпучивал свои мутные глаза, которые казалось могли тогда просто вывалиться из орбит, покатиться по дорожке, со стеклянном треском столкнувшись бы с забором. Он рыскал возле моего гаража, искал по всему периметру территории, когда я стоял возле щели и боялся, что он правда что-нибудь найдет. Бухло был похож на свою черную мясистую собаку: раздувая ноздри, он резко и самоуверенно окидывал то цинковый таз у крыльца, то засовывал свою голову в стоящий на углу дома старый платяной шкаф. Щель была слишком мала, чтобы разглядеть все, я лишь слышал звуки. После долгого спора и одной затычины в лоб, до которого все же смог дотянуться своими толстыми и короткими пальцами Бухло, мы договорились на пяти с половиной тысячах. Я не хотел отдавать деньги, но жутко перенервничал. Ругались мы около двух – трех часов, включая сорокаминутный осмотр Бухло моей территории. Я все молился про себя, чтобы Лейла не высунула свое лицо в окошко, чтобы она не вылезла с чердака. Я просто хотел, чтобы Бухло наконец оставил меня, и если бы я не заплатил, то возможно сам смог бы как-то избежать клыков его черного чудовища. Но если бы это чудовище напало на Лейлу, случайно высунувшуюся из дома, то это я вряд ли пережил. -Двое ходков хозе, шесть литрхов молока в день. Пять мало. Но, што с тебя, пид*рхаса, возьмешь. Как жид прямо! Денех, небось лопатами хребешь с Макархом заодно – жадно произносил в Бухло, слюнявя грязный палец и пересчитывая купюры. Я же наблюдал из-за засады, уже начиная трястись и заваливаться. Думаю, с другого бы человека, он вряд ли бы мог содрать денег. Избил бы до потери памяти, но денег не получил, поскольку во-первых все, кто жил в деревне неимоверно врали (вранье стало настолько привычным, что никто никому не верил, и поэтому денег не платил). А во-вторых, Бухло бы и не подумывал требовать денег с другого человека, поскольку в деревне все были нищие. Я настолько точно знал, что Бухло врет, насколько точно был уверен, что он мог без колебаний запустить своего монстра мне в огород. -Шо застыл?! Напухался небось? – уже с большим радушием смотрел на мое бледное лицо Бухло, шурша бирюзового цвета бумажками в своих толстых пальцах. Пот из-под его воротника перестал валить. Багровые пятна на роже сливались с розовой отмороженной холодными зимами шершавой кожей лица. Даже торчащие напряженные уши как – то слегка опустились и осели. Он улыбнулся мне улыбкой полной гнилых зубов. Я же скривил рожу в ответ, прислушиваясь к скрипу открываемой двери на чердак и белея от этого еще больше -Не вор! – выкрикнул я резко Бухло в щель и хлопнул дверью перед его самым мясистым давно отмороженным носом. А после, как половая тряпка, скатился по двери. Лейла спускалась аккуратно, и не как обезьянка, а как самый настоящий человек. Широко раскинув руки, она ступала по деревянным ступеням, подбирая каждое движение, будто идя по канатной дорожке. Красная майка свисала ей до колен, чуть приоткрывая полоску моих шорт. Все время, не сводя с меня загадочного взгляда, она подошла и встала надо мной, будто жаждя что-то сказать. Протянув свои синие короткие пальчики с неполноценными мизинцами, она холодно щупала мой лоб, точечными движениями касалась глаз, щек и носа. Все ее секундные прикосновения после пережитого беспокойства являлись маленькими снежинками, ложащимися на бледную обескровленную кожу. Как иголочки они кололись. Приятное покалывание успокаивало, и я начинал обретать сознание. Сидя с открытым ртом и глубоко дыша, я встрепенулся. Резко повернул голову на шеи, еще минуту назад потерявшей упругость, и смело притянул Лейлу за холодную руку к себе. Она же упала в объятья без всякого сопротивления. Обвила своими прекрасными тонкими руками мою шею и, как кошка, поджала под себя коротенькие ножки. Она спокойно сипела у меня на груди, а я чувствовал как колет ее ершик мне под подбородком, когда легонько оперся им ей на макушку. А когда я отстранил ее, и чуть приподнял подбородок Лейлы, чтобы направить на себя смоляной взгляд, она сказала глазами, что не стоит делать сейчас то, что я задумал. Внимательные полностью залитые чернотой ночи глаза смотрели отрицательно, а мое желание было настолько сильным, что я даже осмелился поцеловать ее в уголок рта. И больше ничего. Я обнимал ее, мог прикасаться, мог гладить, но только, когда Лейла сама желала этого. Она успокаивала, но не избавляла. Но даже этого хватало, что бы я мог чувствовать благостное спокойствие от жизни, чтобы я мог еще больше желать, но и не иметь в мыслях, что она когда-нибудь снизойдет до разрешения совершить с ней акт. Холодная и гордая, Лейла вселяла надежду и в тоже время имела полное право не осуществлять ее. Она была кошкой, зашедшей на огонек, которая могла в любое время покинуть уютный очаг в поисках более пригретого места. Она была чертиком, скрытной и ненасытной тварью, разрушающей мою личность, подстраивая под себя, лепя из нее, как из пластилина более угодную форму. Когда она хотела орехов, бедный крокодил готов был сломаться, чтобы бы дать ей их. Лишь бы она всегда оставалась ласковой и притворно покорной, лишь бы она такая грозная фурия, позволяла мне себя гладить как маленького котенка. Я не был дрессировщиком, а она была тигрицей. Но я сражался с ней, я ставил себя вначале, понимая, что она плотоядная по натуре, может еще долго ждать, чтобы выпрыгнуть из засады своей лицемерной маски. Это сильное напряжение, а потом нежное послабление и спокойствие с Лейлой в объятьях давали смысл жить дальше и чувствовать каждый день как последний. Бухло, получив деньги выглядел вполне мирно, но все равно стоило подготовиться, что он придет и в следующий раз шантажировать своими козами. Я слишком размяк и допустил непростительную ошибку – прежде всего, подумал, что легче дать денег, чтобы тот отвязался. Я поддался импульсу и «отвалил бабла». Теперь Бухло можно было ожидать через неделю, а может и раньше за новой порцией, да еще и с Пончиком. Выбитые стекла обошлись бы дешевле. Вставая с пола и слегка отталкивая от себя Лейлу, тянувшую руки, я решил выйти на улицу. Накинув кофту, поскольку стояла все еще сырая и холодная погода, вышел за дверь и после с интересом осматривал пустую будку Рекса. От собаки не осталось и следа. Кто-то как будто отцепил цепь от основания ошейника. Зная Рекса, я не думал, что тот был способен сорваться, хотя этот вариант не отклонял. Последний раз лохматый пес лаял, перед тем как на него прошипела Лейла. Последними звуками лохматого пса, которые я слышал, было покорное повизгивание. С Лейлой я совсем забыл о не дающей о себе знать собаки. Я не приносил Рексу еды. Я не уделял ему внимание, а тот может быть, решив, что у меня появилась новая привязанность, не пожелал смириться и сбежал. Черт знает что! -Здравствуйте! – приветствовал я по привычке забор, - Анна Геннадьевна, вы не видели Рекса? – но забор ответил внимательным молчанием. Старушка как будто игнорировала все вопросы. Сидя в засаде, она, возможно, думала, что, не отвечая, не выдаст себя. В такие моменты мне казалось, что она хочет показать, что это я ненормальный – разговариваю с забором, а не она – старая калоша, не заметившая, что ее фиолетовый холмик из жидких кудряшек высовывается из-за горизонта ровных досок. Баклажановна была непреклонна и не собиралась отвечать на уже третий по счету повторенный вопрос о собаке. Я всегда делал вид, что являюсь порядочным и общительным человеком, еще с тех пор, как приехал из города, еще с тех пор, как моя мать, рассказала, что Анна Геннадьевна вызвала полицию, когда она невзначай обозвала ее "Болванкой". Анна Геннадьевна позвонила милиционерам и сказала, что мы храним на чердаке наркотики. Дама она была с капиталом и поэтому, менты достаточно четко обыскали не только чердак, но и весь дом, провозившись целый день и как бы намекнув, что "мол ссорьтесь дальше, и мы будем от этого только богаче". Баклажановна являлась старушкой вредной, с которой не стоило ссориться, но и не стоило дружить. Я все еще оглядывал будку, чувствуя за собой скрытое наблюдение. Я выходил за ворота, звал Рекса во все горло, но никто не шел зов. Я обошел весь дом - ни одного следа. Как будто тот испарился, как будто его забрали инопланетяне. Но это являлось уже ерундой. Небо было серое и гладкое, мутное, как туман и ровное, как осадок в гороховом супе. Инопланетяне давно бы улетели из-за плохой видимости в другое место. Все роясь на другом конце огорода, истошно крича в лес и зовя Рекса, я только слышал собственное незначительное эхо, чуть слышный треск высоких стройных деревьев, да молчаливую тишину в округе. Невзрачный вялый день отнимал настроение, делал его мягоньким и таким же сырым и невзрачным. Хотелось спать. Глубоко вздохнув (без всякой грусти) и решив больше не искать Рекса никогда, я обернулся, чтобы пойти домой, пойти к Лейле, бесценному сокровищу. Но та уже ползла по рыхлой земляной грядке в мою сторону. Она была теперь похожа скорее, даже не на тигрицу, и даже не на обезьянку, а на большого кузнечика. Ее ноги увязали в необработанной мокрой земле. Торчащая, уже сгнившая морковка от воцарившегося вокруг климата, размазывалась под резкими движениями синих пяточек и коленей, давилась под маленькими ладонями с ущербными зародышами мизинцев. Лейла ползла и как будто выдавливала гной из умершей грядки. Она резкими прыжками подбиралась ко мне, пытаясь отделиться от зыбучей земли. А подобравшись, схватила за штанину джинсов, приникла к ней, обвила правую ногу и начала оглядываться вокруг с осторожным интересом. Она, ведь так хотела гулять, а я ей не позволял, потому что был трусом, уже тогда отчаянным и безнадежным. Ведь на чужое добро, как известно, много охотников водиться. Фиолетовый бугорок Баклажановны все торчал из-за забора, но теперь он замер и не двигался, она не переходила от одной дырки в заборе к другой, а как будто заворожено наблюдала. Встав перед Лейлой и задом к забору, загородившись от чужих глаз, я приподнял на руки уже существенно прибавившую в весе пришелицу и попятился, как каракатица задним ходом к двери. -Все хорошо, Анна Геннадьевна! – разговаривал я спиной с забором, обходя грядку и скользя по сырой, начинающей седеть траве, - это моя племянница. У нее болезнь такая, о-о-очень заразная. Забор как обычно молчал в своем репертуаре, Анна Геннадьевна тоже, в унисон ему. Позже, я мыл синие пяточки Лейлы под холодной водой (она не переносила горячую поду), чуть голубоватее остальной кожи, чуть светлее и нежней, как и ее ладошки. Сейчас она была паинькой, сидела в цинковом тазу посередине гостиной и то протягивала руку, то подставляла спину, чтобы я ее вытер мягкой дырчатой губкой. -Я знаю, что тебе хочется гулять. Нельзя сидеть в четырех стенах. Но мы еще наверстаем упущенное. И Лейла, как всегда, когда одевала маску послушания, молчаливо соглашалась со мной. 31 декабря 20... -Ну, Николай… -Да, Игорь Анатольевич, - «сокол, мой ясный...» -Вы же прекрасно знаете, что случилось с вашей собакой. -Конечно, она мертва. На следствие мне показывали это место и собаку, валявшуюся там, недалеко от колоды, но я сомневаюсь, что это был Рекс. -Да, Николай, я верю, что вы не сомневаетесь. Как и верю в то, что вы могли зарубить его вместе с козой. Мне известно, что вы воровали коз, а потом рубили их в лесу. Неужели для Лейлы? -Даже и не знаю…Когда разрушение, было так далеко, я его остро чувствовал, боялся наступления. А когда, оно стало так близко, я вдруг перестал его замечать, успокоился, смирился, наплевал. Вы ведь знаете, я заметил, что осень меня всегда успокаивала. А ведь – это время разрушения, когда оно повсюду. Осень даже пахнет как разрушение – ядрено, специями. Поэтому… даже не знаю, Лейла требовала все больше еды, она не насыщалась. Я же, больше не пугаясь разрушения, возможно, мог предоставить ей свежего мяса. Но, ни в коем случае я бы не скормил ей собственную собаку. Я, правда, не помню, что тогда случилось. Возможно, она укусила Рекса, он мучился, а я его «успокоил». -Значит вы это сделали через неделю, после того как решили, что у вас появилась пришелица? -Может раньше…- откинулся я на холодную стену – а может и позже. Вы считаете, я вру? Что я осознанно знаю правду и скрываю ее. Я же вижу. Что вы не считаете меня психом. -Вы ошибаетесь, Николай, – цинично произнес Соколов, глядя на меня поверх очков, - я вам верю. Я всем верю. Верю, что вы считаете правдой, и сами верите в свои идеи, но не думайте, что я поверю в них. -Я не думаю, и даже не надеюсь, - отвернулся я на окно и глубоко вздохнул. В кабинете было очень холодно, а за окном мела метель. Мела плохо, но в худые осевшие рамы окна даже забивался снег и, поэтому можно было видеть, как очередная снежинка вместе со сквозняком залетает в холодную комнату. Соколов снова отрешенно напевал какую-то песенку, обручальное кольцо на его пальце вновь выделялось как-то по-особенному, и вновь он прятал костюм под тонким белым халатом. Сегодня придет Новый год, третий по счету без Лейлы, и день моего рождения, который я все равно никогда и не отмечал. 06 января 20… И ты, кого терзал я новым, Прости меня. Нам быть - вдвоем. Всё то, чего не скажешь словом, Узнал я в облике твоем. Глядят внимательные очи, И сердце бьет, волнуясь, в грудь, В холодном мраке снежной ночи Свой верный продолжая путь. А.Блок В помещение холодно и зябко. Постельное белье тоже неприятно холодное, особенно сверху, а внутри все тепло быстро испаряется из-за сквозняка в палате. Пытаешься вроде как-то раздобыть лишнее покрывало или плед, или то и другое сразу, но выходит. Миша – медбрат, достаточно веселый парень, дает добро из подвала в виде колючих пледов. Но мыши их во многих местах погрызли, да и хорошо обгадили. От стирки плед расходится и «тает» прямо на руках. Он предлагал мне матрас, но тот уж совсем излежанный и засранный не только мышами. Куда он мне? Таким накроешься, самому дурно станет, уж пускай лучше будет холодно. Главное - расслабиться и ни в коем случае не напрягаться при очередном порыве сквозняка, иначе день кажется мукой и будет тянуться только в ожидание спада морозов. А они не спадут еще долго, потому что только начались. На Новый год всегда идет снег, пушистый, крупный и мягкий, даже если до этого было полное бесснежье. Сразу после первого января во дворе снега можно даже на целого снеговика насобирать. Вот и этот год тоже закончился снегом. А новый - начался жесткими морозами. До одиннадцатого января в этом учреждение будет глухо и очень холодно. Тонкие больничные халаты совсем не спасают, тапочки не греют, а пижама просто тряпочка, которая пропускает тепло. Даже носков нормальных нет. Рамы осевшие, давно некрашеные и поэтоу краска на многих потрескалась и свернулась в трубочку. Ветер не сильный, но рамы настолько худые, что даже иногда через щели залетают маленькие снежинки и долго не тают, осев на подоконнике. Целый снежный бугорок вырос у щели сбоку, когда прошла метель. Я прикладываю руки к стеклу, разукрашенному извилинами морозного узора, и с трудом ставляю там отпечатки пальцев. А после ногтем начинаю портить красивый снежный узор. Рисую тонкую линию губ, после обвожу ее неровным кругом, заостренным внизу. Две маленькие точки над линией являются ноздрями. Нос приплющен – я не смог бы его полностью нарисовать. Потом долго корябую; снежная стружка падает на подоконник и через разодранный узор на меня смотрят глаза неумелого портрета. А я смотрю в них и вижу ровную поверхность улицы, покрытую блестящим снегом, тропинку, пересекающую ее до самого забора, а за забором - лес, в основном состоящий из сосен. В основном, потому что другие голые деревья теряются на фоне пышных иголок, длинных веток, утяжеленных комьями снега. Кончаю портрет линией волос и отпечатками больших пальцев вместо ушей. Таланта мне не занимать у Незнайки из Цветочного города. Вышла скорее карикатура. Хотя на подоконнике холоднее, чем где-либо, я все равно люблю сидеть здесь. Поскольку скучаю по свободе, скучаю по всему, что со мной происходило и смотрю сквозь прокарябанные глаза портрета на мир, ограниченный забором и соснами. Хочется встряски, а эта чертова Лейла дала такой толчок, после которого сложно взять планку еще выше. Новый год, уныло встреченный в холодной постели, не принес мне никаких сожалений. Я никогда его не отмечал. Это был всего лишь еще один новый бесполезный год. Я всегда считал проходящую жизнь не годами, а важными событиями, которых явно было меньше. Последнее дало мне форы, чтобы найти еще одно важное событие, пока не истечет срок, когда я охладею к предыдущему. Но очередное мое День рожденье проходит, а гадкая Лейла так и не отпускает от себя. Я