Никаких поцелуев

Ударил Ну, хотя бы так. Отчаянно хочется отблагодарить — жаль, но не хуком справа — поцелуем. Как будто Он первым придумал этот язык любви — бьёт, значит… Пусть не обольщается. Это не Его изобретение — это раз. А во-вторых.. Чёрт, сил нет сдерживать себя опять. Опять… опять! Митя, неловко отпружинив от горячей земли, смотрит в сверкающие стальные глаза лишь мгновение — и рука сама замахивается. Са-ма. В какой-то сутолоке и — мнимой? — борьбе они падают в травы. Бог знает, проще бы на битые стёкла. Котов деланно сокрушается губами и морщинами, но ведь оба знают, кто тут побеждён… взгляда же не отрывает, словно запоминая, следует линиям Митиных скул, вспотевшего лба, венки на виске… Как это привычно, как это правильно. — И что дальше? А, Ми-тень-ка? Только сейчас Арсентьев осознаёт свои руки, пальцы, что стискивают футболку Котова, судорожно, цепко. Отпусти Митя наклоняется медленно, но внятно. Смотрит. Впитывает. Растворяется. — Нет. Непонимание и острая грудная боль. — Никаких поцелуев. Всё, что угодно — от этого только уволь. Наверное, ему бы хватило одного этого тёплого взгляда, но настолько выстраданное разрешение Арсентьев готовится получить сполна — и потому шепчет в самые губы Сергея, касаясь едва-едва: — Твой запрет — в силе?.. Кажется, что время застывает капельками солёного янтаря. Котов откидывает голову, зажмурившись. Простонав от невыносимой боли сквозь зубы, Митя сползает, валится рядом пустым мешком. Сергей вдруг подхватывает его, безвольного, кроткого. Несёт в глубь леса. Добыча. Готовит непривычно долго, входит медленно, прощупывая, проникаясь Митиным запахом. Зажимает стонущий Митин рот рукою. Рука горячая. Рука ласковая. Арсентьев даже не сразу понимает, что они оказались в сторожке лесника. В полутёмной избе всё одно душно. Откуда-то сверху доносится тихое и обречённое: — Зачем ты приехал? — Тебе нужно уезжать. Срочно. — По твоей милости… Молчание. Какие тут, к чёрту, слова. — Зачем. Ты. Приехал. Отпусти Они лежат в сантиметрах друг от друга. Пройдёт несколько минут — и они расстанутся навсегда. — В Париже есть люди… помогут с документами.. — Ты сам себя не понимаешь. Разговор двух умалишённых, не иначе. — Митя. Какой Париж… как я там… без тебя. Арсентьев, задохнувшись, смотрит. Не верит. Вскакивает — точь-в-точь чертёнок из табакерки — и, сидя перед человеком, сломавшим всю его жизнь, щиплет себя по руке, дабы проверить: правда? Правда? Ведь правда? — Доигрались… — Серёжа. — Пришла моя очередь платить. Отпусти. Сергей не ищет его взглядом — и Митя автоматически сливается с тёмными досками и поросшими мхом брёвнами. Пыль. Тень. Ничто. — Отпусти меня… Сил хватает лишь на то, чтоб неуклюже мотать головой — да и то получается вычурно и глупо. Котов милосерден. Поистине нет предела Его Человеколюбию, когда Он берёт Митино лицо своими крепкими ладонями и гладит, с нажимом, с натиском даже. Тянется губами… — Нет!.. — Чего ты!.. Вскочил… Митя. Митя, стой… — Ты!.. Купить меня хотел?! Я тебе блядь последняя что ли? Ненавижу, ненавижу! Не прикасайся… Сергей подходит со спины, не прикасается, только громко дышит в шею — это стократ хуже. — Побудь со мной. Сейчас. Его объятия такие тесные — но, чтобы обрести истинную сладость, их необходимо на вечность… а у Них всего лишь вечер. Котов целует: мягко, по чуть-чуть, но не понарошку. Намагниченные, Они то притягиваются друг к другу, то отстают в невыносимых ожогах. Котов целует: оглушительно, кротко, спасительно… А утомлённое солнце, насытившись буйством Их крови, всё приближается к горизонту, всё оставляет как есть — и прощает.