Gotta Work

До безумия громкие и развратные звуки слышны на всю пустующую парковку. Пак только закончил свою смену в небольшой забегаловке и теперь может полноценно расслабиться после тяжёлого рабочего дня. Потому что его возлюбленный всегда приезжает за ним. Всегда вовремя. И всегда с новыми сюрпризами. На этот раз такая приятная неожиданность, как секс прямиком в машине без крыши, радует и дарит неописуемое наслаждение обоим. Ведь в этот знойный и жаркий день Сонхва особенно раскрепощён для своего любимого. — Да, вот так вот, — каждое слово даётся с трудом. Хонджун едва хрипит, кончиками пальцев оставляя алые пятна на подрагивающих бёдрах парня. Который так старается, на коленях перед ним стоит, одной рукой за лобовое стекло крепко держась, а второй — трахая себя умело и ловко. — О боже, детка… Сонхва выгибается элегантно и глаза от тягучего и одновременно жгучего удовольствия закатывает, нижнюю губу закусывая, безбожно стирая таким образом помаду. Он целое шоу устраивает для возлюбленного, пальцами всё глубже и глубже проникая, разводя их на манер ножниц, так хорошо растягивая себя. Оттягивает самый сладостный момент до конца, дразнит водителя этой крутой тачки. И специально хватается за недавно вымытое стекло, ухмыляясь наглой чертовкой. Знает, что получит. Знает, что его просто размажут по панели управления до потери памяти и последней капли рассудка. И Ким терпит, несмотря на беспардонность свою, вернее, — руки, что настойчивыми прикосновениями заставляют задыхаться и тёмные брови хмурить. Это всё в его распоряжении. И он этим с огромным удовольствием пользуется, оставляя увесистый удар на смуглой ягодице, выбивая им очередной сладкий стон. Что вмиг тонет где-то в руке старшего. — Не тяни, малышка, мы же оба знаем, как сильно ты хочешь, — шёпот дрожью по всему телу расходится, пронизывая самое сердце, бешено стучащееся в клетке из рёбер. — Как сильно ты хочешь прокатиться на мне. Кто бы мог подумать, что какая-то глупая шутка закончится сексом в кабриолете? Оба. И врать самому себе — самый греховный грех из всех, что сейчас совершает Пак. Голова идёт кругом, а живописный яркий пейзаж перед глазами расплывается, вынуждая и второй совершенно грязной рукой ухватиться за лобовое стекло, обрамлённое серебряной полосой. А позади слышится звук расстёгивающейся ширинки, возни с одеждой и нетерпеливого, такого громкого и учащённого дыхания Хонджуна. Он ведь расправляется с ненужным быстро, лубрикант рывком выдавливая на болезненно стоящий член, ладонью проходясь, размазывая, перемешивая вязкую смазку с эякулятом и выдыхая нервно, сдержанно. Обе руки по-собственнически накрывают ягодицы Сонхва, сжимают до ощутимой боли и отпускают, вновь опускаясь с соответствующим звонким шлепком. Ким хмыкает самодовольно и голову назад запрокидывает, глаза жмурит, зная, что не выдержит такого зрелища и позорно кончит, даже не войдя в узкое и горячее нутро старшего. А тот так и просит об этом жалобным скулежом, не выдерживает и сам насаживаться начинает нетерпеливо, направляя твёрдое и пиздецки горячее возбуждение в себя. Садится медленно, так аккуратно, что всё тело ноет, прося о большем, прося о члене, загнанном по самое основание. Грубо и резко. Но он выбирает потерпеть хотя бы сейчас. Чтобы после отыграться по самое не хочу и по самые крики, больное горло от них. И Хонджун чужую прихоть с удовольствием исполняет, лишних вопросов не задавая. Всё ясно и без слов. Разом на всю длину опускает и губы поджимает, сдерживаясь в звуках стойко. В отличие от Сонхва, с чьих уст рвётся очередной громкий стон. Он всегда громкий. Он всегда горячий. Всегда такой, что каждая клеточка вспыхивает огнём сладострастия. Такой, что рассматривать каждый миллиметр карамельной кожи хочется, жадно оставлять отметины, создавая целое произведение искусства. Но оно же не сравнится с Пак Сонхва, не так ли? Никогда. — Покажешь класс? — эти слова эхом раздаются по всему телу и замирают где-то в низу живота, затягивая узел возбуждения туже, сильнее. С лёгкой дрожью пальцами пробирается под одежду другого, влажную спину оглаживая и царапая слабо, заводяще. — Ну-у же… Заставь эту машину трястись. Он каждое слово дразняще растягивает и за ушком целует, улыбаясь самодовольно при виде румянца на щеках. Поцелуями по шее спускается, руку впутывая в копну волос, каждую прядку тёмную стягивая властно. И отстраняется медленно, оставляя за собой парочку багровых засосов. Гладит Сонхва, как самую ласковую кошку, и опускать спинку своего кресла начинает, усмехаясь, ведь тот так сжимается вокруг него и поскуливает сладко. Хочется залюбить. На локтях приподнимается и голову набок слегка склоняет, губы от предвкушения кусая. Наблюдает издалека, словно хищник за своей дрожащей жертвой. — Сладость, сделай нам приятно. Пак с водительского сидения забирает свои чёрные перчатки, натягивая их обратно на руки. Ими же вновь за стекло берётся и устраивается