знаю, что причина только во мне. Даже тот взгляд, всегда неизменный, говорящий о любом ее желание был всего лишь очередной уловкой. Я сам вкладывал в него все, что думал, а она, прожорливая бестия, лишь смотрела, пялилась и все. Причиной всех бед является стремление человека, но перестав стремиться, он, наоборот, впадает в депрессию и еще больше злиться на себя. Ночи в холодном помещение тянутся долго и неприятно. Пытаясь поудобней укутаться под одеялом, не сплю. От холода ткань пододеяльника кажется сырой. В комнате, очень светло. Луна, как известно, в морозные ночи ярко светит и создает атмосферу синевы в темной палате. Я лежу и чувствую себя в аквариуме, разглядываю покрывшейся инеем, но не исчезнувший рисунок на окне, сквозь два больших глаза все еще могу разглядеть горизонт из елей, несколько ярких звезд на фоне черного неба. И выходит, что я уже смотрю на мир ее глазами и вижу там муть, пустоту, в которой можно прокормиться лишь лицемеря и притворяясь паинькой. Крещенские морозы только впереди и спать, наверное, совсем будет холодно. Отопление, конечно, работает, но плохо. Большинство персонала нет на месте. Обогревателей больным никто не доверяет и поэтому остается ждать одиннадцатого, когда придут медсестры и принесут маленькие, сжигающие воздух, ветродуи из дома. Медбрат Миша – веселый парень, но такой же врун как и все остальные, как и Игорь Анатольевич, как и Бухло. Все мы врем по-особенному. Но самое ужасное то, что Лейла не врала. Она всего лишь подчинялась своей лицемерной природе (те кто не знают, что врут, не могут врать; вранье – это осознанное явление). А я сам подкупался на ее повадки и все делал за нее, в том числе и сам себе врал. 9. Я посвятил ей столько грез, полночных снов, переживаний. Но в бочке дегтя есть и мед, не слаще горького отчаянья. Хоть были склоки, недопонимания, Отдам орех последний, чтобы успокоить эгоистичное стремление свое Казаться благородным рыцарем, героем. В глазах, чей омут так манит И кровь быстрее гонит в жилах. Надеюсь, что из грустного кумира, Не превращусь в злодея для нее. Из собственного репертуара Пытаясь спрятать Лейлу от глаз Баклажановны и поднимая пришелицу на руки, я уже тогда понял, что сокровище стало чересчур тяжелым. Лейла вроде бы и не увеличивалась в объемах, но за неделю, прожитую у меня, она была довольно прожорлива и неприхотлива в еде. Если учесть, что ей было все равно: есть кусок сырого мяса, вымытый, а после разделанный, или есть сырой ком, упавший со шлепком на пол и собравший с него всю грязь. А все начиналось так безобидно с куриного бульона. Пришелица не желала есть фрукты, детское пюре и соки, зато ее привлекал мясной запах. Сначала легкий куриный бульон. Когда она уже сама хлебала его из тарелки, нагнув голову и сложив губы в дудочку (учить ее пользоваться ложкой было бесполезно), я добавил в него кусочки курицы. Лейла тут же с азартом выловила их языком. А после смотрела на меня своим взглядом, клянча еще больше вареной курицы. Она могла съесть до четырех тарелок куриного бульона с маленькими кусочками курицы. И уже тогда стало ясно, что ее интересовало только мясо. А когда я однажды оставил окорочок размораживаться на кухонном столе и пошел искать Лейлу, то встретился с ней уже на кухне и смотрел, как она доедает этот неразмороженный окорок. Она, сложив ноги в позе йога, душила в своих объятьях остатки курицы и с аппетитом умалывала их. Возможно, на инопланетном корабле ее не кормили или кормили очень плохо, поэтому она ходила вечно голодной и так полюбила кухню, что мне пришлось повесить на дверь щеколду. Я не отказывал Лейле в еде, честно кормил и ухаживал. Она же ела все время мясо и совсем чуть-чуть пила воды. Ела настолько много, что однажды (уж не знаю как в нее влезло) после съеденных трех с половиной килограмм, ее вытошнило. А потом еще и знобило. Обычно холодная кожа Лейлы стала теплой, на лбу появилась испарина, а глаза даже не открывались. Я сидел все время рядом, возле дивана, на котором она лежала и постоянно переворачивалась, явно мучаясь. Сидел и мучился сам. Ждал самого плохого исхода и ничего не мог поделать. Хотел было, вызвать скорую, понимая, что за держания дома инопланетян меня все равно никто не осудит, но побоялся, что они могут вколоть ей какое-нибудь лекарство, добьющее и без того слабую пришелицу. Конечно, уже тогда я был эгоистом, и боялся еще больше, что ее у меня просто отберут, не хотел расставаться с ней ни на минуту. Лейла измучилась вся, живот ее вздулся, пальцами она скребла старенькую обшивку дивана. Этот ужас длился несколько часов, а после она второй раз разрешилась хорошей порцией рвоты, которая состояла почти полностью из не переваренных ее желудком кусков говядины. После, она успокоилась и уснула крепким сном, а я сидел у спинки дивана, гладил ее колючую голову и надеялся, что после пробуждения она не затаит на меня злобу из-за бездействия. Это случилось уже после прихода Бухло, через неделю. Лейла явно не жалела о своем переедание и снова клянчила кушанье, смотрела своим вмиг погрустневшими глазами. Я же поначалу точно не хотел давать ей еды в таком количестве. Разделил прием пищи в день по небольшим порциям. И посчитал, что делаю правильно, но потом медленно почувствовал вину. Лейла злилась, царапала лестницу, рвала мою одежду в бывшей спальне, но диван не трогала - он был ее местом, естественно, она не хотела его портить. -Нет, извини, дорогая, с тебя сегодня хватит! - говорил твердо я ей, когда Лейла, сидя за столом, уже вылизав дочиста тарелку с супом, совершенно как человек протягивала мне ее для добавки. Поле этой фразы ее взгляд наполнялся ненавистью, черной злобой. Маленькая стерва, могла шлепнуть этой самой тарелкой об пол и уйти на диван, сжав кулаки. Я же в такие моменты не чувствовал, что она считает меня своим кормильцем, единственным, кто мог бы о ней позаботиться и на кого следовало смотреть с благоговением снизу вверх. Я сам себе казался монстром в этих глазах. Она специально так делала, зная, что скорее ее содержатель начнет проклинать себя, чем отлупит иждивенку за такие выходки. После, как провинившийся, я приходил к ней на диван с пакетиком грецких орехов. Она же сначала самоуверенно отворачивалась, а после принимала подношения. Бедный крокодил старался ее подкупить, он колол ей орехи. А после, хорошо очищенные, уже выковоренные из скорлупы и поданные на тарелочке, я предлагал ей их с надеждой и даже с небольшой робостью. Лейла была отвратительной в своем поведение, при том заставляя ему подчиняться. С этим явно надо было что-то делать, поскольку еду она клянчила постоянно, как и постоянно злилась, когда ее не получала. А я чувствовал вину, ведь раньше она была такой ласковой, когда бедный крокодил вел себя как рыцарь и не ущемлял свою даму ни в чем. Ведь Лейле, в общем-то, было все равно на свое плохое самочувствие, явно кушать ей настолько нравилось, что она могла и потерпеть. "Возможно, - подумал я, - это от того, что она находиться в замкнутом помещении, никуда не выходит. Когда сидишь дома, всегда что-нибудь хочется съесть от безделья". И решил, что пора бы нам и прогуляться. Начинался сентябрь и серые тучи становились все более рваными, рассасываясь, приоткрывая жиденькое голубое небо с еще припекающим солнцем, но уже явно выдохшимся и источившимся. Сырая погода "высушивалась" тепленьким слабым ветерком, гонявшим уже не первые желтые листочки по дороге. На исходе лета все кажется особенно привлекательным, поскольку чувствуешь как никогда, что постепенно тепло уходит и сменяется, сырой пряной гниющей атмосферой октября, первым холодным воздухом и невозможно черным ночным небом с яркими звездами и белой луной. На исходе лета все кажется разваливающемся, но таким родным: и иссушенные жарой ветхие колышки заборов, и уже начинающая желтеть и иссыхать мятая уставшая трава; на пыльной дороге исчезает, превращается в обычную грязь желтый теплый песок, по которому раньше можно было ходить босиком, а теперь даже едкая пыль не стоит столбом, когда проезжает грузовик. Из ярко зеленого и салатового природная палитра сменяется сначала на желтый, жиденько коричневый, и только потом все вокруг захватывают рыжие краски листвы и коричневые краски умирающей травы. Лысое поле за дорогой, загороженное полосой елей, с которого уже собрали всю пшеницу еще в августе, постоянно рождает в моей душе желание остаться вначале осени. Уже после скоса травы, поле кажется посвежевшим, но когда трава на нем начинает засыхать, а после дождей в конце сентября, гнить, мне кажется, что эта свежесть после покоса обманчива. На самом деле лысое поле уже знало, что умрет, просто оно не обращало на это внимание и сгнило не сразу, а только после того как пережило теплое сухое бабье лето. Я никогда не считал, что лысое поле просто засыпало на зиму, поскольку оно умирало целиком, и следующей весной возрождалось уже новое поле. Каждое лето лысое поле зарастало свежей травой, и каждое лето я видел уже другое лысое поле. Его характер определялся степенью надежды оценщика. Если надежды не было, то и лысое поле, казалось, умрет в этом году навсегда. Но лысое поле каждый год приходило и снова зарастало новой травой. Теплой ночью мы с Лейлой гуляли по безлюдной тропинке, тянущейся по лысому полю, изрытому кротами и мышами, которое приятно пахло только начинающей иссыхать травой. Тропинка была гладкая, уже без пыли, но все еще с желтеньким песочком, вся в извилистых трещинах и плоских, как лепешка, бугорках. Лейла шла на своих двоих, одетая в мои джинсы, завернутые на одну треть и завязанные ремнем, в котором мне даже пришлось проткнуть дополнительную дырку шилом, чтобы застегнуть его на тонкой бесполой талии моей пришелицы. Сверху она была в водолазке с длинным рукавом и высоким воротом. Эта маскировка Лейле явно не нравилась, еще дома она грызла рукава водолазки и постоянно стягивала с себя джинсы. Но я сказал: "Если не будешь паинькой и не нацепишь на себя эти шмотки, я запру тебя на чердаке. И долго придется уговаривать, чтобы я хотя бы подумал еще раз о том, взять ли тебя на прогулку..." Она, конечно, не сильно поверила в то, что я бы смог ходить без нее, но, скорее всего, подумала, что я правда мог лишить ее дивана. Таким образом, даже случайно встретивший нас прохожий, вряд ли мог заподозрить в Лейле инопланетянку. Я ускорял шаг, придерживая в правой руке шлепанцы Лейлы. Она побежала босиком по тропинке, завидев перебегающую мышь. На четвереньках она уже ползла как кошка по росистой траве, принюхивалась, а после резко падала ниц. Пальцами рвала землю. Комья земли и спутавшейся клубки травы летели вверх, а Лейла с азартом копала, с азартом погружала свое лицо в эту яму с рваными краями и что-то доставала оттуда, с таким же азартом тряся головой; будто играя, пыталась выбить из своей добычи последний дух. Она, после, шла ко мне, чуть пошатываясь от хмельного свежего воздуха и усталости. Вытащила из своего рта шкуру мышки, точнее серый мокрый комок с половиной хвостика и протянула его мне. Я взял его двумя пальцами за изжеванную ниточку, и та так и осталась в моей руке, когда мокрый маленький ком шлепнулся на тропинку. А Лейла его тут же накрыла своей пяткой, размазав по притоптанной за лето глади. Не жалко ей было мышку. -Какая же ты свинья... - сказал я вслух Лейле и концом ее водолазке вытер пришелице измазанное землей лицо. Она чихнула и отпрыгнула от меня. Побежала за следующей мышкой, и я двинулся, хохоча во все горло, за ней. Мы, двое эгоистов, вполне оправданных самими собою, ловили мышей на лысом, чадящим сырой землей и начинающей иссыхать травой безлюдном поле. Под звездами и в темной, но приятной теплой мути ночи. Уже через два часа, набегавшись, Лейлу клонило в сон. Она шла, лениво шлепая по тропинке. Я охранял сзади, нес шлепки, и чувствовал, что тоже сильно устал. Наверное, было уже часа четыре утра. Все еще темно и холодный утренний ветер уже бегал по траве. Мы шли, остужаясь. -Лейла, дорогая. Не хочешь ли орешков? - та сразу же остановилась, плавно обернулась и посмотрела тем самым заискивающим взглядом. Я достал пакетик из шорт с уже очищенными грецкими орехами. - Хочешь? Она потянулась за ними. А я поднял пакет вверх. Короткая Лейла тянула ручонки, но не доставала до желанного корма. Она подпрыгивала, а я бы мог спокойно положить руку на ее лицо и с силой оттолкнуть. Но, конечно, этого делать не стал. Она бы рассердилась и дома устроила настоящий ураган. Удивительно, что она еще не так сильно наглела и не полезла за орехами по мне. -Ну, что же не дотягиваешься? - издевался я. - Хочется ведь орешков? Правда? - пришелица подпрыгивала, возле меня, но держала дистанцию. Отчего-то вдруг заскромничала. Дома бы она непременно вырвала пакет. Когда Лейла поняла, что попытки ее безуспешны, и я продолжаю издеваться, выпрямилась и холодно отстранилась. Обиделась. Отошла и села на тропинку. А после - вообще свернулась клубком. -Встань, что ты делаешь?! Встань, - испугался я, пытаясь размотать клубок из пришелицы, которая интересным образом спрятала голову у себя на груди и накрыла ее руками. - Пожалуйста, - и тут же рядом с предполагаемой головой шелестел пакетиком с орешками, - бери. Она не сразу развернулась. Как-то обидчиво и лениво встала на ноги и протянула руку, не глядя мне в лицо. А я, немного оскорбленный от такой проделки, насыпал ей в руку лишь часть орехов, не собираясь отдавать все. Хотел, чтобы она не думала, что такие номера и далее можно вытворять. И на удивление, Лейла восприняла это нормально. Она не привередничала, не делала злобной мины от того, что я поступил достаточно вредно со своей стороны. Лейла просто пошла медленно вперед, кушая тихонько орешки, по-одному. Опустив голову, она повиновалась. А я шел сзади и стыдился собственного поступка. Даже ругал себя, чувствуя, что поступил не то, что бы некрасиво, а просто неправильно. Думая, что она специально притворяется скромной и бессильной, чтобы взять орехи, я наказал за это притворство, продолжив чуть больше нужного игру. А Лейла должна была страдать из-за моей ошибки. Она шла медленно. -Лейла, - окрикнул я сзади. Инопланетянка резко обернулась, а скудный остаток орехов выпал из ее пальчиков. Она не стала их поднимать, а грустно виновато посмотрела на меня. Даже в темноте ее глаза прекрасно показывали расстройство. Показывали, что перед ней стоял не кормилиц, а скорее изверг, человек жестокого и непреклонно нрава. -О, только не надо. Лейла, возьми. Все возьми, - протягивал я те чертовы орехи, - пожалуйста. Она даже не пошевелилась. Как будто боялась, что если протянет ладонь, я снова взметну пакетик вверх и буду глумиться. Я обнял ее, крепко прижав к груди. Она, опустив руки, стояла. Такая холодная и непреступная. -Вот, возьми, - подносил я пальцами дольку ореха к ее маленькому рту. Секундная пауза, и она "заглотнула" орех. Может, не простила, но приняла подношение. - О, дорогая, - еще крепче обнял я холодную Лейлу, - не делай так больше, прошу, - но она как всегда молчала, ничего не обещая в ответ. - Я не поступлю сам так больше, обещаю. Всего лишь пошутил, а ты поверила...