Однажды я перестал ненавидеть каникулы

Меня зовут Фушигуро Мегуми, и я ненавижу каникулы. Ночь вновь прошла мимо меня, как проходит уже много-много недель подряд. Уснул я вечером, отрубившись во время просмотра очередного стремного артхауса Гаспара Ноэ. Кажется, что-то про наркотики и Тибетскую Книгу Мертвых. Долгое, сложное, пусть и красочное кино. Впрочем, выкинь из него минут сорок, а то и полтора часа повествования и изменится целое нихуя. Но так судить в данном случае все же грубо. Если в своем произведении он опирался на Книгу Мертвых, то ему отлично удалось уловить суть. Утро же для меня наступило неожиданно мерзко, с застоявшимся тяжёлым воздухом в комнате и ощущением тошноты от липкого, горячего, вспотевшего за время сна в неудобной позе, тела. Чёртовы летние каникулы. В учебный период это никогда не было проблемой. Спал я мало, но на то я и сова. По-другому просто никогда не умел. Насыщенная событиями, эмоциями, воспоминаниями, ночь никогда меня не отпускала. Всю мою жизнь следовала по следам, наступая на пятки. Такой вот подлый и безжалостный ход. Пусть и совершенно оправданный реалиями моего детства и юности. Она привязывала к себе. Делала зависимым от этого чувства полноценной жизни. Внушала, что жизнь, она только ночью. Что в принципе все самое лучшее ночью. Самое худшее ночью. Ошибки, подвиги, вдохновение — ночью. Самые искренние разговоры, самые пьяные признания, самые трезвые сигареты — ночью. Всю боль, всю радость, всё, что вспарывает и разрывает на кусочки легче пережить ночью. Будто под покровом звёздного черного неба ты защищён. Будто куполом безопасным тебя накрывает и позволяет спрятать собственное холодное, иссохшее, придуманное Я. Будто только во тьме можно обнажиться и не бояться, что увидевшие тебя отвернуться в ужасе, а то и вовсе начнут поливать святой водой и креститься. Свят свят свят. Именно такая картина первой рождается в воспаленном, потерявшемся во времени сознании. Слепо щурюсь, пытаясь определить примерное время суток, а в идеале найти запавший в закрома пледа телефон. В складках чуть влажного от моего тела, махрового пледа пропажа не находится. Зато обнаруживается на полу. Сняв блокировку, морщусь от яркого, ударившего по сетчатке света и смотрю на экран. Десять тысяч и одно уведомление от ребят. Смс от Сатору с предупреждением, что будить не стал и свистнул из дома, раз уж у меня каникулы начались. Пропущенный от Цумики. Циферблат бьет прицельно, высвечивая пятнадцать минут первого. Прицельно и наповал. Ранил, убил. Хуже бессонницы всегда был только подъем после полудня. С сжирающим и душащим ощущением полной потери времени и проебанности дня. В общем да, ночью всегда было легче чем днём. И в учебное время по той же причине было легче, чем сейчас. Мало того, что жара такая, что впору закопаться под землю, добраться до вечной мерзлоты и соорудить себе там нору, прохладную и тихую. Так ещё и режим сна скатился в преисподнюю. Пляшет там с чертями на пепелище моей черепной коробки, а я мучаюсь. Я ведь всегда был страшно дисциплинирован. С детства приучил себя к строгому распорядку. Так было проще выживать, когда родители бросили. Так было проще не навязывать сестре излишки заботы о младшем брате. Так было легче потом не обращать внимание на приколы приемного отца. На клоунские замашки. На его вечно играющее в одном месте детство. На то, что непонятно ещё на кого из нас по-настоящему свалился малолетний ребенок. Дисциплина и выработанный распорядок жизни помогали быть продуктивным в школе и на секциях, а с рождения прилипшая тяга к ночной жизни давала возможность лишний раз расслабиться, отпустить себя, открыться темному небу и ярким фонарям Токио. На Сибуя в любое время суток можно повеселиться, но именно ночью жизнь там по-настоящему бьёт ключом. Туда и сбегал, когда нечем было заняться, и бессонница припекала затылок. Когда один, когда с друзьями. Чаще конечно в одиночестве. Сатору всегда искусно делал вид, что не замечает моих ночных променадов. Пусть я и не пытался их скрывать. В любом случае мои курсирования по разным районам Токио от Акихабары до Икэбукуро совсем не изящно прервались наступившими летними каникулами. Не зная, чем себя занять на протяжении целого дня, я неизменно отключался ближе к вечеру за просмотром очередного сериала или повторным перечитыванием всей саторовской библиотеки. Измученный за прошедший учебный год инсомнией мозг отлетал в морфеево царство быстро и надежно. Я же, не привыкший к таким перепадам и знатно прифигевший от такого предательства собственного организма, всегда просыпался заранее раздраженный, злой и неимоверно уставший. Как я справлялся раньше? А дело в том, что все предыдущие годы, после того, как Сатору взял нас с сестрой на попечение, он неизменно отправлял нас на лето куда-нибудь подальше от дома. В первую очередь, чтобы мы отдохнули от него. Во вторую, потому что так повелось ещё с младшей школы, когда мы с Итадори напросились в детский лагерь, путевки в который предлагала наша спортивная секция. С тех пор каждый год мы разъезжали по санаториям и лагерям, то со школьным клубом, то со спортивной командой по волейболу, то просто наугад в любой предложенный Годжо. Этим летом все пошло не по плану. И поездку перенесли на середину августа. А значит весь остаток июля и ещё две недели мне придется мучатся этим кошмарным, пустым и мрачным пробуждением в мрачной комнате с мрачным настроением. Или, что ещё хуже вытаскивать свою бренную тушку на свет божий просто, чтобы не видеть сочувствия в глазах изредка навещающей меня сестры и не слушать стенания Итадори о том, что «до лагеря еще почти месяц, а ты бросаешь нас одних, хотя мы в одной лодке и вообще выползай, солнышку покажись, проветрись, мы с Кугисаки ждём тебя на станции». Поставив телефон на зарядку, откидываюсь обратно на подушки и начинаю бесцельно водить глазами по потолку, выискивая мелкие трещинки в побелке. Лучи солнца не пробиваются через плотные шторы, да и расположение окон в доме не даёт им слепить глаза, скрывая за исполинами-высотками. Если бы это еще спасало от духоты. Но в любом случае, это уже что-то. Можно притвориться, что еще не надо начинать новый день, не надо выходить на улицу, общаться с людьми и улыбаться всем пришитой улыбкой, чтобы ненароком не спросили «что с лицом?». Как будто это помогает. Как будто не спрашивают. Как будто глаза не выдают всего того черного и мрачного, а тело не сгибает себя в узел, пытаясь зарыться под землю как можно глубже, чтобы не видеть этого солнца, счастливых отдыхающих от школьной суеты подростков и собственного изуродованного усталостью и конкретной заебанностью, лица. Да. Меня зовут Фушигуро Мегуми, и я ненавижу каникулы.