Море

– Послушай, – Андрей подсаживается ближе, нависая надо мной, словно хирург над невинным телом. – у тебя же тут постоянно ребята какие-то тусовались. Ушли уже? Едва находя силы пошевелить рукой, я отстраняю его от себя. Пытаюсь понять, что со мной творится. Хотел ли я, чтобы кто-нибудь пришел? И чтобы этим кем-нибудь был именно Андрей? Теперь я снова бегу от себя. И не только от себя. От дорогого человека, который ещё что-то хоть что-то чувствует. Я ловлю его руку. – Даже их имен не знаю. Вернее, они мне представились, но я как-то пропустил это. Как будто этот фрагмент памяти вырезали у меня из головы. – Почему ты их вообще пустил? Мог бы, вообще-то, и мне позвонить. Для этого и существуют мобильные. – он немного кривится, сминая простыню пальцами. – Не подумал, что эти ребята не те, за кого себя выдают? Я обессиленно закрываю глаза. Передо мной плавают цветные пятна, беснуясь, как в танго. Нестерпимо кружится голова. – Они были вежливы. Я видел несколько из них у себя перед мастерской, когда уносил «Осень» Сразу зарекомендовали себя. – Какие-то студенты и зарекомендовали себя перед тобой? – Крисанов едва посмеивается. – Или ты теряешь хватку, м? – он слегка стягивает одеяло, нежно касаясь обнажённой шеи. Я жмурюсь сильнее. Пятна мелькают чаще, становясь нестерпимо яркими. Мысли спутываются в большой клубок, переплетаясь нитями, которые я уже не способен распутать. Андрей ощутимо трясёт меня за плечо, пытается что-то сказать. Я не слышу ни его, ни себя, уши заволакивает приятно тёплой ватой. Я перестаю обращать внимание на всё, исходящее извне, погружаюсь во что-то противное и липкое, как сладкая вата летним днём. Меня снова трясёт Андрей. – Эй, ты в обморок падать собрался? – Чемоданы пакую. – невпопад отвечаю я, на секунду открыв глаза. – Распаковывай обратно. Я тебя откачивать не стану. Обломаешься.– он смягчает взгляд. – Пока про студентов не расскажешь, не отстану. Пятна вдруг исчезают. Теперь передо мной только одинокая лампа, стены, сплошь увешанные плакатами и несколькими моими любимыми работами и Крисанов. Он подозрительно щурится и почему-то не спешит убирать руку с побледневшей кожи. – Колись, что они тебе подсунули. В любом случае, я тоже хочу. – Ничего не совали. – я выдавливаю некое подобие болезненной улыбки. – Почти всё время молчали. Только один объяснил, что они из Серовки. Ничего не взяли. Просто были здесь какое-то время. Были со мной. – Всё с тобой ясно. – он брезгливо морщится, складывая руки на груди. Мои прикосновения делаются ему неприятны. – Ты что, мне замену нашёл? – Если бы и нашёл, то не сказал бы. – я нахожу силы приподняться, снова ловлю его руку. – А ты что, ревнуешь? Неужели я ещё что-то вызываю в тебе? Андрей усмехается. Легко опрокидывает меня обратно, торжествующе смотрит сверху вниз. – Сам как думаешь? А сам я ни о чем не думаю. Меня окутывают прозрачные медузы тени. Обвивают моё тело длинными щупальцами, цепляются за запястья, шею, ноги. И больно жалят, не оставляя следов. – Думаю, что ревновать тебе не к кому. Среди них была только одна девушка. Она показалась мне напуганной. – я ловлю на себе его прожигающий взгляд, но вслед за тем чувствую осторожные прикосновения. – Как будто тебя они интересуют. – он усмехается. Я вновь слышу наше дыхание. Пытаюсь найти в нём что-то, что убедит меня в истинности происходящего. Андрей рассматривает мои обнаженные запястья. Они, словно бумага, с которой нещадно стирали наброски тысячи раз, покрыты множеством шрамов, схожими со следами акульих зубов. Я прячу руки. Он смотрит с подозрением, но потом смягчается, заключая мою ладонь в свою. Подносит