глупышка. На самом деле, сколько помнится мне, я и правда больше так не поступал. В отличие от нее. Холодный утренний ветер уже не остужал, наоборот, от него по спине бежали мурашки. Смеркалось. Темная муть все больше разжижалась и фон неба из черного становился синим с внутренней подсветкой. Звезды проходили. И на этом бы наша прогулка с Лейлой могла бы и закончиться, если бы я не хотел описать события точно. Если бы я хотел забыть. Но так, как забыть неприятные моменты не получается. То, избежать событий, определяющих дальнейший ход повествования невозможно. Я вел Лейлу за руку. Мы шли быстро, даже скорее бежали, поскольку пятый час - час пробуждения, многие деревенские алкоголики уже успевают протрезветь к этому времени и начать утреннее хождение по гостям за порцией опохмела. Этим пьяницам обычно к семи нужно быть уже на остановке, чтобы ехать на работу. Я тащил Лейлу по обочине шоссе. С одной стороны самое видное место, где негде было спрятаться или куда-то убежать. Но с другой стороны - дворами ходить было куда опаснее. Множество не лишенных мути, но зорких глаз, казалось, следили за мной, когда я один проходил мимо ничем непримечательных домиков. Мне всегда чудилось, что, все наблюдают за мной, когда я шел мимо занавешенных беленькими плотными шторками окон. В городе все шумело, бежало куда-то по своим делам, и никому не до кого не было дела. Можно, как призрак ходить в толпе и никто тебя не замечал, ничем ты не выделялся. А здесь - глухо. Все тебя знают, всем ты не безразличен и поэтому замечают, следят, дабы передать другому. Я бы ни за что не решился идти, даже с замаскированной Лейлой мимо окон, пускай хоть и сзади домов, не по главной дороге - там были глаза, которые запоминали, и губы, которые передавали из уст в уста. Вот мы с Лейлой прошли уже остановку и большой недостроенный дом, в котором молодежь проводила холодные вечера в серой скуке, утешая себя Светочкой. Дальше дорога поднималась в гору, и с левой стороны медленно образовывался пологий склон с небольшим ручейком у основания. Машин не было совсем. Да и кому это место нужно было? Дальше - только лес и еще полтора часа на машине до ближайшего населенного пункта. Хотя я ошибся, не ожидая ни одной машины на дороге. Совсем забыл, что начался охотничий сезон. И мгновенно отрезвился от утренней прогулки, когда увидел сзади себя свет далеких фар машины, поднимающейся в гору. "Проедет мимо, все будет нормально" - успокаивал себя, понимая, что это была обычная мимолетная машина, а Лейла, возможно, будет похожа на мальчика, освещенная сзади фарами. Но все же я загородил пришелицу собой, пропустив ее вперед. Как-то мучительно медленно и лениво накрывал нас свет фар. Машина не летела с быстротой, хотя могла, ведь разрешенная скорость вполне позволяла это сделать. Колеса плавно шуршали под достаточно ровным, но все же старым, в глубоких трещинах, асфальтом. Машина плыла, а не мчалась, и когда я, обернувшись, понял, что она приближается, скорее желая остановиться, нежели проехать мимо. То, прежде чем, подумать, быстро протараторил: "Извини" идущей впереди Лейле и легонько толкнул ее в плечо, так, чтобы она пробежала вниз по склону. Снизу раздался плеск ручейка, когда свет фар окончательно накрыл меня. Машина, как назло, останавливалась. "Уф-ф, она же так не любит воду " - соображал я, а холодные мурашки уже бежали вверх по спине к затылку. Черный BMW, притормаживая передо мной, как бы намекнул и на мое замедление хода для взаимности. BMW выкатил на обочину, немного нагловато срезав мне путь. Тонированное стекло опустилось и оттуда выглянуло дружелюбное лицо парня лет двадцати пяти. Взгляд этого паренька незатейливо прошелся по мне снизу доверху. Остановившись на пасмурных глаза незнакомца, парень, будто моментом посветлел, обрадовался и, его лицо расплылось в дружественной улыбки. -Привет! - услышал я прямо располагающий к доверию голос, - как проехать...? - и он назвал нашу деревню. - Что-то совсем тут указателей нет. -Вы правильно едите. Точнее уже приехали. Она здесь, - и я мотнул головой в сторону извилистой горки, откуда поднималась машина (большая часть деревни располагалась внизу, а указатели сняли еще в прошлом месяце алкоголики для каких-то своих нужд). Парень снова посмотрел на меня улыбчиво, ожидая явно чего-то большего. -Вы местный? -Да, - надулся я, выжидая удобного случая, чтобы заглянуть вниз склона. -Не знаете, может кто-нибудь сдает комнату? А то в машине ночевать не охота, - вроде бы и не намекал ни на что, парень, но я все равно ответил ему хмуро: -Не знаю. -Очень жаль, - совсем не расстроился он, но сделал разочарованный вдох. Я, немного отходивший от страха быть пойманный с Лейлой, уже не видел в этом парне врага и естественно поинтересовался: -На охоту приехали? -На охоту? - повел он заинтересованно бровью, - у вас здесь можно еще и охотиться. -Не знаю. Он снова повел заинтересованно бровью, ничего не отвечая, но и не поднимая тонированного стекла машины. Зря я соврал, парень явно разглядел что-то за словами. Всплеск воды внизу нарушил наше секундное молчание. А после я услышал шуршание по траве - то Лейла уже шустро ползла по склону вверх. -С тобой все в порядке там? - уже почти контуженный задавал я вопрос, наглядно смотря вниз, чтобы парень прежде не успел ничего подумать. В тот момент я чувствовал, как бледнею и что страх холодной полоской пробежался по лицу. Я вел себя как дурак, считая, что, прежде всего ошибка попавшихся на лжи людей в том, что они пускают все на самотек, не предупреждая ситуацию заранее. Но лучше бы самотек, чем слишком ранние действия. Я слишком быстро решил что-то предпринять, когда еще ничего не случилось. Парень хихикнул на меня -Может вам чем-то помочь? - добродушно и недоуменно спросил он. -Нет, все в порядке, - как бы не обращал никакого внимания я. - Девушка в туалет пошла...а там ручей внизу. -Ясно...- с каким-то с сомнением произнес он и вновь хихикнул. - До свидания. Может, еще увидимся, - наконец-то, рыча мотором, парень съезжал с обочины. -Что значит "может"? - крикнул я в открытое окно. -А я здесь по делу. Журналистское расследование - кинул он, разворачиваясь снова на спуск с горки, откуда приехал. -Эй! - крикнул я, но тот уже укатил. - Сволочь журналистская. А после я полез за Лейлой, которая на самом деле застряла у мышиной норки и снова испачкалась как свинья. Она разрыла там хорошую яму и не хотела ее покидать. Но я был разозлен, схватил инопланетянку за руку и потащил вверх. Она не сопротивлялась, видя, как агрессивно ее ведут, как крепко держат за запястье. Наверное, в тот момент я мог бы и ударить, не рассчитав сил, если бы получил хоть какое-то сопротивление. Наверное, в тот момент я был совсем не в себе. Так легко "спалиться", при чем самостоятельно выдав себя, выдав Лейлу! Ни под тяжелым напором слов, ни под каким-то психологическим приемом. Просто так - в разговоре, случайно, желая обхитрить и тупанув при этом, я кажется, навлек на себя подозрения. -И почему тебя потянуло, охотиться за этими чертовыми мышами! - повышал я голос на молчаливую Лейлу. - Нельзя было просто посидеть! Нет?! Она шла молча, ведомая за запястье и подстраивающаяся под быстрый ритм моих шагов. -Разве ты не могла просто посидеть в этой чертовой яме?! Лейла резко остановилась и встала, а я не заметив этого, сделав быстрый широкий шаг, дернулся, не отпуская ее руку, а она даже не шевельнулась с места. -Лейла! Прекрати! Идем, мы не успеем, - просил я и в тоже время кричал на нее, тяня за запястье маленькую пришелицу, которую просто невозможно было сдвинуть с места. Лейла клацнула зубами и оскалилась, как зверь, на меня. Впервые за наше знакомство она выясняла отношения. -Ну, хорошо, я же обещал, - соглашаясь с ней, отпустил ее запястье и пошел вперед, опустив голову, на самом деле сжигаемой невыносимой злобой к тому журналюге. Она пошла за мной, и в этой молчаливой обстановке мы дошли до дома, когда уже совсем светало. 09 января 20… Вы, Соколов, сейчас, скорее всего, кушаете дома жареную курочку, проводите время с женой. Вам, наверное, очень комфортно; обогреватель жжет электричество и делать нечего в наступившие праздники. Этот отрывок не даст ничего нового, а про журналюгу, Вы узнаете и потом. Добродушный парень все равно мало чего сделал, он ведь всего лишь подтолкнул и так и остался темной лошадкой в этой заварушке. Он напоминал мне хитрую сволочь. Очень хитрую, как, впрочем, и Вы, Игорь Анатольевич... 10. В небе высоко высоко тают свечи звёзд, Нежно пела нам осока на реке французских грёз. Над речной полоской узкой облетели тополя, Зацвели в деревне русской Елисейские поля. Французская любовь. Е.Балакин, М.Супруненко На третью неделю нашего знакомства запасы продовольствия заканчивались все чаще. Я уже успел четыре раза съездить за продуктами, каждый раз возвращаясь с более тяжелыми пакетами, чем в предыдущий. И каждый раз был приятно удивлен, что нахожу смирную инопланетянку на ее любимом диване. Собственно там, где я и просил ее оставаться перед отъездом. После инцидента с перееданием, я старался умерить аппетит Лейлы и давал ей маленькие порции еды, но часто, отчего она сначала делала гадливую мину, просила еще. Ведь, действительно, зачем есть мало, но часто? Можно есть так же часто, но большими порциями. На космическом корабле ее явно не кормили или кормили какой-то другой едой, может, менее калорийной. От той еды, которую давал ей я, она набирала вес. Практически не изменившись вширь и в длину, Лейла существенно потяжелела. Тогда я думал: "ну, может, прибавила...пару килограмм, ну, может пяток... " Хотя, если бы она прибавила даже шесть или семь кило к своим сорока пяти, думаю, я бы смог ее поднять. Но вот шестидесяти пяти килограммовую тушу удержать мне в руках не удалось бы. Лейла набирала вес каким-то невообразимым образом. Она не была безотходной и ходила в туалет, как нормальный человек. В моем доме не было канализации. Но было специальное ведро с сидением для унитаза. Пришелица быстро с ним освоилась и не выдвигала претензий. Запасы таяли на глазах, несмотря на то, что я старался ограничивать Лейлу в еде. А после встречи с этим парнем, предполагаемым журналистом, мне почему-то стало вдруг страшно покидать дом. Везде чудилась Баклажановна, заглядывающая в окна, и еще множество взглядов. Но конечно, всех их возглавляла Анна Геннадьевна со своим фиолетовым гребнем. Все окна были занавешены, но я все равно нервно оглядывался, когда от сильного ветра проскрипело стекло в раме. Мне чудилось, что Крупцова смотрит в прикрытую шторкой щель одним глазом, а за ней находятся еще несколько человек. Снилось, что я иду по деревне, и кто-то останавливает меня, говорит, что Лейла умерла. А когда, я подхожу к дому, то вижу толпу. Прорываюсь через нее и приседаю к мертвому телу пришелицы, приподнимаю ее голову руками. А Баклажановна, в это время нависнув сзади, говорит своим хриплым незнакомым мне голосом: "Надо было сразу показывать…". После таких снов и наваждений становилось дурно. А моя боязнь преследования все росла. Запасы кончались. Лейлу надо было чем-то кормить. До города - долго, до деревенского магазина ближе. "Может, сегодня и не ее смена - думал я, одевая куртку, - может, она вообще уволилась" - собирался уже выходить. -Лейла, я скоро, пожалуйста, не шуми, - предупредил инопланетянку и закрыл дверь, шурша большим черным пакетом, висевшим на руке. Внимательно осматривая забор, я уже не мог понять, сидит ли за ним кто-нибудь, наблюдая, или мне это просто мерещиться. Может быть, если бы Рекс не потерялся, я бы не так сильно переживал из-за забора. Его чутье никогда не подводило. Он вычислял старуху по запаху. И я бы не волновался как сейчас по поводу скрытого наблюдения, которое нечем больше было подтвердить, кроме моих постоянных наваждений. Еще тогда при стрессе, когда Баклажановна невольно увидела Лейлу, я потерял всякую интуицию. Вернее сказать, она заменилась на постоянную настороженность, чувство страха, что за мной следят. Если раньше я мог спокойно разглядеть во взгляде у собеседника его представление о себе: положительное или отрицательное, выявить лицемерие, то сейчас я во всех взглядах видел слежку, чувствовал еще заранее, что кто-то от меня чего-то хочет, и все буквально знают в округе, что я держу инопланетянку. Вот только не признаются, гады. Издеваются. Молчат. Существо, женского пола по имени Люба с носиком-кнопочкой, будто специально поджидало меня в магазине. Это существо не было красиво, но отличалось длинными ногами и широкими бедрами. Фигура, как ваза и тем примечательна ее обладательница. Я не раз любовался этими бедрам и открытыми тонкими ногами. Жаль, что груди у Любы не было совсем. И уши какие-то странные, чересчур лопоухи для красавицы. Поэтому сменную продавщицу единственного в деревне магазина нельзя было назвать прекрасной. Скорее хорошенькой, но не более. И естественно эта сменная продавщица загляделась на одинокого не пьющего во всей деревне мужчину. И естественно, этот мужчина сам не мог не заигрывать с хорошенькой женщиной с тонкими икрами. Большее между ними было, но один думал, что это всего лишь интрижка, а другая так не считала. После это доставило мне много неприятностей, поскольку этим мужчиной оказался я. Поэтому и хождение в наш магазин за продуктами доставляло ужасное неудобство, как если бы я работал с бывшей любовницей, которую, честно говоря, видеть не хотел. "Быстро зашел, быстро вышел и главное - не оглядываться" - приближался я к магазину и желал только, чтобы мне не задавали вопросов. Люба как назло сегодня работала. Когда я вошел в магазин, она опиралась локтями на прилавок и грызла яблоко. Было бы глупо просто ее игнорировать. Мутные голубые глазки посмотрели с обидой, когда я попросил дать трое окороков. Но они не остановили меня в дальнейшем произнесение заказа. Сначала она подавала продукты лениво, с какой-то особенной злобой шлепая их об прилавок. Каждое движение продавщицы было наделено презрением, а медлительность в сочетание со скорченной недовольной рожей Любы вообще отдавала высокомерием не просто ко мне как к покупателю, а как к недостойному ее человеку. Мне не было стыдно, но это неудобство при покупке, обвинительный взгляд оставляли неприятный осадок. -Полторы тысячи шестьсот двадцать четыре рубля шесть копеек, - точно отрапортовала она, глядя на кассу. Задрала свой носик-кнопочкой так высоко, что казалось, может упасть на спину через задравшуюся вверх голову. Может быть, таким образом, она ждала извинений? Но я просто выложил деньги на монетницу с давно стертой рекламой жвачки. -Сдачи не надо. Люба возмутилась: -Если ты думаешь, что сможешь подкупить меня... -На чай, - оборвал я ее и, сложив продукты в пакет, быстро поплелся к выходу, но прежде чем выйти услышал всхлипывания за своей спиной.... А ведь так хотелось выйти. -Коля...почему ты не звонишь? - плакала продавщица за моей спиной. -Я не думал, что все так серьезно. Не расстраивайся. Зачем? Люб, ты же меня знаешь, ни в коем случае....Зачем ты так? - не смог не обернуться я. А Люба подняла свою сожженную краской голову и так обиженно и недоуменно посмотрела на меня, как бассет-хаунд, когда ему подали вместо миски, полной корма, пустую тарелку. Ну, или просто как бассет-хаунд, все собаки этой породы отличаются недоумевающим грустным взглядом. Я же не мог признаться, что она мне больше не нравиться, но и сказать, что у нас возможно продолжение тоже не желал. Даже ради того, чтобы это существо не ревело. -А ты не видела журналиста? - ляпнул я, снова отвернувшись к двери. -Какого журналиста? - хрипло, после маленького импровизированного скандала, спросила она. -Ну, был здесь один. Проезжал, ночлега спрашивал. -Когда? Я обернулся и заметил, как ее брови испуганно уехали на лоб. Она была удивлена и растеряна. -Коль, ты чего? Какие еще журналисты? - покрутила пальцем у виска Люба. -Ну, ничего-ничего. Еще увидишь его, - уверенно сказал я и вышел с легкостью. Значит, этот парень еще не успел навестить один из главных обменщиков слухов - магазин. А значит, не мог еще и поведать там обо мне, гуляющем с какой-то "девушкой". -Коля...Николай! - услышал я позади Любин голос, не успев отойти от магазина и на два метра. "Ох уж эти женщины - непонятные существа, странные..."- возмущался про себя я, но все же обернулся. -Коля! - крикнула еще раз продавщица в коротенькой юбке мне во след. Ее тонкие икры всегда выглядели еще более привлекательными в таких юбках, но ходила Люба в них как пингвин, передвигаясь маленькими шажочками. Вот и сейчас своей пингвиньей походкой она собиралась подковылять ко мне. Я же, наоборот, отшатнулся и замахал рукой, чтобы Люба не приближалась. - Коля! Говорят, что ты в последнее время чем-то болеешь, - пыталась сообщить продавщица какую-то сплетню, держа дистанцию в полтора метра между нами. -Я не понимаю. Кто говорит? Ты будешь верить всему, что говорят?! -Нет, конечно. Но ты бледным стал. Похудел. У тебя все в порядке? -Лучше не бывает. -Дед Макар жаловался, что ты на работу не приходишь, даже не звонишь ему. Сказал, что выгонит тебя, когда придешь. Я волнуюсь... Ты уверен, что все в порядке? "Отлично, - подумал я, - он уже успел потрепаться. Теперь вся деревня знает, что я не выхожу на работу. Наверное, гадают из-за чего. И еще этот парень, прямо в самое подходящее время. Ведь он, наверняка, по мою душу приехал... " -Мы с Макаром поругались. Это наше дело, - соврал, почувствовав полоску холода на лице и дрожь в ногах. Ноги сами подгибались и хотели унести меня подальше. К дому, к Лейле, а потом может быть еще дальше. -Ясно. А то он сказал, что ты просто без всякой причины не пришел. Вот я и беспокоюсь... Но Коль, какого еще журналиста ты придумал? - чего-то ждала от меня Люба и искренне смотрела своими мутными голубыми глазками. Должно быть, они долго провожали меня, когда ей в ответ лишь прозвучало пасмурно: "Никакого" и тот объект, от которого ожидали объяснений, быстро скрылся за первым же поворотом. "...