Однажды я перестал ненавидеть каникулы

Было сложно. Было сложно вытаскивать Сукуну из гнезда подушек. Приходилось заползать к нему и долго лежать в удушающей жаре, держа за руку так сильно, чтобы почувствовал, что я рядом. Чтобы заземляло. Теперь ведь я понимаю, почему это работало раньше. Значит должно сработать и сейчас. Было сложно вытаскивать его наружу. Хотя бы для того, чтобы поесть. Ведь это дикое отшельничество не было симптомом или обострением. Это был добровольный уход в себя. Своеобразная аскеза. «Если меня не будет, я не смогу причинить никому новой боли». Было сложно не ругаться, не кричать, не доказывать, что с этим можно жить. Что ничего по сути не изменилось с тех пор, как поставили диагноз. Что теперь просто легче будет контролировать приступы. Что это всё не приговор. Что ничего не изменится. Было сложно не проваливаться в глухое отчаянье. Сложно не жалеть себя. Не жалеть Сукуну. Не огрызаться на жалость в чужих глазах. Тем более в глазах Сатору. Предатель ведь все понимал и догадался раньше всех. Но молчал в тряпочку из якобы благих побуждений. Было сложно не винить его за это. Не акцентировать, не припоминать, не перекладывать ответственность. Было сложно. Но, когда с семи лет живёшь за счёт гордой самодисциплины, отвергая помощь старшей сестры, приемного отца, лучшего друга. Когда единственный человек, чью помощь ты принял, лежит в абсолютной потерянности, сломленный и уязвимый. Приходится заткнуть подальше любую слабость. Любое желание сдаться, переболеть неудавшиеся отношения и сбросить с себя груз чужих проблем. Потому что не чужие. Потому что не проблемы. Потому что не неудавшиеся. Потому что со всем можно справиться. Потому что нельзя черт возьми сдаваться. Невозможно даже помыслить о белом флаге, когда смотришь на родного человека, и все внутри сжимается и протестует. Как его бросить? На кого? Зачем? Это не альтруистический порыв, не самопожертвование. Не спасение утопающего. Просто как бросить человека, когда срослись сиамцами у самых шейных позвонков. Когда атлант один на двоих. Возможно это эгоистично. Возможно не мне решать. Возможно человек и не хочет жить такую жизнь. Вот только пока он мне прямо не скажет об этом. Пока не попросит прекратить это. Пока не потребует бросить попытки спасти и вытащить из этой ямы. Я не остановлюсь. Не брошу. Не прекращу. Не отпущу. Я не глупый ребенок, который верит в спасение и благословение свыше. Просто я наблюдательный. Я вижу стыд и вину в чужих глазах. Вижу отчаянное непонимание, что делать дальше. Вижу редкие всполохи застарелого гнева. Обращенного в никуда. Будто по старой привычке. Вижу цепляющуюся в ответ ладонь. Чувствую с какой силой сжимают. Вижу, как страшно бояться отпустить. Как страшно хотят разобраться и прекратить эти обоюдные мучения. Понимаю, что человек, испытывающих такой страх, никогда не потребует оставить его. Потому что отчаянно хочет быть спасенным и готов этому содействовать. Просто до ужаса боится сам себя. Это не прогресс. Это не обнадеживает. Но с этим можно работать. *** Два дня прошли как в тумане. Собственные перебежки между квартирой, магазином и крышей, что стала моей личной зоной для курения, Сукунина спячка, организованное гнездо посреди моей комнаты, Сатору, что решил свалить в Яманаси, чтобы якобы не нагнетать атмосферу дома, Юджи, что к моему неприятному удивлению напрочь игнорировал ситуацию, предпочитая продолжать делать вид, что его брата просто не существует. Все это подрывало и так истощенную нервную систему. Два дня я уговаривал Сукуну сходить со мной на фестиваль. Проветриться, отдохнуть, пройтись по магазинам, вкусно покушать. Я использовал все работающие раньше приемы. Старался не давить на чувство вины, не манипулировать, обращаться мягко и просто ждать. Одним словом, соблюдал рекомендации врача и держался на честном божьем слове. Сейчас же просто сидел в темноте на кухне. Смотрел на тлеющий кончик сигареты. Изо всех сил отгонял мысли о том, что сил не хватило даже выйти из квартиры. Фоново придумывал самому себе отговорки. Мол Сатору все равно слинял, день был тяжёлый, запах не вечен и форточка открыта именно для этих целей. Усталость накатывала волнами, заставляя горбиться и склоняться над столом с каждым часом все сильнее и сильнее. Сколько я уже так просидел? Мысли превращались в кислый кисель. Сознание вязло и густело. Я чувствовал, как расползаюсь кляксами по стенам и потолку, сливаясь с прокуренной кухней в единое полуживой существо. — Ты начал курить. Голос вместе с посторонними звуками из приоткрытого окна вклинился между мной и моим расслоением на молекулы неожиданно, но на удивление спокойно. Возможно дело было в тихом, приглушённом тоне, что не задавал вопрос, а звучал скорее утвердительно. Возможно я просто слишком глубоко ушел в себя, и потому сознание реагировало на внешние раздражители медленно и заторможено. Я сфокусировал взгляд на огоньке дотлевающего окурка. Только потом повернулся в сторону источника