поудобнее, ёрзает, как самая наглая сучка. И пухлые плюшевые губы в ухмылке довольной растягиваются. Он приподнимается осторожно и медленно, резким рывком опускаясь на всю длину. Каждую венку члена чётко и твёрдо внутри себя ощущает и в улыбке расплывается блаженной. Слишком нравится ему седлать бёдра младшего, изгибаться на нём и стонать во всё горло. А тот возражать не смеет, может лишь постанывать да за бёдра хватать, помогать, насаживая до упора и установленный темп сбивая, меняя на совершенно хаотичный и рваный. Сонхва в этой позе хорош. И прекрасно это знает. Дразнится, чёрт, двигаясь медленно и тянуче сладко, оборачиваясь и с самой наглой на свете ухмылкой прямиком в глаза Киму заглядывая. Солнца игривым светом переливается в растрёпанных чёрных волосах, кажется, что лучики застревают в красиво уложенной чёлке, рассыпаясь на множество сияющих блёсток. Не капельки пота воском стекают по скулам, а мёд. Старший такой уставший после работы миловидным, просто очаровательным официантом, целиком и полностью отдаётся этому моменту, каждой блаженной секунде, что растягиваются на минуты, десятки. В конце концов, отдаётся Киму. Обслуживает лучше, чем в рабочее время. Никто же не запрещает Хонджуну навещать его обожаемого парня на работе, заказ собирая на самую чистую удачу и рандом, влюблённым дурачком улыбаясь тому и заигрывая так глупо и забавно. Лишь бы этот официант всегда приходит к нему за заказом и улыбался смущённо, хихикая и прикрываясь своим планшетом. А пока Пак темп меняет для своего удобства, прекращая мучить нетерпеливого возлюбленного, ускоряется и держится крепче, выстанывая и голову назад откидывая. Он выпрямляется, а затем невольно в спине выгибается, стонет надсадно и вздрагивает на каждом звонком шлепке от соприкосновения их влажных, совершенно разгорячённых тел. А Ким просто уверен, что ничего красивого в этом грязном сексе нет. Только его охуенный парень, затмевающий само палящее солнце. Заставляющий шипеть и сильнее закусывать нижнюю губу. Хонджун взаправду вытягивает руки вперёд, приподнимая спинку кресла пассажирского, хватая возлюбленного за бёдра и пытаясь хоть чуточку утихомирить. Но кабриолет с каждым таким сильным движением характерно сотрясается. И младшему ничего не остаётся, как сесть и выпрямиться, прижимаясь грудью к спине чужой, положить голову на плечо и зашептать множество умопомрачительно пошлых комплиментов, обжигающих всё изнутри. Руки обвивают талию тонкую и сжимают её ощутимо, крепко даже, когда как на лице во всю красуется наглая ухмылка. Он не успокоится, пока самолично не вытрахает всё из Сонхва, взявшего на себя чересчур много. — Детка, отдохни, не то машину мне сломаешь, — смеётся тихо Ким, подстёгивает старшего, ведь тот так сладко и надрывно выстанывает, почти что кричит. И сам податливым телом двигать начинает, делая навстречу мелкие, но резкие толчки, буквально насаживая на себя, подбрасывая на своих бёдрах. Выбивая всю душу напрочь. И Пак становится несдержаннее, извиваясь и сползая, почти что по стеклу стекая на панель управления, стараясь прилечь хоть как-то, сменить угол проникновения, чтобы каждый толчок не был таким, словно разряд тока прошёлся повсюду. Глаза закатываются, а Хонджун вдалбливается прямиком в самое чувственное место, становится лишь беспощаднее и бесцеремоннее. Он его натягивает на член, словно какую-то игрушку, и гонится не за своим удовольствием. И в два счёта доводит старшего до исступления, до пронзительного крика, что расщепляется на такие жалкие и замученные слоги имени своего, упивается таким беспомощным и дрожащим парнем. Тот хватается отчаянно за всё, пальцы в перчатке кусает и обильно изливается, пачкая салон машины, чуть ли не теряя сознание от сверхстимуляции. От продолжения. От шёпота на самое ухо: «ещё чуть-чуть», «подожди» «детка, прошу». И плачет, хнычет и скулит капризно, пока всё нутро сжимается до безобразной тугости. И спасает себя этим, каждым миллиметром чувствуя горячую сперму внутри и последние толчки. Всё медленнее и медленнее… — Ты такой умница, бог мой... — загнанно дыша, хвалит Ким и на возлюбленного наваливается обессиленно, снимая головной убор, чтобы влажные волосы назад зачесать и засмеяться искренне, низко. — Надеюсь, мы до дома после такого доедем. — Надеюсь, я после заляпанного стекла доеду до дома целым и невредимым, — хмыкает устало парень и всё же приподнимается, разом приспущенный низ натягивая и одну ногу через дверку машины перекидывая, вылезая так небрежно и странно. — Ничего страшного, потом помою… — эта улыбка блаженная, совершенно сытая. Он спокойно из автомобиля выходит и дверь для Сонхва придерживает, пропуская обратно. А сам уходит для посадки на водительское место. — И как? Понравилась поездочка? Пак, из бардочка нагло беря себе жвачку, а взамен закидывая лубрикант обратно, что на такие случаи тут и хранится, усмехается и говорит: — Настолько, что я всегда готов быть пассажиром.