В небе высоко' высо'ко тают свечи звёзд, отшумела нам осока на реке французских грёз..." – продолжал напевать я песенку, приближаясь к своему дому с увесистым пакетом. И тут же был удивлен, когда увидел напротив забора Баклажановны припаркованную знакомую BMW. Уже с грязными боками и запыленным деревенской пылью бампером. Эта черная гордая машина смотрелась возле некрашеного забора Крупцовой странно, как-то неправильно, скорее нелепо, чем высокомерно. Я же тем временем запоминал ее номер, так на всякий случай. Лейла спала, когда я вернулся домой. Она все равно казалось гордой, когда дремала, но в то же время еще и беззащитной. Как маленький птенчик, которого всегда жалко. Ее закрытые глазки и лысая голова напоминали мне картину спящего младенца. Младенец ничего не может сделать самостоятельно, он полностью полагается на своего родителя. Он просто не способен себя защищать, сам о себе заботиться. И Лейла казалась мне такой же. Маленькой, ничего не умеющей. Но все же иногда дикой и агрессивной. Я оправдывал ее, думая, что она еще неумеха, глупая, как котенок; кусается и царапается, потому что не понимает. "Маленькая еще" - думал я любуясь ею спящей и естественно боялся того с виду доброжелательного парня, которому явно до меня было дело. "Чертов журналюга... пусть только заикнется о ней". Где-то через полтора часа в дверь постучали, я был уже наготове. С тяжелым орехоколом в виде грустного крокодила пошел открывать дверь. На пороге естественно стоял тот самый "журналист". -А! Здравствуйте! Это вы! - обрадовался он, и его большой рот растянулся в широкой улыбке: практически от уха до уха, от которой даже стало страшно. Теперь я мог хорошо разглядеть его лицо в свете тусклого дня: конопатое, в крупных морковных веснушках, сосредоточившихся преимущественно на переносице, почти сливающихся в одно большое рыжее пятно, а глаза - светлые, голубые. Волосы на удивление не рыжие, а нормального каштанового цвета, отчего с затылка вряд ли можно было представить этакую разукрашенную морду, которая и напугать может с таким-то ртом, а тем более улыбкой. Андрей был одет в твидовый пиджак (4), ворот черной водолазки, торчащей из-под его краев, доходил журналисту чуть ли не до подбородка. Черные брюки непонятного покроя, то ли прямые, то ли сужающиеся книзу (наверное, сейчас уже и не помню), и туфли, несмотря, на грязь вокруг, чистые, но не лаковые и блестящие, а простые скромные, не привлекающие к себе внимание. Хотя явно дорогие. Тогда, в сумерках наступающего дня мне показалось, что парню от силы года двадцать три - двадцать четыре. Наверное, меня смутила эта широкая улыбка и какая-то детская непосредственность (выглядел и вел он себя как примерный студент, который наивно посещает занятия на старших курсах, считая, что они приносят такую же пользу, как обучение иностранному языку через плеер). Собрав остатки интуиции, я все же понимал, что этому "студенту" возможно и двадцать семь и тридцать лет. Он не такой простой, как кажется на внешний вид. Далеко не безвредный, одно его рыжее лицо, яркое, как у клоуна, говорило об интересной натуре обладателя. И разговор наш был куда напряженней, чем можно его передать на бумаге. -Здравствуйте, - ответил пасмурно я на приветствие, не сводя взгляда с рыжей переносицы. Если бы я посмотрел в яркие голубые глаза журналиста, то они непременно бы меня сожрали со всеми страхами. -А вы далековато живете...Меня зовут Андрей. Как я говорил, приехал, чтобы провести маленькое журналистское расследование, - весело и совершенно открыто говорил тот, глядя на меня сквозь узкую щель двери. Я же как, скупердяй, чахнущий над богатством, не хотел ему эту дверь приоткрыть чуть больше, расслабив цепочку на несколько звеньев. Боялся, что мое богатство увидят, унесут. -Что вы хотели...? - брякнул я в щель и добавил кисло, -...Андрей. -Я не хочу напрашиваться. Но не могли бы вы дать ответ на некоторые вопросы по поводу погоды?- и он широко улыбнулся. Так широко, что у меня подернулись плечи от испуга, и зажатый в правой руке (спрятанной за стеной и невидимой для парня) орехокол чуть не выпал на пол, к которому вполне мог присоединиться и я. Хотя вопрос вроде был нормальным, совершенно не страшным. Но я-то знал к чему эта тема может привести. -Погоды? Что вы хотите от погоды? У нас такая погода часто бывает, особенно осенью. Андрей снисходительно улыбнулся: -Я понимаю. Осень вообще часто бывает серой. Просто недавно у вас в деревне прошел ураган. -Ураган? -Да, именно. Вообще считается, что здесь находится аномальная зона. В городе в тоже время стоит ясная погода. Да и вчера там было ясно. Только у вас в деревне постоянно какие-то дожди и сырость. Вроде бы и циклона никакого нет. Нет грозы, ни сильного ветра. А, тем не менее, все стоит в ожидание этого. Вот приглядитесь на небо! - и он кивнул вверх. А я же лишь чуть-чуть присмотрелся к жиденьким тучам, стоя начеку у дверной щели и его конопатого носа. -Вы слышали гром вчера? -Вчера было светло. Целый день, - констатировал сухо я. -А я вот слышал! -И как же? Вы ведь только сегодня утром приехали, если не ошибаюсь. -На самом деле я заблудился. Я выехал из Москвы еще днем. Все нормально было ровно до ... - произнес он названии города, где я закупался товаром. - А потом, кошмар. Три или четыре часа провел в каком-то поселке тоже без указателей. Я спрашивал, конечно, не без этого. Но мне ничего путного не отвечали. -Тут вообще много алкашей. Не стоит у них спрашивать. -Я заметил, но через часа четыре, когда успел отдохнуть в машине и поспрашивать о погоде народ. Кстати в том поселке… (опять он произнес название) тоже с погодой не вяжется. Но еще не все так плохо. Он как бы стоит на периферии. Но вчера я точно слышал там гром, хотя небо действительно было чистое. -Что за ерунда? Что вы хотели вообще? -Я бы хотел записать ваши показания. -А может, вы запишите показания кого-нибудь еще. Почему именно мои? -Во-первых, я запишу показания всех, кто мне их даст. Во-вторых, я решил начать с конца. Потому что ближе к лесу аномальная зона возрастает. Небольшой ураган мог как раз пройти по его опушке. Ваш дом крайний, отсюда хорошо можно было разглядеть что-то необычное, если конечно оно здесь происходило… Но я стучался, а вас не было дома. Поэтому пошел к соседке. Милая женщина. Очень гостеприимная. -Да уж. -Анна Геннадьевна угостила меня чаем и впустила в дом, - явно намекнул он. -У меня не убрано, - неудачно соврал я. А парень посмотрел на меня своими пронзительными голубыми глазами недоверчиво, но снисходительно. Только сейчас вспоминая, задаю себе вопрос: а не приглядывался ли он таким способом к обстановке внутри дома? -Ладно. Я могу поговорить с вами и на пороге. Если конечно, вы хотите? -Да, хочу, - снова плохо соврал я, поскольку сказал кисло, без всякого желания, боясь, что он может о чем-то заподозрить. И снова я пытался устранить еще не появившуюся проблему. Андрей спрашивал меня о том, что происходило здесь около двух недель назад. Видел ли я странные явления на небе или вообще что-нибудь необычное? Странное с моей точки зрения? А я врал. Дрожал. Мямлил, что погода все две недели была беспробудно серая. Орехокол в моей руке тоже дрожал, становился намного тяжелее, чем был. Я готов был этим орехоколом либо ударить его, либо себя, чтобы больше не слышать этих вопросов с каким-то скрытым подвохом. Веснушчатый парень явно что-то искал, но не произносил вслух. -А урагана? Вы точно не видели никакого урагана. Может маленькую воронку? -К сожалению, я весь день спал. -А ваша спутница? – улыбнулся он хитро. Тут бедный крокодил не выдержал. Упал вниз. Раздался металлический звук и щелканье. Орехокол щелкнул зубами, оказавшись на полу. -Тоже спала, - резко сказал я, но в тоже время почти безвольно. К голове прилил жар. Мой ответ был равнозначен признанию. Но соврать, что никакой спутницы не было, было равнозначно признанию, что я мог лгать и до этого, что не видел странных явлений. Что я просто врун. Что я что-то скрываю. Именно то, что ему и нужно. Я слишком часто начинал пытаться устранить еще не появившуюся проблему. Лучше уж самотек. -А вы, собственно, из какой газеты или журнала? Я так понимаю, как-то связаны с синоптиками? -Почти, - не смутился тот, но сразу заметил мою бледность и промолчал, улыбнувшись. Он все понял! Из машины Андрей принес какой-то глянцевый журнал под названием "Метеоритный дождь", выпускавшийся по его словам раз в три месяца и связанный, показалось мне, с погодой, как курица с омлетом. Т.е. журнал фактически был о погоде, но скорее он был о природных аномалиях, вроде шаровых молний и таких явлениях, как самовозгорание (я листал его на досуге). Но дело в том, что Андрей так и не показал мне никакого удостоверения причастности к этому журналу. Я знал, что голубые глаза всегда врут. А такие яркие глаза не просто врали, они лицемерили мне в лицо без всякого стеснения. Наконец между двумя лгунами повисла такая пауза, что они поняли, что врут друг другу. И если бы каждый из нас не преследовал какой-то серьезной цели, то, возможно, мы бы оба безобидно посмеялись и пошутили, заметив сильное напряжение. Но дело в том, что любая шутка могла выдать откровенную ложь. Каждый из нас, таким образом, невольно бы признался в ней. И поэтому мы продолжали врать. Но я боялся, что могу зайти слишком далеко. А он был свободен в обращении, как будто лгал всю жизнь…чертов журналюшка. -Я собираю материал для статьи. Ищу тут различные странности, аномалии. Ну, вы понимаете… У нас, кстати, есть и синоптики. Вообще давно пытаются людей сюда прислать, но, как знаете, не все так скоро делается…Мы очень давно следим за этим участком …- пожимал он спокойно плечами, щуря свои страшные, но чистые голубые глаза. – Недавно здесь была очень яркая активность. Почти как вспышка. Внезапный циклон. Вы точно не видели никакого урагана? Может все-таки воронку заметили?...Может две? -Нет, точно не было. Я спал весь день…моя спутница…девушка тоже - сердце не выдерживало. Я готов был присоединиться к орехоколу, распластавшемуся на полу с правой стороны от двери. В тот момент я очень тяжело дышал. А Андрей, притворялся, что не замечал этого и спрашивал, продолжая мучить. Но он не мог не заметить, как у собеседника подгибаются колени и голова, как на пружинке, болтается из стороны в сторону. -Анна Геннадьевна, сказала, что у вас дома живет племянница, - заикнулся он, но очень аккуратно, видимо, боясь быть побитым. -Что эта старая карга еще сказала? – возмутился я, потеряв силы и всякое приличие, - что она наплела?! Она всегда врет! – начинал бредить я. Андрей даже немного отшатнулся, испугавшись. А потом, так хитро и в тоже время опасливо «подстроился» под потенциального рассказчика: -Она всего лишь сказала, что ваша племянница болеет. Больше ничего. -Вы думаете, она видела какую-то воронку?! – округлил глаза я, теряя контроль. -Я слушаю только вас, - непринужденно отвечал Андрей, - она ничего не сказала. Я спрашивал ее только про возможный ураган. Конечно, он врал. Не мог не врать. Баклажановна, скорее всего, сказала, что какое-то существо я ловил на грядке и добавила, что это существо я обозвал "племянницей". А Андрей всего лишь правильно перевел ее слова в нужное русло, заодно провоцируя и меня. -Она следит за мной каждый божий день через этот забор, - кивнул я на облезшие высокие доски, обозначающие границу между мной и Баклажановной, - она каждый божий день смотрит через щель и все выдумывает. Разве вам самому не показалось, что у Анны Геннадьевны старческий маразм? - сказал я потише, практически шепнул. -Ну, возможно, это правда, - практически шепнул и он. Мы оба исподтишка посмотрели на забор. -А вы не думаете, что она сейчас сидит и слушает за забором наш разговор? Он оскалил свое рыжее лицо, усмехнувшись. Сощурился, как китаец и решил натянуть ворот своей водолазки, видимо, себе на рот, но у Андрея получилось лишь оттянуть его на два сантиметра вверх и достать тем самым до подбородка. -Да, не повезло вам с соседями, - прозвучал долгожданный ответ. Андрей слукавил. -Не повезло мне видимо, находиться на опушке леса…Вы узнали все что хотели? -Нет. Полоска холода снова проскользила по моему лицу, и, без того ватные, ноги выпрямились. Кажется, в тот момент я был похож, не иначе, как на каменную статую. -Я бы хотел еще кое-что уточнить - деликатно произнес Андрей, когда его собеседник тем временем застыл, напружинился в нападение, готовый ударить. – Если не возражаете? -Нет, отчего же? – слукавил я, уже подметив упавший орехокол, может, не слишком тяжелый для того, чтобы послать человека "в аут", но достаточно увесистый для болезненных синяков. -Не знаете ли, может быть, кто-то мог видеть здесь аномалии? Может, кто-то говорил о них? – мутно посмотрел на меня Андрей, как-то резко отстранившись. Его интерес ко мне внезапно упал. -Не знаю, - сделал глубокий вздох я. Андрей так ничего и не спросил про "племянницу". - Не знаю. Не думаю, что кто-то видел что-либо. Здесь люди пьют много, и слухи разносятся быстро. Если бы что-нибудь странное и происходило, то обязательно это дошло до Анны Геннадьевны. А она думаю, вам все уже рассказала. -Возможно, не все, что мне надо - наглел Андрей, но уже заканчивал разговор. Он ушел. Но явно обещал вернуться, всем своим конопатым видом показав, что не закончил разговор. Эта последняя его уловка, когда Андрей совершенно бесстрастно отнеся ко мне, сработала. Я захлопнул дверь, не зная, подслушивала Крупцова или нет. Не зная, когда придет этот хитрющий парень снова. Но точно понимая, что сейчас от меня отстали, освободили. Перестали охотиться за моим богатством, которое все это время спало на диване. А ведь этот диван так прекрасно был виден из щели. Но Андрей был не высок, и я загородил Лейлу своим ростом. По правде сказать, мне показалось, что прошло около двух часов, но на самом деле чуть более двадцати минут (настенные часы никогда не врут, в отличие от людей). Орехокол все так же валялся грустно на полу. В доме стояла все такая же одинокая тишина. Но я сам был не свой: как восковая статуя, внезапно растопленная жаром, так же и человек "на иголках", внезапно почувствовавший конец преследования, растаял, потерял внимательность. Может, я так сильно ждал этого послабления и поэтому просто плюнул на завтрашний день, когда Андрей мог в любой момент подойти? Когда вся деревня могла распустить паутину слухов? Где центром был он, где он был пауком, плетшим ее, ради собственных интересов. «Журналюшка!» – гадко произнес про себя это слова, ассоциирующее только с "представительницами древней профессии". А после, как будто сделанный из пластилина, "растекся" между диваном и телевизором прямо на полу. Я уснул на боку, глядя на заснувшую сверху на диване Лейлу. Сейчас она была богатством, которое надо было охранять, маленькой паинькой, которую необходимо сторожить. Которая еще пока что ничего не сделала, чтобы я понял – она зло, умело играющее с бедным крокодилом, и уже давшее сильнейший толчок к скатыванию, к разрушению. Примечание: Кажется, у Андрея был какой-то прибор с собой. Похожий на нитратомер (устройство для измерения нитратов в продуктах), который в свою очередь был похож на пульт с небольшим электронным экраном в верхней части. И, кажется, парень включил его, но так и не сказал, что "нитратомер" показывает, хотя тот гулко пищал несколько раз. Да так, что даже эхо пролилось по лесу и вернулось к нам. 11. Он пришел внезапно. Громко стучался в дверь, не менее громко бранился. Его мат, наверное, был слышен на соседней слободе. -Затворхщиков, пидорхас, - орал Бухло, пуская жар и слюну. Я наблюдал за ним в окно, заранее отойдя на безопасное расстояние, чтобы мою фигуру нельзя было разглядеть. –Затворхщиков! Откхывай, я снаю шо ты тама! Черхтов жидяха! Шоб тебя! Схольхо ш можно хозочек моих ворховать?! Я боялся, что своими кулачищими Бухло пробьет дверь, которая буквально танцевала под его ударами. Спрятав Лейлу на чердаке, я открыл. Бешеный Бухло сначала проверил сарай, в котором раньше "хранились" курицы и, которых перегрыз Рекс. Потом заставил открыть ему гараж, где Евгений Викторович, трясущимися руками раскапывал груды запчастей, швыряя их из одного угла в другой. Заглядывал в багажник моей машины (который я сам же и открыл ему), присматривался своими выпученными глазами в салон, чуть ли не прилипая к стеклу. Орал благим матом, раздувал свои широкие ноздри, принюхивался и все искал своих "хозочек". Моя же задача состояла в том, что бы ходить за этим разбушевавшимся и очень опасным мужиком по пятам. Раскрывать ему все двери, чтобы тот видел мою открытость и ни в коем случае не лезть на рожон. Одновременно, в чем-то ему отказывая. Очень страшная грань. Бухло мог меня побить, если бы я не пустил его в гараж или сарай. Он мог спокойно натравить на