Хороший бой

— Ещё болит?       Небольшой дом, затерявшийся среди деревьев, заливает золотисто-оранжевый свет — закат отдаёт последнее тепло, медленно уступая надвигающимся издалека сумеркам. Сидящий на ступенях Леон оборачивается и качает головой — это не первая его трещина в кости, но теперь он надеется, что последняя. — Я быстро восстанавливаюсь.       Джек подходит к нему, опускаясь рядом: странно видеть его без формы, и самому не быть в ней, но Леону хочется оставить всё это позади. Ему нравится смотреть на Джека в обычных штанах и футболке, нравится сидеть с ним в собственном доме высоко в горах, и не думать о том, на какую миссию теперь предстоит отправиться. Они здесь уже два дня — и всё это время между ними была тишина, но теперь недосказанности пришёл конец. — Ты же слышал, что я сказал тогда?       Джек кивает — Леону не нужно уточнять или объяснять, потому что им обоим понятно, что он имеет в виду. Им некогда было говорить об этом в вертолёте, больнице, или в кабинете президента, слушая благодарность отца Эшли — их хватило лишь на сорванный, жаркий поцелуй в туалете медотсека, и непростое решение приехать сюда вместе, оставив битвы позади. — В каком-то смысле твои слова вернули меня к жизни. — Джек оборачивается к нему, смотря прямо в глаза. — Я люблю тебя, Леон. Прости, что не справился с собой тогда. — Я знаю, что Садлер управлял тобой через паразита, и ты не мог сопротивляться, пока я не ранил его часть. — Леон поднимается на ноги, протягивая Джеку раскрытую ладонь. — Идём. Моя спина уже зажила.       Ему не нужно повторять дважды — и в комнату они вваливаются целуясь, если только можно назвать так алчущее столкновение губ. Изголодавшиеся, сходящие друг по другу с ума, они падают на кровать, и Леон думает, что нет ничего совершеннее рук Джека на его теле, нетерпеливых поцелуев, которыми он укрывает его шею и грудь. Теперь он другой: живой, горячий, готовый на всё ради Леона — и именно так и должно быть. Они легко избавляются от одежды, и в жадной торопливости их прикосновений кроется особенное удовольствие, наслаждение, пытку которым Леон не выдерживает первым. Оргазм короткий, сладкий, но возбуждение не становится меньше — лишь позволяет выдохнуть, теснее прижаться к месту за шеей, чтобы глубже вдохнуть мускусный запах. Джек что-то говорит ему: просит верить, расслабиться, а Леон и так открыт ему полностью — и не избегает медленного, осторожного проникновения, ухмыляясь на удивленный взгляд. Он был готов и всё знал — и потому сам притягивает Джека к себе и направляет, содрогаясь, когда тот низко рычит в его ухо. Это уже не пальцы, и Леон прикусывает губу, свыкаясь с неприятными ощущениями, пока Джек сдавленно дышит, осыпая его поцелуями. Так легче, и он расслабляется, вскрикивая, когда Джек задевает что-то внутри — обжигающе острое, приятное на грани, и делает так ещё и ещё, доводя его до исступления. Им не нужно много — и даже этих неторопливых движений хватает, чтобы Леон сжался, кончая прямо в руку Джека, на секунду забывая кто он и как его зовут. Сквозь марево удовольствия он чувствует, как Джек покидает его — и как усилий ему стоит беречь Леона вопреки желанию сорваться и дойти до пика в его теле, утолить голод, что так давно мучил его. Леон и не был против — но Джек непоколебим, и то, как он быстро ласкает свою налитую плоть, как по его лицу пробегает мучительная судорога, доставляет Леону отдельное наслаждение. Джек кончает, шумно выдыхая, заливает спермой его подбородок и грудь, а Леон развратно облизывается, не отпуская тёмный, очарованный им взгляд.       Эта ночь не будет последней.