голоса. Сукуна стоял, накинув на плечи мой плед так, словно на улице не стояла тридцатидвухградусная жара, а в доме даже не был включен кондиционер. Выглядел, как и все последние дни, без прикрас, отвратительно. Помято, с недельной щетиной, в неменянной ни разу за последние четыре дня, пропотевшей одежде. Взъерошенный, как воробушек, сонный, но все равно с синяками под алыми глазами. К слову, алыми были не только родные радужки, но и весь видимый белок глаза, что вкупе с нижней татуированной парой таких же карминовых очей, создавало поистине дьявольскую композицию. Отвечать я не стал. Как такого вопроса и не следовало, а сигарета в моих пальцах в любом случае говорила сама за себя. Как и прокуренные вещи, прокуренная кухня, запах табака и кумар в помещении. Сукуна мялся на пороге, словно не до конца понимая, зачем вообще решил почтить своим присутствием. Переминался с ноги на ногу и шуршал пледом, пока не облокотился на стену у дверного проема и не затих. — Что-то случилось? Собственный голос казался скрипучим и звучал хрипло. Но даже на банальное прокашляться не было никаких сил. — Сегодня кажется последний день Обона, - прозвучало тихо и неуверенно, — ты хотел запустить фонарики. — А ты хочешь пойти? В ответ долгое молчание. Я не давил, но предательское раздражение лизало внутренности, заставляя подкурить новую сигарету, лишь бы занять руки и рот. — Я думаю, нам стоит сходить. Поймав, мой невпечатленный взгляд, парень у стенки подумал ещё немного и более уверенно продолжил. — Думаю, я правда хочу пойти. Неприятное чувство скрутило желудок. Затошнило. До рези в глазах и зуда в позвоночнике пугали и вводили в ступор такие формулировки. Они пришли в нашу жизни в последние три дня, как раз с началом фестиваля. «Думаю, я хочу» или «думаю, так надо». Сукуна ставил под сомнение и пытался анализировать кажется любые свои эмоции и желания. Категорично оценивал, пытаясь понять принадлежали они ему или больному разуму. Иногда я жалел, что мы отправили его к врачу. Порой казалось, что от таких претензий и строгости к собственному Я, Рёмен потеряет себя быстрее, чем если бы продолжал быть заложником момента и импульсивности. Вечный философский вопрос. «Что лучше, излишний самоконтроль или его отсутствие в любом виде?» Сглотнув табачную горечь на языке (от сигареты ли?), я выдавил из себя самую искреннюю по моим ощущениям улыбку и устало выдохнул вместе с дымом. — Тогда собирайся. Пойдем запускать фонарики. *** Сукуна держался молодцом. Во всяком случае был куда сильнее похож на себя прежнего в спокойные дни. Это подкупало. Радовало. Взращивало какую-то надежду на почве облегчения и видимой безмятежности. И одновременно с тем рождало тихий ужас, грызущий извилины на подкорке мозга. Двоякое ощущение. Я чувствовал себя подвешенным за ниточки, воздушным змеем, которого привязали к водосточной трубе перед самой грозой. То порывами ветра подхваченный взлетаю вверх, то резко падаю обратно, умудряясь при этом пару раз ощутимо приложится об оконное стекло, вдоль которого спускается эта злополучная труба. Но, как уже было сказано выше, все было спокойно. Мы не задерживались в местах большого скопления людей, пусть это и было непросто, учитывая завершающий день праздника. Быстро прошерстив ярмарку, мы взяли два бумажных фонарика и двинулись подальше от главной площади. Нам не нужно было наличие рядом храма, кладбища или тории. У наших фонарей, как бы кощунственно это не звучало, был свой смысл. Далекий от того, что закладывал в них день поминовения усопших. Это было обещание. Обещание друг другу справиться с этим вместе. Продолжать держать за руку. Продолжать заземлять. Продолжать бороться и вытаскивать друг друга на поверхность. Не давать прятаться, уползать поглубже в свою раковину и перегнивать там в одиночестве. Поджигая фитиль, я смотрел, как огонь отражается в любимых багряных глазах, и был бесконечно благодарен судьбе за то, что свела меня с этим человеком. Что позволила узнать о существовании такого человека. Несмотря на все сложности, с которыми мы столкнулись, сталкиваемся и будем сталкиваться в дальнейшем, я был рад, что год назад протянул руку в ответ, что пошел с ним на пляж, что разрешил себе ему довериться. ─ Я пройду терапию, - послышалось сбоку тихое, но твердое. Я не был уверен, обращено это ко мне или то было его личным обещанием, улетающему вдаль бумажному фонарику. ─ А я брошу курить, - сказал я на выдохе, не боясь такой глупостью разрушить странный, будто мистический момент. Сукуна рядом приглушенно рассмеялся, и это был самый прекрасный звук за всю мою жизнь. Наверно потому что я так давно не слышал этого хриплого смеха. И если честно временами боялся, что больше никогда и не услышу. ─ Ты не обязан этого делать, - усмехнулся Рёмен, наконец повернувшись в мою сторону с не сходящей улыбкой. ─ Я хочу. Так будет правильно. Я улыбался ему в ответ и с отрешенным спокойствием понимал, что всё действительно будет хорошо. Теперь точно будет.