меня свое черное чудовище в собачьей шкуре. Но, дело в том, что, несмотря на всю его красную бешеность и выпученные, Евгений Викторович, понимал, что хозяин здесь один, и этот хозяин знает свои права. Поэтому, открывая гараж или сарай непрошенному гостю, я мог его туда не впустить, я имел право не показывать ему машину изнутри. Податливость, которой, заядлый пьяница и просто убежденный мужик, не смог бы не воспользоваться, однозначно являлась лишней. Бухло проломил бы буквально все границы, если заметил бы, что ему спокойно могут дать это сделать Он заглядывал и в туалет, который стоял на улице за домом, не гнушаясь им воспользоваться. Он искал своих козочек даже в отхожей яме. И все недоумевал, куда я мог их деть. -Ах, ты хитрый плут. Жидяха. Говорхи, прходал, небось уше, хозу? Прходал, да-а-а? – Бухло тянул меня за ворот свитера к себе, вниз (этот бык был очень малого роста). Он наглел с каждой секундой, а я не мог пошевелиться, парализованный страхом. Мне сложно было сообразить в тот момент, что надо делать: откинуть его от себя (но тогда бы Евгений Викторович точно полез бы с кулаками) или холодно смотреть на его угрозы, ничего не делая. От Бухло несло спиртом. А когда он нагибал меня к своему раскрасневшемуся лицу, хотелось тошнить. Он, как берсерк, был полон удушающего гнева, наверное, мог бы даже порвать на своей груди черную легкую куртенку, обнажив упругое пузо. С подгибающимися ногами я делал каменное лицо, морщился, когда он плевался в глаза, говоря матом. Да и вообще я и был статуей, непреклонной, какой-то равнодушной только потому, что боялся, бледнел, не знал, что предпринять. Кто-то опять своровал у него двух коз, а так же убил Пончика (от чего мне откровенно не было легче). Ротвейлера застрелили при краже скотины, и Бухло мне поведал об этом, когда кончился часовой осмотр территории. Евгений Викторович сам был еще тем плутом: сначала угрожал собакой, а потом признался, что ее больше нет. Он заплакал горючими слезами, все еще не отпуская ворота моей кофты и пригибая мое лицо все ближе к своему зловонному дыханию. -Ур-р-ход, убили Пончика! Убивец черхтов. Прхямо между хлаз засадил, - показывал на себе мясистым пальцем Бухло, тыкая куда-то в переносицу. - Признавхайся, ты же Пончика убивал? Ты…ты? – заливался Бухло какими-то сатанинскими слезами: из его глаз сочился целый ручей, но при такой гримасе, что Пончик бы сам два раза в могиле перевернулся… Лицо Евгения Викторовича было перекошено, его красные глаза с лопнувшими сосудиками выплывали из орбит, как у игрушки, стоило чуть сжать ему свой кулак на клочке моего свитера. В уголках его больших застуженных губ белой корочкой засохла слюна. А его широкие ноздри постоянно вздымались, как у быка. Как у очень бешеного быка. Евгений Викторович оказался пьяным до такой степени, что умудрился поцеловать меня в щеку, как свояка, выслушавшего его беду, и ударить после своим мясистым кулаком под глаз, как вора, укравшего его коз и убивца его собаки. -Убивец! Ворюга! Пидорхас! – уже заканчивалась наша встреча с соседом со второй слободы. Заплеванный и с нервно дергающимся глазом, я хотел пойти домой. Но тут-то и началось самое интересное. С первого взгляда уставший Бухло, почти падающий на землю, неожиданно ободрился, когда я приоткрыл свою дверь. Он сшиб меня с порога, а сам вскочил по трем ступенькам с улицы в гостиную. Там Бухло, стоя посередине комнаты, растопырив ноги и приподняв плечи вверх, ревел диким воплем. Со словами: "Хде мои хозочки?! Ненахлядные мои хозочки!" – бегал по всем открывающимся комнатам и раскидывал попадающиеся под руку вещи: летели тарелки, торшер, красивая картинка в рамочке, стоявшая на окне. -Евгений Викторович! Пожалуйста! Уходите! – бледнел я, доставая из кухонного ящика грустного крокодила, который бы все равно не стал смелым драконом, если бы даже захотел. В это время пьяный Бухло вышибал дверь в комнату моей матери. -Пончика убивец!!! – орал незваный гость пьяным хриплым голосом и с треском проломил дверь в комнату. А там долго кашлял (скорее всего, от пыли и спертого воздуха). Раскидывал какие-то вещи и шумел. -Евген-ний Викторович, пожалуйста, - неожиданно для самого себя я приобретал спокойное лицемерие в голосе и звал соседа к себе, все крепче сжимая заветный орехокол в руке. – Евген-ний Викторович, подойдите, я хочу объяснить, - пропадала дрожь в ногах. А сердце билось все чаще. Тот с бешеным выпученным взглядом вылетел из матеренной комнаты, почти сбив меня с ног. Орудие не свершившегося преступления упало со звоном на пол. Бухло не обратил внимание на этот звук. Он полез наверх по лестницы. У меня что-то зазвенело в ушах, и холод ударил по вискам. От висков полоска холода прошла по всему телу и не прекращала периодически ополаскивать холодным душем до самого конца сего события. Где-то в области затылка внезапно стало жарко, а внутри, как будто защипало, забулькало. Адреналин ударил в кровь, от чего мое тело стало эластичным, легким. Правая рука, словно резиновая, сама потянулась за орехоколом, а зубы сомкнулись. Рот скривился в ухмылке. Сейчас я могу сказать, что был тогда похож на безумного. Улыбка от уха до уха, как у Андрея, но совсем не доброжелательная, а наоборот злая, хохочущая. Бухло был в моих руках. Пьяный, неразумный, он не знал, что я способен на убийство, защищая Лейлу. Он всего лишь искал трупы своих коз. Он лез по лестнице на четвереньках, спотыкаясь, ворча и фыркая, как животное. Он и был животным. А в животных я стрелял без жалости, очень метко. Макар все удивлялся, как городской житель научился так ловко целиться. Но мое ружье сейчас лежало на чердаке. Зато был орехокол. Для Бухло явно тяжело приподнималась чердачная дверка вверх. Он еще больше фырчал, лбом открывая ее. А я, ухмыляясь, тянул его за ногу. -Шоб тебя!!!- хрюкнул Бухло и спихнул меня вниз вместе со своим грязным сапогом. А сам с крысиной быстротой ввалился на чердак. Я же кинув сапог в дверку, которая тут же захлопнулась за Евгением Викторовичем, сам полез вверх по лестнице, весь дрожа и обливаясь холодным потом, зажав орехокол в кулаке. Аккуратно, глядя через щель поднятой чердачной двери, я видел две ноги Бухло, растопыренные между приподнятых досок. Левая - в черном носке с дыркой на пятке. Но пяточек Лейлы я не видел. Ее не было на полу. А после, уже забравшись на чердак, передо мною открывалась такая картина: в своей фирменной "медвежьей" позе, надувшись и приподняв широкие плечи, вытянув шею, Бухло беззвучно, даже не дыша, смотрел в сторону единственного источника света – окна. На котором, в свою очередь, сидела, свернувшись калачиком пришелица. Лейла смотрела задумчиво, грустно, и в то же время с некоторым интересом, когда я опускал на голову Евгения Викторовича железный, достаточно увесистый орехокол. Звук был звонкий, но достаточно приглушенный, с небольшим хрустом. Но Бухло после этого удара даже не сдвинулся с места. Он стоял задом ко мне, и я только предполагал, что тот разинул рот, начиная глухо хрипеть. Лейла уже не так грустно смотрела на незнакомца. У нее даже выскочила улыбочка на лице. Только сейчас понимаю, что это была ухмылка. Тогда я долбанул ему еще раз по затылку с тем же хрустом, но уже сильнее. Орехокол после был спонтанно выброшен куда-то в солому на пол. Евгений Викторович продолжил стоять, как дуб, хрипеть, издавая свистящие звуки. Лейла совсем развеселилась и заулыбалась. Полезла на незнакомого мужика. И только тогда Евгений Викторович внезапно резко отступил ногой в дырявом носке назад, споткнулся об одну чердачную доску и повалился с разинутым ртом вниз, хорошенько долбанувшись лысой черепушкой о другую доску, проходящую в двадцати сантиметрах от пола... Это была весьма умилительная поза. Когда лысый кабан застрял плечами между двух досок. Из его разинутой пасти текла слюна, сопельки засыхали вокруг носа белой пылью. Я бы решил, что он умер, если б Бухло не начал со свистом дышать, очень тяжело и медленно. Уведя разулыбавшуюся Лейлу в свою комнату вниз. Я вызвал скорую, ведь, не смотря на все то будоражащие кровь состояние, я не был убийцей. Бухло больше не угрожал моему сокровищу. Он лежал, застряв между досок: больной, слабый, подыхающий. Я хотел оглушить его орехоколом лишь для того, чтобы он не причинил зла Лейле. Если бы он рассказал о ней, можно было спокойно спихнуть на его пьяное состояние, мол чертики уже привиделись мужику, только не зеленые, а синие, с глубоким черным взглядом. Приехавшая только через полтора часа скорая помощь еще застала живого и сопящего на чердаке Бухло. По первым признакам – это был инфаркт. Хилый медбрат, похожий на типичного студента или недавно выпустившегося из школы ученика, еле вытащил не без моей помощи Евгения Викторовича из объятий той "щели", в которой его угораздило застрять. Врач, статная и на вид очень строгая женщина, осмотрела мужчину и сказала, что обязана сообщить в милицию, поскольку нашла на его затылки небольшую рельефную вмятину. Эта была рана, с точностью отметившая острый гребень и округлые глаза орехокола. Она лишь чуть-чуть задевала череп, оставив на коже царапину. Мой удар пришелся прямо в ложбинку сзади на шеи. Думаю, хруст произошел оттого, что крокодил шлепнул своей длинной мордой по черепной кости, отпечатавшись только там, где были мягкие ткани. -Вы же понимаете, что я должна сообщить в милицию? – серьезно поглядывала на меня женщина из-под своих прозрачных очков, - вы же понимаете… -Да, я не возражаю, сообщайте, - вздыхал я. – Пожалуйста. Она дала мне валокордину, не спрашивая о том, что случилось. От Бухло воняло спиртом, от меня возможно чуть-чуть, потому что он оплевал и обдышал мне все лицо. Хотя я не знаю, может быть и не воняло. Но почему-то по ее лицу, мне показалось, что от меня как будто явно чем-то несло. Очень строгая женщина. Брюнетка. Лет сорока. В прозрачных светленьких очках, отражающих нежные бензиновые оттенки радуги на стекольцах. Поэтому, я и не решился дать ей взятку, чтобы она никому не сообщала. Я всегда опасался людей в очках. Бухло увезли, а мне оставалось лишь ждать и надежно спрятать Лейлу. На пути к тому заведению, где сейчас нахожусь, я сделал много шагов, много ошибок. Я не дал взятки женщине-врачу. Я отвел Лейлу в лес и привязал по выработавшейся привычке ее ногу к дереву простыней… А остальные, как-то налипли на меня сами собой, словно мухи на клейкую ленту. Думая, что мог бы и не допускать их, все точно просчитав, следуя плану, кажется, ошибся, поскольку только я ему и следовал, в отличие от всех остальных, кто в него входил. Я маялся в ожидании милиции, просил Лейлу не шуметь, когда коротко навещал ее. Она же живо интересовалась природой, обнюхивала все вокруг, брала в рот, жевала кору дерева к которому, была привязана. -Лейла, прошу, посиди смирно. Если ты будешь паинькой я накормлю тебя до отвала свежим мясом, обещаю, - и пришелица, обнадеженная свежим мясом повела себя достаточно скромно и больше не тащила простыню, которая запросто могла порваться. Несколько дней, таким образом, я приносил Лейле корм, а она все привыкала к лесной подстилке и к спертым пряным запахам листвы, колючек и древесной коры. Она разместилась в спальном мешке. Погода в те дни была не дождливая, но туманная, теплая и как всегда плотные напыжившиеся тучи закрывали небо. Я боялся оставлять Лейлу в лесу не только потому, что она могла сбежать, но еще и потому что охотничий сезон начался у Макара, видимо, очень рано. Иногда из глубины доносилось эхо от выстрелов. Милиционеры пришли через неделю. Спрашивали меня, что случилось, я чистосердечно врал, что Евгений Викторович упал на орехокол, который они нашли в соломе. И вновь мне не повезло – главный из них был строгим и не разговорчивым (и ему бы пошли очки, которых я так боялся), выпытывал у меня какие-то нюансы: что я делал вчера, что позавчера, что, когда ко мне пришел Евгений Викторович…Я, бледнея, перебираясь с ноги на ногу, неумело отнекивался, говорил, что тот был пьяный, завалился ко мне, чтобы найти своих коз. Я сказал, что у него крали скотину, что кто-то пристрелил его ротвейлера, и во всем этом он обвинил меня. В свою очередь милиционер спросил: почему именно меня? Я пожал плечами, и ответил: "Меня в деревне не любят. Если ему нужен был козел отпущения, с которого можно хорошо срубить бабки, то Евгений Викторович, пришел по адресу. Наверное, я просто неудачник, которого легко обмануть". Милиционер на это хмыкнул и посмотрел так недоверчиво, как смотрите, Вы, Соколов, когда я говорю, что в жизни есть одно разрушения, и все мы к нему постоянно стремимся. Опрашивали и Баклажановну, которая лишь могла подтвердить мои слова (я так предполагал, не зная, что на самом деле она рассказывала). Все-таки милиционеру что-то очень не понравилось. Он долго ходил по разворошенным Бухло комнатам, залезал на чердак, присматривался. И, естественно, я понимал, что должно быть это просто глупо, ведь орехокол валялся далеко от того места, где застрял Евгений Викторович. Мне не верили и смотрели на меня с большим подозрением. А я все боялся, что вот-вот схватят и уведут в тюрьму. И что же тогда будет делать Лейла, привязанная в лесу простыней к сосне? Я спрятал не только ее, но еще и свое ружье, на которое не было документов (его дал Макар года два назад, чтобы я упражнялся в стрельбе по белкам или еще какой живности). Прежде чем приехала милиция, перенес его с чердака на кухню, положил в просторный ящик тумбы, откуда прежде выгреб все материны кастрюльки и катрюлища, покрывшиеся липкой пылью. Хотя найденной без лицензии ружье грозило мне только штрафом. Евгений Викторович так и прибывал живым в больнице. Правда, в каком-то фимозном состояние. Все моргал своими желтыми выпученными глазами, мог открывать рот, но оттуда, как у леща вылетали только пустые звуки. Как мне сообщили – это был второй его инфаркт и, что состояние Евгения Викторовича очень прескверно. Дело в том, что меня еще не обвинили, но собирались обвинить в "покушение на убийство". Но пока Бухло находился в "овощном состояние". Он не мог ничего сказать ни в свое, ни в мое оправдание. Хотя на самом деле это скорее ему можно было предъявить "покушение на убийство", чем мне. И в этом случае меня собирались посадить в камеру, куда отправляют сначала всех "пакостников" до выяснения дел и предъявления каких-либо обвинений. Это было, как давать взятку своей совести – строгой, осуждающей, смотрящей поверх съехавших на переносицу очков. Я уже был совсем размякший и дал сорок штук главному, чтобы меня пока не трогали. Но только Пока. До того, момента, когда Бухло, либо заговорит, либо "отбросит коньки" (второе было скорее, чем первое). Я дал побольше, чтобы строгий милиционер согласился наверняка. Хотя совесть взяток не принимает, он все-таки взял ее, забрав еще и орехокол с моими отпечатками пальцев и кровью Евгения Викторовича на гребне бедного крокодила. Наверное, я выглядел очень плохо. По-моему сказал в свое оправдание, что у меня здесь гражданская жена, да и, что я еще ухаживаю за Анной Геннадьевной, которой мерещатся синие чертики, и которая считает, что у меня есть племянница, хотя вся деревня может подтвердить, что таковой не имею. Люба подбежала и сказала, что племянницы нет, она буквально вытаскивала меня из тюрьмы и много плакала. А я ей так и не сказал о Лейле, снова отстраняя от себя, и даже не позвонил потом…как всегда. Милиционер отобрал мой паспорт для верности и сказал никуда не выезжать, и так мысленно сообразив, что я никуда не денусь. Примечание: После отъезда милиции, через день, Андрей вылез, будто из ниоткуда. Он аккуратно постучался в дверь. А я сначала решил ему не открывать – это же был не Бухло, он не мог ничего выбить (по крайней мере так мне думалось). Но все же разговор между нами состоялся. Андрей в очень вежливой форме, по-дружески интересовался, что же все-таки произошло. -Ничего особенного, - хмуро отвечал я, - все как обычно. Андрей хитро жмурился и не менее хитро улыбался. -Говорят, тут у вас сосед бешеный. Наверное, тяжело жить с такими соседями? -Кто говорит, опять Анна Геннадьевна? – хмурился я еще больше. -Возможно, – тихо сказал он. – А племянница у вас болеет, что ли? И мне снова становилось дурно. Ноги подгибались, лицо бледнело. На этот раз я сказал, что у меня нет племянницы, что Анна Геннадьевна – лгунья, и что вообще мне не нравиться отвечать на подобные вопросы, поскольку, они никаким образом не связаны с погодой или с аномальной зоной. -Хорошо. Простите, если чем-то вас взволновал, - спокойно отвечал Андрей, снова расплываясь в страшной улыбке и натягивая водолазку на подбородок, - извините. И он, явно не докончивший свое дело, ушел. 02 февраля 20… -Так, все же, кем, вы считаете, был этот Андрей? – спрашивал Соколов, сидя за своим столом и посматривая в окно. После праздников Игорь Анатольевич казался очень ленивым. Работать ему явно не хотелось. Эта была наша вторая встреча после Нового года, и в этот раз он частенько присматривался к настенным часам над моей головой. -Я считаю, он был агентом. -Агентом чего? -Агентом Международного Бюро Аномальных Исследований – МБАИ. Игорь Анатольевич скосил на меня свои мутные глаза и нахмурил большие брови: -Николай, откуда в вашей деревне агенты международных бюро? Я, может быть, еще допустил, что вы могли перепутать что-то, если бы жили тогда в городе. Но дело в том, что вы жили в деревне. А там, откуда у вас такие мысли? -Игорь Анатольевич, вы очень плохо судите. Вы ведь должны же понимать, что не важно, где я жил. Тут важно было, где находилась аномальная зона, ведь он приехал именно за этим… Соколов нахмурился, было видно, что он очень недоволен. Мне показалось, что он хочет домой, к жене. Хотя я даже не знал гражданская ли у него жена или нет. Есть ли вообще она? Он никогда ничего о себе не говорил, выражая только свое личное мнение. Я знал, каков он по натуре, знал, как он относится к моим словам. Но совершенно не предполагал о его семейной жизни. Соколов был каким-то чересчур жестким и неприятным, чтобы иметь семью. К его лицу шел больше холостяцкий образ жизни. Хотя возможно, это я был чересчур мямлей, чтобы понять Игоря Анатольевича. -У него ведь был прибор, которым он мерил окружающее пространство, - продолжил я. - "Мерил Окружающее Пространство"? – повторил с недоверием Соколов, будто не находя смысла в общем словосочетание и выделяя каждое слово, пытаясь найти в каждом из них по отдельности смысл. -Ну, в смысле как измеряют радиацию. Он водил им вокруг и тот пищал, как резаный. Андрей говорил, что прибор подтверждает аномальную зону. Но почему-то мне показалось, что скорее не зону подтверждало это устройство, а присутствие Лейлы. Он не говорил своей фамилии и не показывал удостоверение, доказывающее причастие к журналу. Да и я о журнале таком впервые узнал - "Метеоритный дождь". Вы слышали что-нибудь? Соколов хмыкнул, глядя в окно. Там кружился пушистый, как вата снег, заметая двор. -Нет. Не слышал. Но вы достаточно точно описываете Андрея. Может быть, у вас был друг, с которым вы когда-то поругались и, он похож на Андрея? Или похожий знакомый? Я разозлился и проскрипел зубами. Но все же, как обычно, смирившись, тяжело вздохнул: -Нет, у меня никогда не было в друзьях такой рожи. И вообще я впервые его видел. -И что же? Потом выяснили, что этот Андрей ходил по домам, "собирал данные"? Я посмотрел виновато в пол: -Нет, его никто не видел. Широкие брови Соколова подпрыгнули вверх. Тот усмехнулся, как будто доказав свою правоту. -Да, он говорил мне, что был в соседнем поселке. Но, видимо, милиционеры не особо распинались и искали свидетелей. А у нас в деревне никто не сказал, что был такой парень. Даже Люба его не видела. -Выходит, что не было Андрея? – усмехнулся Соколов, разведя руками на окно. -Не совсем, - усмехнулся я. – Если он знал, куда конкретно ехать. Если он сразу обнаружил в моем доме то, что искал. Андрей же ведь разговаривал с Крупцовой, моей соседкой, а та спокойно могла рассказать, что видела Лейлу и описать ее. Сказать, что она синяя. Тем более его прибор пищал, и мой дом находился как раз в той самой аномальной зоне. Это не совпадение. Как не может быть совпадением, когда человек едет в мебельный магазин закупаться диваном. Он найдет этот диван, потому что это мебельный магазин. А я нашел Лейлу, потому что это была аномальная зона. Вы ведь сами не верите в случайное стечение судьбы, как и я не верю в это. -Да, но, что в тот день вы оказались возле места, где была ваша "инопланетянка", уже является совпадением. -Если в жизни не случается совпадений – это уже не нормально. А это вполне допустимое совпадение. -Вообще, знаете ли, уже не нормально встречать инопланетянок возле леса…Я даже не допускаю такого совпадения. Я надулся, не собираясь спорить с Соколовым. Но все равно готов был ему и дальше высказываться, поскольку больше никого не находилось, кто мог бы выслушать нормально и нормально высказать свое мнение, пускай и очень скептичное, пускай и такое, что мне совсем не нравилось. -Андрей, выяснив, что то, что ему нужно находиться в моем доме не стал ходить по деревне. Поэтому его никто и не видел больше. Поэтому милиция так и не выяснила, был ли Андрей. Он точно являлся агентом МБАИ. Соколов снова нахмурил брови: -И на все-то у вас свое объяснение есть. Даже там, где его вроде бы и не может быть. Очень уж хорошо развита фантазия. Все-то вы оправдываетесь, даже за Андрея этого самого. -Я не оправдываюсь. -Оправдываетесь, еще как оправдываетесь. Потому, что боитесь, что все, что вы напридумывали окажется ложью. Что из-за ничего сюда попали. Ведь больно будет, если признаете это. Растеряетесь, задепрессируете снова. -Да, дело в том, что я и хотел бы признать это ложью, да не могу. Потому, что факты передо мною. Я все вижу, все понимаю. Я прекрасно знаю, где делал специально, чтобы не видеть чего-то, где специально избегал мыслей. Конечно, не могу точно сказать в чем была моя ошибка, поскольку с Лейлой я бы так или иначе оказался здесь. Но я точно знаю, что все то, что я видел, не может быть ложью. Я чувствовал Лейлу руками. Я понимал, что Крупцова следит за мною из-за стенки. И Андрей, он врал мне. Разве вы можете, придя домой подумать, что я был иллюзией, что на самом деле вы здесь сидели один молча и смотрели в окно? Нет, конечно, потому, что я сижу и разговариваю с вами, вы меня видите. -Николай, вы никаких таблеток не принимали? – как-то равнодушно сказал Соколов даже мне, а окну. Я же очень вскипятился. -Почему вы не верите? -Ну, прежде всего потому, что все так говорят. Все уверены, что видели что-то. А на самом же деле оказывается, что это было либо что-то другое, либо этого вообще не было. Больная голова, а не фантазия – вот причина всех бед. -А Бухло? У него же тоже был сердечный припадок, когда он увидел Лейлу. Ведь то, что я ударил его по голове орехоколом дало лишь маленький ушиб. От такого инфаркта не схватишь. -Ну, знаете ли, - растянул Соколов, – если у него и до этого был инфаркт, как вы сказали, то из-за простой, но внезапной ребяческой выходки, он мог бы спокойно свалиться замертво. Тут все зависит от здоровья. И судя по вашим словам у Бухло его совсем не оставалось. -Да, факты не на моей стороне. Бухло все равно так и не смог ничего сказать. А меня еще обвинили в покушение на убийство. Я всегда был неудачником. -Надеюсь, вы же не верите, что все это подстроили инопланетяне? Я улыбнулся. Поскольку во время депрессии в тюрьме именно так и думал. Я винил тех, кто, скорее всего, был связан с Лейлой, ее друзей или хозяев – инопланетян. -Нет, уже не верю, – честно ответил я, опустив голову. В комнате было уже не так холодно. Игорь Анатольевич притащил сюда маленький обогреватель, крутивший свою приплюснутую голову то влево, то вправо, медленно поворачивая ею, будто на шарнирах. Было тепло, когда волна горячего воздуха обдувала меня, и бежали мурашки по спине, когда снова приходил холод. Соколов хмурил свои широкие брови на окно. Я тоже поднял голову на замерзшее оконное стекло, от которого чуть веяло сквозняком. Почему-то все произошедшее осталось только со мной. Почему-то никто, кроме меня так и не рассказал о Лейле. Я почувствовал себя обычным неудачником. Возможно совпадения все же случаются в жизни чаще, чем можно представить и имеют более широкий масштаб. Бывает так, что черная полоса тянется не поперек, а вдоль. И Судьба все-таки к некоторым очень не благосклонна. 13. Повсюду валялась одежда, битая посуда и скорлупа от грецких орехов. Телевизор не показывал – его столкнул Бухло, когда выносил дверь от комнаты моей матери. И теперь перевернутый лицом вниз аппарат возвышал свою массивную вытянутую задницу над диваном, делая неудобство Лейле в передвижении по дому. Она словно бешеная, найдя себе дополнительное приключение, лазила в комнате матери. Очень ей полюбилась швейная машинка "Зингер", старая еще на "козлячьих" ножках. Лейла точила об верхний стержень для насадки ниточной катушки зубы, забиралась на швейный стол и прыгала оттуда на очень пружинистую кровать. А я тем временем пытался расколоть плоскогубцами орехи. Но плоскогубцы были совсем неудобны для этого дела: слишком тяжелые в руке, да и грецкий орех крошился, когда я сильно сдавливал его "клешнями". Моя рука уставала уже после шестого ореха, а крошки Лейле не нравились, она плевалась, ей надо было похрустеть чем-нибудь. На полочке в материном шкафу стояла некрасивая статуэтка с двумя темными мерцающими дельфинами, по цвету напоминающими чем-то кожу Лейлы. Некрасивые дельфины с хвостами-сердечками как-то криво улыбались, притворяясь, что плавают на сделанных из такого же недометалла водорослях, как и они сами. Их искусственные заросли оставляли на моей ладони мелкие блестки, но все же эту статуэтку очень удобно было держать в ладони. Она являлась достаточно увесистой, несмотря на недометалл (я бил по дельфину ногтем и слышал какой-то скорее деревянный, чем металлический звук), а квадратное основание статуэтки из прочной дощечки было вполне применимо для раскалывания орехов. "Бамс! Бамс!…" – стучал я, будто забивал гвозди. А скорлупа грецких орехов спокойно лопалась под таким давлением. "Хрусть" и все. Становящаяся с каждым днем все более недовольной Лейла, смягчалась, когда бедный крокодил по-прежнему колол для нее орехи. Но пришелице явно этого было уже недостаточно. Она все чаще смотрела в окно, все чаще сидела у порога двери, а не на диване и постоянно просила себя покормить, строя мне грустные рожи и протягивая пустую тарелку за добавкой. Несмотря на запрет строгого милиционера, я не мог здесь более оставаться. В деревне пошли слухи. Мы с Лейлой уже не могли выйти погулять, поскольку я был уверен, что за моим домом наблюдает Андрей со своим "нитратомером", приобщившись к делу Баклажановны – подглядыванию. Я не включал по вечерам свет, чтобы наших фигур не было видно на шторах. Я старался не выходить лишний раз из дома в туалет. А если и выходил, то запирал дверь на ключ. Чудилось, что за мной везде подсматривают, хотя никаких оправданных доказательств этому не находилось. На дворе стояла страшная тишина, Рекс не лаял, даже ветер не скрипел стеклами в рамах. -О, прости, дорогая, но нам придется уехать. Иначе будет плохо, иначе тебя найдут, - приговаривал я, поглаживая уже совсем шершавую и темную голову Лейлы, зарастающую колючим ершиком. – Но там, куда мы поедем, тебе поначалу будет тесновато, прости, дорогая. И мы еще не сможем гулять, пока я не найду подходящего места. Возможно, мы будем переезжать несколько раз… Лейла лежала головой на моих коленях, растянув все свое тело по длине маленького диванчика. А я сидел, сжавшись в уголке, гладил ее по колючей головке и так грустно причитал, что пришелица морщилась, скалилась, но с большим интересом изучала мое лицо, как будто взвешивая ситуацию, оценивая, где ей будет лучше и привольней. -Мы поедем в город. Там совсем другие нравы, но точно за нами не будут так следить, как здесь. Ох уж этот чертов Андрей! Ох уж эта чертова Баклажавнона! Уродливая бабка, вечно сует свой нос не в свои дела, - жаловался я Лейле, которая продолжала морщиться. – Повсюду глаза, повсюду рты. Небось, уже судачат о нас с тобой, распивая самогон. Еще придут сюда и выкурят нас из дома… Однажды мне приснилось, что все жители деревни, под предводительством Баклажановны пришли ночью с горящими факелами и подожгли нас с Лейлой. Все окна были перекрыты, входная дверь тоже не открывалась. И мы с моей пришелицей изжарились в этой печке, как неугодные. А Андрей стоял в стороне и фотографировал пылающий дом на большую вытянутую, словно телескоп, фотокамеру. Почему-то я боялся, что меня заодно с Лейлой спалят, как нечистого заодно с нечистью. Почему-то я знал, что уже вся деревня толкует о пришелице, и они лишь выжидают момента, чтобы напасть. Они ждут ошибки с моей стороны и следят повсюду, чтобы не проглядеть ее. Убили мою собаку, натравили Бухло и до сих пор ждут. Я – чужак в этой деревне, странный, непонятный, мешающий здесь своим присутствием. Я был неугоден еще тогда, когда вернулся домой, когда показал, что мне безразличны эти традиции: пить, сплетничать, ругаться, драться и пожениться на располневшей деревенской тетке. Не доставляющий никакой выгоды, я боялся, что мой дом спалят к чертям собачьим. Нужно было уезжать. Поначалу хотя бы доехать до города. На первое время остановится там. Ведь за мной везде следили, выжидали. Но для того, чтобы снять квартиру даже, если и на первое время, нужны были деньги, которых после взятки для совести почти не осталось в «копилке». Пентхаус, ПлейБой и еще парочка уже отслуживших журналов из старых выпусков. Может быть, отнес бы еще Макару и ружье, если бы было желание. Я изрисовал свое лицо неровными горошинами, смачно прикладывая ватную палочку с зеленкой к бледной коже. Кое-где подкрасил йодовым карандашом: в уголках глаз и губ, чтобы было похоже, если не на простуду, то на что-то очень страшное и тяжело излечимое. Для пущего создания образа больного и его сохранения покрыл такими же смачными горошинами руки вплоть до плеч и полностью шею, икры ног и лодыжки, т.е. все те места, которые могли обнажиться, если меня будут бить… или даже пинать. Макаров задолжал мне еще с прошлого сезона достаточно денег, чтобы хватило на безбедную жизнь в пределах полугода с дорогой сердцу инопланетянкой и всеми ее капризами в еде. Но просто так с пустыми руками к этому злобному деду, страдающему токсикозом, нельзя было прийти и заявить: "Эй, Макар, а помнишь ли ты о своем долге?!" Он бы не спросил с хитрой усмешкой "О каком еще долге?", притворившись склерозником, или стал отнекиваться, мол денег нет – приходи завтра. Он бы с рычанием навалился на нерадивого сотрудника и сказал, что больше никаких денег не даст, потому что я не пришел на работу вовремя. Весь его долг автоматически сводился в этом случае к нулю, и Макар это считал более чем честным. После операций с зеленкой и йодом в зеркало на меня смотрело унылое и болезненное существо в горошек. До этого, в принципе, было тоже самое, только без зеленых крапин. Йод в уголках губ и глаз долго рассасывался, и я надеялся успеть, чтобы Макар увидел еще свежую картину. Теперь я точно был грустным слабым крокодилом, который шел, если не на верную смерть, то на побои. А у Макара была очень тяжелая рука, и к тому же ружье, что явно перевешивало его сторону (но я искренне верил, что до ружья не дойдет, он не вспомнит о нем, так же как и о том ружье, что сам мне дал). Лейлу не пугала эта картина, напротив, она с интересом нюхала пузырек зеленкой, потом мое лицо, жмурилась и даже облизала мягким языком мне щеку. Но йод ей больше пришелся по вкусу: Лейла, как леденец засосала карандаш. А я отнял его и положил в карман, чтобы перед домом Макара поправить "макияж". -Дядя Гена скоро вернется, - пошутил я на прощание Лейле, которая с унынием провожала меня на диване, привязанная к его ножке простыней. А сам, заведя машину (поскольку не хотел в таком виде идти через две слободы к Макару) отъехал, озираясь по сторонам, уверенный, что Баклажановна смотрит через щель забора. А Андрей фотографирует мое лицо на свой фотоаппарат, как типичный папарацци. Тяжеловесный на вид дом Макара, как крепость, окруженный высоким частоколом стоял хмуро, похожий на избушку на курьих ножках. Неприветливо лаяли собаки в клетках за толстым забором, когда услышали подъезжающую машину. А вокруг: толстые сосны, уходящие вверх, между ними небольшие кустики орешника шелестят полуголыми веточками. Под ногами подстилка, вся в иголках и доехать сюда можно только по узкой извилистой дороге. Через несколько минут, когда я подъехал, за забором хлопнула дверь. Хозяин избушки, заметивший лай собак быстро сориентировался. Я же решил не входить на территорию Макара, поскольку это было уже опасно. Тяжеловесный шаг медленно приближался к железной калитке в заборе. А потом Макар предстал предо мной: невысокий, полноватый с седой бородой и в резиновых штанах на подтяжках. А перед ним в свою очередь предстало существо в горошек, похожее больше на крокодила, чем на человека. Макар усмехнулся на меня. Сложив, руки по бокам, он стоял с видом доктора, не верящего словам пациента, который хило отнекивался, что "не виноват и что само получилось". -Ты чо несешь?! Сам ты ветрянка. Знаю, я какая у тебя ветрянка. Знаю, какая болезнь. Лодырсво – вот твоя болезнь. И ты еще хочешь денег?! - Я полностью отработал прошлый сезон. ПОЛНОСТЬЮ. Естественно я приехал за своей зарплатой. Ты, обязан заплатить, как ни крути! После последней фразы Макар полез на меня с кулаками. Кажется, он тогда хорошо долбанул меня головой об шершавый забор. А я повалил его на землю и бил то в живот, то в морду, да с такой злобой и рвением, что он поначалу не смог откинуть своего соперника. Хотя являлся намного сильнее меня, но я был проворней. Я уже и не помню, как освирепев выбил ему зуб, а Макар, отбросил мое тело к забору тоже что-то выбив, по-моему, палец, который при дальнейшем бое сам же и вправился. -Вот-те на! Бально'й! Ничего себе… – тяжело дышал Макар, в то время, как соперник валялся на подстилке леса, лицом прямо к земле. Руки у меня дрожали, как и все тело. Найдя где-то свой зуб, егерь тыкал им мне в лицо, когда я только поднимался. Он был полон сил и энергии, а я – уже нет. -Ай-да молодец! Мне зубов то всего один раз выбивали! Вторым будешь! Ну ладно, тебе, не обидься, - приподнимал он меня под локти, обрадованным таким событием и освеженный дракой. – Пошли в дом, где там твои журнальчики? Макар смягчился. Он не ожидал, что я сам буду драться, тем более с таким гневом и свирепостью, не жалея себя. А я во время драки думал только о том, что защищаю Лейлу, только ради нее все это делаю. Ради себя бы никогда не полез. У него в доме мы пили. Моя голова все еще кружилась от гнева. Но в то же время конечности были какими-то резиновыми. Я поднимал стопку и чувствовал, что медленно уплываю. А Макар постоянно наливал, ржал и показывал свой выбитый зуб. Он был дедом своеобразным, но я даже не предполагал, что благодаря этому зубу получу все-таки свою зарплату От зуба на правой руке на костяшке пальца остался потом шрам. Хм, кажется, я еще расплакался от гнева и бессилья, когда Макар, в общем-то, никогда не верящей слухам передавал мне их. А я клялся ему, что сильно болею ветрянкой. Он не верил, тогда с заплетающимся языком я разглагольствовал, что нашел в лесу инопланетянку, что держу ее дома и за мной следит папарацци. Макар покрутил пальцем у виска: -Ты всегда был чудаковат. Но смотри, с ума не сходи, - со злобой и наставлением дал мне Макар оплеуху так, что я впечатался в стол и никак не мог оттуда поднять лицо, поскольку голова была как кусок железа. Макар меня поднял за волосы от шершавой деревянной поверхности и продолжал говорить с чувством, тряся мою голову. -Даже не думай. Таких чудиков как ты, хватает. Еще чего удумал за неизвестно кем гоняться. Жена тебе нужна, жена. Любка-то не спасет. Строгая баба тебе нужна, чтобы нервов с тобой хватило нянчиться. А сейчас работы полно. Проваливай! Он выбросил меня из дверей, положив в карман денег. Я их не пересчитывал, но, наверное, Макар заплатил только половину – и то за свой зуб. Вокруг стояла уже темень. Было такое ощущение, что настала ночь. Я выехал из дома часов в пять и недоумевал, почему уже так темно. Макар кинул меня в машину, не беспокоясь о том, что я могу врезаться в первое же попавшее дерево. Он орал хриплым голосом что-то вроде: -Мне тут машины не нужны'! Не стоянка! Проваливай. Каму говорят, уматывай, пока не стреляю. А я тем временем, щурясь, и пытаясь присмотреться к дороге, освещенной фарами, ехал очень медленно, прыгая на ухабах. Неизвестно каким чудом я не врезался и все-таки еле-еле, черепашьм ходом добрался до дома. Я шатался на ногах. Мне было лень заводить машину в гараж, и я бросил ее у забора, даже не закрыв дверь. Чувство наконец-то пришедший удачи подбадривало, а мысль о том, что покину этот дом и того вдвойне. Таким радостным я не был с тех пор, как появилась пришелица. С ней я был грустным и бедным, с ней всегда чувствовал себя крокодилом. Все за мной следили и пытались зажарить. -Дядя Гена вернулся! – выкрикивал счастливо я, зайдя в гостиную. В комнате – черно, синева окна чуть освещает пол и валяющийся на нем телевизор, а так везде мрак, темнота. Я тихонько раздевался в потемках, думая, что Лейла спит на диване. Так же тихонько зажег свечку, вытащив ее из тумбы. Свет включать побаивался. Все еще пьяный, но уже счастливый поперся обнимать свою пришелицу, не сомневаясь, что она все это время верно ждала на том месте, где была оставлена. И что же я там увидел: огрызок простыни, привязанный к ножке дивана. А на вторую половину тряпки, валявшуюся неподалеку, я случайно наступил. Самой пришелицы на диване не оказалось. -Лейла! Лейла! – позвал я инопланетянку, - Лейла, черт возьми! Но черти взяли именно меня. Маленькие чертики начали колотить у меня голове в свой бубен. Дудеть в очень писклявую дудку, да и вообще всячески издеваться. -Ты сбежала?! – глупо задал вопрос темноте. И что-то зашуршало сверху. Я поднял свечку и заметил, что чердачный вход ничем не прикрыт. Просто черная дырка в потолке. Такая холодная и страшная квадратная дырка, а в ней что-то шуршит. -Ах, ты бесстыжая! – крикнул я в ту дыру. Облегченно вздохнул. Лейле просто захотелось побыть на своем любимом чердаке. Когда телевизор валяется "мордой" вниз, к нему действительно теряешь весь интерес. -Жучка! – кричал я вверх, пытаясь попасть в квадратную дырку. Неряшливо карабкался по лестнице с большими пролетами, еще умудряясь держать свечку в одной руке. – Жучка? – заглядывал я в эту дыру, подзывая Лейлу. Послышалась шуршание, и Лейла достаточно сонно подошла ко мне, точнее подлезла на корточках, при этом вытирая губы рукавом красной кофты, которая была на ней одета. Я все еще пьяный и шаткий заметил в полутьме, что все ее лицо чем-то измазано. Лейла слизывала эту субстанцию с уголков губ. Она довольно облизывалась, закатывала глаза, и если бы она умела урчать, то несомненно в тот момент заурчала, как кошка. В это время я подумал, что она вытащила остатки мяса из холодильника и слопала их здесь. -Плохая Лейла! – пригрозил я пальцем, который скорее плавал в пространстве, неровно вращаясь вокруг оси, чем двигался назидательно из стороны в сторону. – Очень плохая. Лейла явно не считала себя таковой и отползла куда – то подальше за полосу освещения моей свечи. Я медленно пошел за ней, аккуратно, поднимая ноги, чтобы не споткнуться об приподнятые над полом доски, пересекающие поперек весь чердак. Сначала приглушенный трясущийся свет обнажил во тьме ботинок, затем ногу с задравшейся штаниной в черном носке, потом идя по штанине вверх задравшийся твидовый пиджак и черную водолазку под ним, две руки, свесившиеся с доски. И все пьяное состояние куда-то улетучилось, когда я понял, что у Андрея отсутствует голова на плечах. -Бесстыжая! – кинул я Лейле единственное, что мог сказать. – Какая же бесстыжая! А та лениво зевнув и обнажив два ряда своих маленьких белых зубов с торчащими клычками, спокойно свернулась калачиком недалеко от неподвижного Андрея. Примечание: Где была припаркована его машина – неизвестно. Но я ее уже больше не видел. Окно в материной комнате оказалось разбитым, скорее всего именно так он и попал в дом. После ощупывания его одежды, там обнаружилась только одна визитка. Ни ключей от машины, ни мобильного телефона, никаких документов. Только белая визитка, где черным шрифтом было написана аббревиатура МБАИ и ниже перевод – Международное Бюро Аномальных Исследований. Сзади визитки какой-то текст о том, что если увидите что-то необычное, у вас есть доказательство, пишите по такому-то адресу. Адрес Московский, была еще электронная почта и телефон, которые я тоже не запомнил. Почему Андрей скрывал от меня это? Возможно, он нащупывал почву. Увидел еще тогда, после первой встречи, что я не собираюсь без боя отдавать свою спутницу. И решил схитрить, а реквизит в виде журнала у него уже был. Но мне было все равно, кто хотел украсть у меня Лейлу – серьезная международная организация или какая-то там группа ученых - энтузиастов. Главное они хотели украсть, а все остальное лишь задавало параметры этой кражи. 14. И как к игре игрок упорный Иль горький пьяница к вину, Как черви к падали тлетворной, Я к ней, навек проклятой, льну. Вампир. Цветы зла. Шарль Бодлер Лейла не хотела спускаться вниз. И пришлось брать ее под локти, крепко прижать к себе и тащить в гостиную с чердака. Но пришелица, расставив ноги никак не лезла в квадратную дырку. Она всячески сопротивлялась и царапалась. Я думал еще в тот момент, что она обязательно станет кусаться, но на удивление Лейла ни разу этого не сделала. Зато как она агрессивно шипела! Очень тяжелая, будто сделанная из железа, на несгибаемых широко расставленных ногах, Лейла не лезла в проход. Я нажимал на нее сзади, зажав ей руки за спину. Она гнулась, становилась "раком", но упорно держалась на месте. Тогда я бил по ногам: коленям и пяткам. Лейла минут через десять упорной борьбы сдалась. Соскочила на лестницу, а оттуда вприпрыжку побежала к выходу. Дергая за ручку, она пыталась открыть захлопнутую на замок дверь. А после уже хозяин дома усмирил свою гостью оглушительным ударом таза по голове, в котором я после ее и мыл от крови Андрея. Нет, Лейла была слишком стойкой, чтобы потерять сознание. Она всего лишь насторожилась, перестала вырываться из дома и позволила вымыть ее голубые ладони и испачканные щеки чуть теплой водой (пришелица ведь не любила горячую воду). -Ну, ничего, сейчас отмою, и все будет в порядке. Интересно куда это ты собралась, дорогая? А? – немного грубовато, озлившись, задавал вопрос я молчаливой Лейле, которой явно не нравилось меняющееся выражение лица содержателя. – Значит я тебя кормил, обхаживал, а ты решила удрать?! – как-то плохо контролируя себя, вцепился я в плечи Лейле и тряс за них. Она отворачивалась, робела и хмурилась. В тот момент, я весь крапчатый от зеленки и красный от прилившей к голове крови, взрывался и совершенно не видел, что Лейла опасается, даже боится, не смотрит в глаза, не гипнотизирует своим смоляным взглядом. Она остерегалась в тот момент, наверное, что я могу еще сильней озвереть. Лейла уже видела, что я не поддаюсь дрессировке, что ее план провалился. И теперь пришелица хотела убежать. -Мы с тобой уедем в город. Там некуда бежать – приговаривал злобно я, натирая ее синее плечо колючим ершиком. – Мы будем с тобой всегда. Ты просто не понимаешь этого счастья. Лейла, тебе будет приятно встречать меня, когда я буду возвращаться с работы. Я обязательно найду работу ради нас! – все сильнее натирал бедный крокодил ершиком плечо своей инопланетянке, пока оно не порозовело, и там не появились царапины. Лейла пискнула и чуть отшатнула свое плечо, ей было больно. -Что не нравится?! А знаешь, как больно чувствовал себя я, когда ко мне приходил тот бычара Бухло?! Знаешь?! – тряс ее снова, сам пытаясь заглянуть в опустившийся взгляд. Лейла не смотрела в глаза, разглядывая воду под собой. Она шипела, как загнанная в угол кошка, когда я пытался натереть ей до крови второе плечо. Она скалилась, но не кусала, все больше напрягаясь как пружинка, готовая в любую секунду выпрыгнуть из таза. -В городе ты от меня не убежишь. Не куда будет бежать. Там везде люди. Тебя словят и посадят в клетку. Только со мной, только со мной! – приговаривал я уже, вытирая рьяно пришелицу полотенцем. Она хоть и прибавила в весе, но в то же время осталась маленькой, поэтому сразу поместилась в шкафу в материной комнате. Дверь, которого я подпер кроватью. Ох, как же она злилась! Рычала и брыкалась там. Это был несомненно мат, но по-инопланетному. Достаточно быстро успокоилась, когда я прикрикнул: -Пристрелю, бл*ть! А ведь уже тогда я полностью отрезвел. Андрея нельзя было оставлять на чердаке. Пока Лейла скреблась в шкафу, я забрался наверх. Недвижимое покусанное тело одиноко валялось среди соломы и корявых досок. Теперь я точно видел эту картину, поскольку включил свет. Пришлось включить (со свечой неудобно было вытаскивать труп с чердака, как и мыть пришелицу). Голова человека, как я сначала не разглядел, оказалась на месте. Правда шея перегрызена так, что потеряла всякую упругость, то есть Андрей, если и остался жив, мог бы спокойно прислонить к груди не только свой подбородок, но и нос, как в принципе и макушку к плечам, поскольку половины шеи все равно уже не было вместе с кадыком. Когда я перевернул тело, то не смог просто смотреть на изуродованное лицо парня: носа не осталось, как и ушей (наверное, Лейла их сгрызла, она очень любила хрящики). -Вот и похрустела! – сказал я вслух, после того, как хорошенько выблевал в сторону. На черепе в волосах виднелись красные залысины и следы зубов. Видимо, пришелица хотела разгрызть его голову, как скорлупу от грецкого ореха, чтобы добраться до мякоти. В общем-то, она еще обгрызла парню пальцы на обеих руках. На левой и ладони-то не оказалось вплоть до запястья. Андрей был еще свеж, но уже холоден. Под ним валялся маленький черный фотоаппаратик. Не зная, как проверить его содержимое, фотографии, которые успел наделать агент МБАИ, да и экономя время (поскольку уже считал каждую минуту), я запихнул фотоаппарат, парню в карман пиджака. В другой карман я запихнул обглоданную левую руку с отлетевшими косточками пальцев, которые собирал в соломе. Андрей был спущен вниз достаточно быстро: я просто скинул его в чердачный проход. А потом перетащил тело в чулан. Клоунская рожа Андрея будто выражала недоумение, его голова закинулась назад и смотрела вверх, нижняя губа расслабленно опустилась, большой рот приоткрылся. Лицо приобрело рыбью вопросительную физиономию. Агент МБАИ явно недоумевал, когда его закрывали мертвым в чужом чулане. "От одного преследователя избавился" – думал облегченно я. А после взял топор, прислушиваясь к скребущейся в шкафу Лейле, сказал: -Дорогая, осталось последнее. Ведь о тебе никто не должен узнать, как и об этом чертовом агентишке. Мы сейчас же уедем, только вот "зайду на чай" к нашей милой соседке, - Лейла опять что-то пропищала. А я был уже уверен в себе, тверд, как никогда. Рука держала топор и не тряслась, не то, что орехокол, который я так боялся поднять над Андреем или Бухло. Бедный крокодил всегда был робким, а топор – нет. Полный лицемерия и злобы я выходил за порог. Зашифрованность этого папарацци была мне на руку, если о нем никто не знал в деревне, то и не узнают никогда (а значит и не будет свидетелей). В тех слухах, что рассказал мне Макар про Андрея не было ни слова, ни одного намека на него. Видимо, Баклажановна на старости лет медленно отходила от своего хобби. -Анна Геннадьевна, - заискивал я с топором в руках перед ее дверью, после того, как громко постучался - извините, что так поздно. Мне нужно вызвать скорую помощь, - лукавил я. А про себя думал: "Старая карга, да открывай же скорей!" Топор так и «чесался» в руках. Сейчас бы с горечью пошутить на тему Достоевского. И фамилия у меня соответствующая. И нерадивую старушку я хочу зарубить. А она, бесстыжая даже не торопиться открывать! -Анна Геннадьевна, пожалуйста. Это, Николай Затворщиков! Откройте, – стучался я все настойчивее, думая, что она просекла всю суть, - Анна Геннадьевна, с*ка старая! Открой…те, - терял всякое терпение. Но Крупцова так и не подошла. "Ну, и черт с тобой" – плюнул и пошел я домой к запертой в шкафу Лейле: "Нас здесь уже не будет никогда. Тебе никто не поверит… " Когда я вернулся в дом, Лейла, все еще карябалась в шкафу, но как-то бессильно, тихонечко. Бедный крокодил не был уже бедным. "Дядя Гена" нашел в себе силы, чтобы полить свой дом бензином. Сначала снаружи, а потом внутри. В то время я думал о сокрытии улик. Любых улик: сгустка крови на чердаке, трупа в чулане (которого тоже обильно полил горючей жидкостью), всей одежды, что Лейла носила, даже специального ведрышка, которое служило ей туалетом. И, чтобы не мелочиться решил сжечь все это сразу. Мысль о том, что мой дом все равно спалят деревенские прочно вошла в голову. Ничего не было жаль. Все четыре года до встречи я не был жив. Я притворялся, что живу, а на самом деле умер. Умер еще, как только переехал сюда. А Лейла оживила мертвеца, показала, что есть еще ради чего можно стремиться выжить. И тварь такая хотела удрать! Конечно, я не мог допустить побега. Добыча начала сама охотиться. Настенные часы показывали четвертый час. Я уверенно поливал все вокруг бензином. Мелочный в любых делах, щедро ополаскивал им Андрея, который с таким же недоуменным лицом скатился на пол чулана. А домик мой был полностью деревянный. Он легко бы сгорел, как спичка бы вспыхнул. Лейла прекратила карябаться совсем. Я даже заметил внезапной тишины, пока что-то не треснуло в материной комнате. Хрустнула дверь шкафа. Когда я прибежал, пришелица уже выбиралась из разбитого Андреем окна, окропляя белую раму темной кровью. Она стремительно, не раздумывая выпрыгнула на улицу, при этом изрезав спину куском стекла, нависшего над подоконником будто лезвие гильотины. Не знаю, не могу сказать точно, как я додумался до ружья. Как я мог вообще о нем подумать, не то чтобы просто взять и тем более применить в отношение к драгоценной пришелице. Но я не мог потерять Лейлу. Она стала всем, и в том числе целью моей жизни. Я не дал бы ей сбежать, даже если для этого понадобилось отстрелить пришелице обе ноги. Лейла слишком привязала к себе бедного крокодила и виновата в этом, естественно, была только она одна. Я вылетел через окно за ней, сам изрезав себе спину тем же нависшим над подоконником острым куском. На мне была в то время джинсовая куртка, которая незамедлительно треснула по шву, когда стекло впилось в спину: перед прыжком я приподнялся, чтобы соскочить, ударившись об осколок вверху. Сердце билось с такой же скоростью, с которой удирала от меня Лейла. Она бежала в лес. Вроде пряталась за деревьями, за соснами, сама темная, слившись с темнотой. А я зазывал: -Лейла, дорогая, выйди. Я не обижу! Сам про себя думая: "Чертова инопланетянка! Ты думаешь, твои друзья-пришельцы придут и спасут тебя?! Нет, ты моя. И всегда будешь моей". Признаюсь, это было очень жестоко. Даже слишком. Но вот странность: я был совершенно трезвым, уверенным в себе, голова моя была чиста, а мысли точны, не сбивчивы. Когда я боялся, по лицу бегали полосы холода, а перед глазами стоял туман – все казалось таким расплывчатым, неверным, очень хрупким, хотя ничего не случалось, и Лейла сидела на своем месте. Когда же она пряталась от меня, и моя мечта, как и мир вокруг явно рушилась, мне казалось, что все в порядке, вот прострелю ей ногу и понесу к машине, чтобы уехать отсюда навсегда…Да. Но я не помню как отважился взять ружье. Зато эти мысли точно помню. …Я уже упоминал, что когда разрушение происходит, его не замечаешь. Когда идет весна или лето я боюсь разрушения. Когда наступает осень, я с легкостью вздыхаю: опадает листва, все вокруг умирает, рушиться, мир становится хрупким и непрочным, и я перестаю думать о разрушении. Успокаиваюсь и становлюсь уверенней, не тревожась больше о своей жизни. Я точно помню выстрел. Но кто это стрелял я или не я? Может быть, Макар? Может быть, какой-то приезжий охотник-интурист? Потом я на ощупь нашел Лейлу на земле. У нее был мокрым бок. Под ребром все лилась какая темная жидкость. Или она только казалась темной в свете предрассветного синеющего неба? Я донес свою пришелицу до машины, но та уже не двигалась. Как тряпочка свисала у меня с рук. Внезапно стала такой легкой, даже легче чем тогда, когда я впервые приносил ее в дом. Темные глазки Лейлы закатились, тонкая полоска белка показалась у нижнего края век. -Лейла, Лейла! Не притворяйся, я же знаю! – еще долго тряс я ее. Куда-либо ехать сразу расхотелось. Пришелица не двигалась. С ней можно было делать все, что захочешь. Она даже стала теплее на ощупь, чем была раньше. Ее, теплую, приятно было обнять. Мягкая, как игрушечка, поддавалась любому движению. Но тело Лейлы «разваливалось». Можно сказать, разлагалось слишком быстро. Кожа пришелицы быстро теряла упругость и собиралась в складки. Неправильно схватившись, я случайно сломал кость одной руки, ставшую такой хрупкой, как хлебная палочка. Черные глаза, которые раньше завораживали меня, впали в буквальном смысле в сдувающийся череп, на котором сначала образовалась вмятина, а потом из трещины на затылке, образовавшейся из двух одинаковых родинок, потекла черная густая дрянь. Очень вонючая и липкая. Эта дрянь потекла изо всех щелей, появившихся на запястьях, животе, шеи. Рана на боку еще больше разрослась, и как черная дыра пожирала все остальное тело. Лейла таяла и усыхала, оставался один лишь скелет, покрытый тонкой синей кожей. Такое ощущение, что пришелица состояла из жидкости на девяносто девять процентов и теперь текла. Это было страшное зрелище. Меня вывернуло, когда я смотрел, как Лейла исчезает, а на ее месте появляется мумия, скелетообразное чучело с обвисшей кошей и впалыми глазами. Настоящий уродец. От Лейлы ничего не осталось через два с половиной часа. А меня усердно тошнило. Но, я должен был похоронить ее, как и свою мечту о городе. Решил, что лучшей могилой будет огонь. А кругом несло бензином, будто я сидел в бензобаке. Скелет пришелицы валялся посередине гостиной. Я хотел было переложить его на диван – на любимое место Лейлы, но боялся, что он развалится. Приятно потрескивали бревна. Где-то лопалось от жара стекло. Трещал и взрывался шифер на крыше. Дом быстро вспыхнул… и горел очень медленно, но верно. Хорошо горел. Я стоял возле забора, покуривая какие-то старые сигареты, оставшиеся со времен матери. Единственное, что вынес из дома. Благодаря ветру огонь перекинулся на дом Баклажановны, которая даже не выбежала. И я решил, что бабка должно быть боязлива настолько, что не может покинуть свой дом. Ну, что ж так и пускай сгорит заживо. Но ее дом удалось спасти – подпалился всего лишь один бок, а вот мой - нет. Затушили огонь где-то в двенадцатом часу. Я был все еще хладнокровен, совершенно адекватен. Пожарники спрашивали, что случилось? Я отвечал, что поджег свой дом, что за мной следили, что внутри находиться труп агента МБАИ. Они ржали. Естественно не ржать – человек в зеленых крапинах на лице, говорил такую чушь с серьезным видом. Но когда, среди огарков повалившейся крыши случайно откопали останки почерневшего скелета, то вызвали милицию и так опасливо поглядывали на меня. Набежало много людей. Все толпились, переговаривались. Молодежь тыкала пальцем в тушимый пожарниками дом. У нас ведь нечасто горели дома. Люба плакала, лезла обниматься, а я ее все отталкивал и твердил уже что-то невнятное про инопланетян, про тайных агентов правительства. Естественно хрупкий скелет пришелицы полностью сожрал огонь, зато скелет Андрея сохранился прилично для того, чтобы предъявить мне обвинение в убийстве. А ружье, валявшееся недалеко от погорелища, было найдено во время следствия. Дверь соседнего дома пожарники взломали. Там нашли уже мертвую и посиневшую Баклажановну, которая скончалась несколько дней назад от инфаркта (как мне потом сказали). Старушке было восемьдесят лет. Потом еще в милиции думали предъявлять мне обвинение и в ее убийстве, но следов физических действий на теле Крупцовой не нашли, поэтому ограничились только Андреем. Странно, но я уехал счастливый на милицейской машине от Любы, от Макара и от деревни в целом. На душе было легко. И грустно – Лейлы-то больше не существовало, как и мечты на приятное будущее. Больше ничего не существовало и меня в том числе. То, что сейчас пишет эти страницы – оболочка. Я сгорел там, заживо с Лейлой и Андреем. Все остальное всего лишь формальности смерти: обвинение и суд. Примечание: Вообще, дело с Андреем – запутанное дело. Здесь было много недомолвок, мне не хотели ничего рассказывать, лишь спрашивали. Я откровенно не понимал повесят ли на меня убийство еще одного человека, помимо Бухло, который умер через два месяца после того, как попал в больницу. Предъявили обвинение, но потом, вроде бы, и сняли. Потом снова обвинили. Шла какая-то война, в которой обвиняемому никто не хотел признаваться в правде. Это еще раз доказывает существование МБАИ. Андрея покрывали за незаконное вторжение. А его номер машины, который я запомнил, после проверки оказался несуществующим. Я, честно говоря, сам уже не помню точно, за что меня осудили. Забыл. 26 февраля 20… Игорь Анатольевич, как обычно, хмурил свои широкие брови с нитками седины. Я же, как обычно, сидел и мерз на холодной кушетке. Настенные часы показывали седьмой час. Мы оба находились в каком-то замкнутом пространстве. Он в своем, я – в своем. И никак эти два пространства не могли объединиться. А даже если бы одно пространство вошло в другое, то скорее Соколов бы потеснил меня в моем мире, сделал неудобным существование в нем, но никак не принес туда новых идей или какого-то освещения проблемы. -Если бы я не видел вас насквозь, то решил бы, что это действительно хороший ход. Но, на самом деле, Николай, я до сих пор думаю, что это хороший ход. Вы просто не хотите себе сами признаться в нем. -Вы мне не верите? -Вы немного не понимаете. Дело в том, что вам надоела сначала жизнь в деревне, и вы переехали в город. Хотя, скорее здесь несколько более значительных причин, поэтому не стоит делать акцента на переезде. Потом вам надоела жизнь в городе, и вы переехали в деревню. У каждого мужчины в возрасте сначала двадцати, а потом тридцати лет наступают кризисы. И если в восемнадцать-двадцать хочется жениться и чувствовать себя самостоятельным, то в двадцать семь-тридцать появляется депрессия по поводу того, что мужчина так и не сумел самоутвердиться в жизни и достичь желаемого. Тут начинается вторая волна, погоня за былым и новое самоутверждение, более резкое и бездумное. Николай, вы же мечетесь… -Разве? Соколов продолжил разговор с темным окном: -Но, никак не можете достигнуть чего желаете. Переехав в деревню вы, при такой меланхоличной погоде, задепрессировали. Да, еще к тому же не понимаете местных жителей, у которых совсем другие приоритеты. И при том они не понимают вас. Вы вообще своеобразная личность. Вы знаете, как бывает с белыми воронами в стае? -Знаю. Их просто выгоняют. Только потому, что они белые. -Ну, почти – мягко не согласился со мной Соколов. – Белые вороны достаточно хорошо могут прижиться. Тут все зависит от их поведения и, конечно же, удачи. Если белая ничем не выделяется (прямо каламбур), ведет себя как обычная птица, стремясь слиться со своим коллективом и действует в рамках птичьих законов, она становиться, ну скажем так, объектом, которого спокойно все остальные вороны могут клевать, у которого могут отбирать еду и так далее…, ведь она будет по-прежнему белой вороной. Но если ей повезет, то другие вороны быстро привыкнут и вовсе перестанут замечать, что она белая. Тогда эта ворона будет иметь такие же права, как и остальные, и может даже занять лидирующую позицию. -И к чему вы это клоните? – с недоумением спросил я, обидевшись, - я белая ворона?... что ли. -Николай, вы просто неудачен в жизни. Вы видимо вели себя не просто старались вести себя, как ведут все, вы сами вжились в этот образ белой вороны, которую приняли только наполовину, и которую клюют. Но какого бы цвета не была ворона она все равно остается нормальной. Соколов повел бровью и усмехнулся: -Вы нормален, как и все такие своеобразные люди. Судебные эксперты хорошо разбираются в психологии людей, но даже они не в силах разуметь личные желания человека, тем более когда он и сам не представляет откуда они пошли, хотя их следствие прекрасно понимает. Вот ваше «следствие», так сказать, признали за сумасшествие. Хотя вы такой же как и все, ничем не отличаетесь от других. Все время ищете и всем недовольны. Просто пошли дальше и выдумали себе инопланетянку. Этого никто и не понял. -А вы поняли? -Нет. Здесь нечего понимать. Только вы и понимаете, что себе навыдумывали. Вы и не белая и даже не серая ворона. Вы просто очень меланхоличный человек. Вам нельзя жить в среде с таким же меланхоличным климатом. Вы становитесь холериком. -Вы думаете я вру?! Я не могу врать. Все что я рассказал - правда. Ведь я чувствовал, как она тает у меня на руках, как пахнет та жидкость, что вытекала из Лейлы. -Это могло быть спокойно запахом бензина. А то, что вы сумасшедший, так это вряд ли. Сумасшедший не сомневался бы в себе и своих поступках, не задумывался бы о том, как допустил сдвиг души и взялся за ружье. Он бы точно сказал, что не брался, что не стрелял и не искал бы ответов, не задумался над правильностью сделанного. -Нет, ну как бы странно было бы отрицать, то, что я все-таки делал. Правда, совершенно не могу понять, как вышла эта потеря рассудка, почему она вышла… -Вот-вот. Я верю, Николай, что вы не врете. Я верю, в то, что вы думаете, что это правда. Но я никогда не поверю в то, что это могло произойти. Да, Макар был прав – вам нужна жена. Я закусил губу, очень больно закусил, до крови. -Думаю, что я буду содействовать, чтобы вас выписали. Нечего здесь держать таких. Больных хватает. Соколов говорил отрешенно с темным окном. На меня он не обращал никакого внимания. А я хотел доказать, что Лейла была. И почему-то мне стало страшно, когда Игорь Анатольевич заявил, что мне здесь не место. А тогда где мое место? [Приписка] 27 марта 20... Темно и влажно. Постоянные серые тучи плывут по небу. Очень уныло, скучно. Уже весна. Вяло капает вода с сосулек на крыше, громко стукаясь о цинк подоконника. Талый снег приоткрывает горы грязи, скопившиеся за прошедшую осень и зиму. Все обнажается, и мир вокруг становится серым и невзрачным. Каждый день за окном жиденький туман топит снег, оседает, придавливая его. А тот, как промокашка, раздувается от влаги, мягчает. Где-то уже чернеют лохматые куски земли, где- то нитяное месиво травы. Я отсчитываю свою жизнь лишь событиями. Не живу, а иду к своему разрушению. Вернувшись к своим истокам в деревню, где прожил замечательные годы, играя в маленьком пруду и купаясь в речке, ни над чем не задумываясь, я не видел никакого разрушения вокруг. И надеялся не увидеть его, приехав обратно в деревню, где оно и настигло. Хотя… разрушения не существует - оно находиться исключительно в голове человека. Когда я начал думать о нем, его замечать повсюду, то эта химера начала меня медленно жрать, заглатывая с головы. И тогда уже не мог без него. Не видел бы я каждодневного «разрушения», то возможно уже разуверился, что существую, но искать, бояться его я тоже больше не мог. Возможно, мне стало до такой степени тошно, что моя химера вышла на свет, облачась в некое подобие человека мертвенно-синего цвета, цвета смерти и разрушения. Я лишь дал ей облик, определился в своих мыслях, и все вокруг приобрело цель. Я думал, что, наверное, ужасно больно, когда та ниточка, связывающая нас Лейлой, лопнет, нервы не выдержат, и я сойду с ума. Но не сошел – хотя, Игорь Анатольевич, Вы поняли это несколько иначе. Я человек без кожи, принимающий окружающее в первоначальном виде, впитывающий эту мерзкую действительность и не умеющий от нее убежать. Может желающий, как-то полюбить ее, признать или наоборот скрыться от нее за градусом алкоголя, но слишком не понимающий окружающий мир, ставший мне настолько агрессивным, что его уже нельзя не опасаться постоянно. Вот если бы Лейла сожрала меня, проглотила целиком, то я был бы счастлив. Тогда мир внешний соответствовал бы моему внутреннему миру. Ведь я желал быть счастлив вместе с ней. Находиться в ее вечно жаждущим пищи чреве было бы истинной радостью. Я верю и всегда буду верить, что она была, потому что я не сумасшедший. Я покину это неприятное заведение навсегда. И не увижу Вас больше, Игорь Анатольевич. Надеюсь, что не увижу. Хотя я даже не знаю куда пойду…моего дома нет, все мосты к моим истокам сожжены, я сам сжег их вместе с пришелицей, моим ненасытным разрушением. Неужели спасен? Не знаю. Но пока что спокоен, целостен. Химера больше не беспокоит меня. Этот черновик, я оставляю Вам. И напоследок, хочу процитировать замечательное стихотворение из книги "Цветы зла", какого-то француза – Шарля Бодлера. Старая книга в уже совсем развалившейся обложке, единственное, что мне предложили здесь почитать. Я уношу ее с собой, и оставляю одно стихотворение, которое посвящаю Лейле. О ней я никогда не забуду, как о том, что угнетало и спасало одновременно. Не забуду, чтобы вновь не стать на путь отсчета, разрушения Смотри, диск солнечный задернут мраком крепа; Окутайся во мглу и ты, моя Луна, Курясь в небытии, безмолвна и мрачна, И погрузи свой лик в бездонный сумрак склепа. Зову одну тебя, тебя люблю я слепо! Ты, как ущербная звезда, полувидна; Твои лучи влечет Безумия страна; Долой ножны, кинжал сверкающий свирепо! Скорей, о пламя люстр, зажги свои зрачки! Свои желания зажги, о взор упорный! Всегда желанна ты во мгле моей тоски; Ты - розовый рассвет, ты - Ночи сумрак черный; Все тело в трепете, всю душу полнит гул, - Я вопию к тебе, мой бог, мой Вельзевул! Одержимый. Цветы зла. Бодлер. Не поминайте лихом, Игорь Анатольевич. Не поминайте лихом. Примечания: 1. Отрывок из стих. "Родное" Владимира Орлова. Использовался в кинофильме Брат-2. 2. Отрывки из одного и того же стихотворения из сборника "Цветы зла", Шарля Бодлера 3. Отрывок из песни "Лейла". исп. Виктория Дайнеко. 4. Твид - шерстяная ткань. Твидовый пиджак был у Мистера Бина. P.S. от автора. Любите своих химер=) 27.10.2010