переплетённые пальцы ближе к себе, точно хочет тщательнее рассмотреть истерзанную кожу. От неясного страха зажмуриваюсь, теснее сжимая его руку. И через пару мгновений чувствую нежное прикосновение тёплых губ, такое лёгкое и мимолетное, что почти сразу забываю. – Ну, – тихо произносит он, выпуская мою руку. – может, вместе выпьем? Я взял красного. – Если ты веришь, что я ещё способен поддержать беседу достойно. – Не верю. Я уверен в этом. – Андрей снова сцепляет пальцы. Едва владею собой, но всё же тянусь ближе, наконец прислонившись к нему сидя. Он не смеет заикнуться. Знает ли, что мне больно? Чувствую себя подсудимым, который после долгого суда наконец слышит приговор – оправдан он или осуждён. Я тяжело падаю на стул, Андрей – рядом. Он действительно достаёт откуда-то бутылку вина. Звякают стаканы, а я всё смотрю в окно. Голубая дымка заволакивает широкую листву деревьев. Она проникает и в квартиру, просачиваясь сквозь самые маленькие щели. Заволакивает меня, словно играет в прятки. Я обращаюсь маленьким пугливым зверьком и легко, бегу от голубых дымчатых волков в неизвестность. – Ты вообще что-нибудь ешь? – Крисанов демонстрирует мне пустой холодильник, будто я сам вижу это впервые. – В последнее время, видимо, нет. Он почему-то вздыхает, откупоривая бутылку найденным штопором. Наливает вначале мне, потом себе. Пронизывающе смотрит сквозь стаканы, пытается смотреть и сквозь меня. — Тебе надо выпить, ты совсем раскис. – я отрешённо киваю, поднимая на него глаза. Андрей вдруг делается серьёзным. – Не дам выпивку, пока не поешь. Ты ещё и желудок запустил. Он смотрит сочувственно, даже тянет руку, чтобы коснуться плеча. — Я запустил всё. – я отвожу его намерение простой фразой. Я запустил себя, почти бросил любимое дело. Даже сейчас я бегу от последнего, что ещё помнит о моём существовании. Неясный холод навевает мрачные мысли. Я хватаюсь за Андрея, как за соломинку в сердце мощного потока и теряю её. Хочу за неё схватиться, но едва тяну руки, она исчезает, точно призрак блеклых надежд. Я давно отказался от надежды вырваться из этой безумной бессмыслицы. И безразлично, куда. Безразлично, чем это для меня обернётся. Андрей сокрушительно качает головой. По началу и в самом деле отворачивается, но стоит мне опустить взгляд, как он берёт мою руку в свою. Не отводит глаз, медленно поднося её к губам. Неожиданно нежно целует, отпуская. Я игнорирую этот безобидный выпад. Делаю вид, будто ничего не было. Мне вновь что-то мешает сделать тоже самое. Не скованность, не страх или осторожность. Мной овладевает новое чувство – нежность, огромная нежность, которая оказывается сильнее всего остального. Всё каким-то загадочным образом вдруг погружается в розовую, удушливую дымку. Я крепко цепляюсь за взмокшую шею и будто теряю способность стоять самостоятельно. Мы жмемся к друг другу, как пташки в страшную грозу – чем сильнее нам кажется дождь, тем быстрее забываем о прежних разногласиях и всё любимее кажемся другому. Мы боимся отпускать друг друга так, будто вокруг нас бездонная пропасть. Розовый свет ещё витает вокруг, но по краям становится серым, неприглядным. Мы смотрим друг на друга, надеемся разглядеть объяснение тем чувствам, коим поддаемся совершенно одинаково. Кажется, что чудо прошло мимо, овеяв меня одним только дыханием. Я отвожу глаза. Не выношу больше тяжелого вопрошающего взгляда. Становится ещё больней. Меня душили горечь и гнев на себя самого. Я. Только я один погубил всё. Андрей обхватывает меня за подбородок. Я боязливо сглатываю – точно знаю, что за этим последует удар. Но он смотрит ласково. – Хочешь, я что-нибудь для тебя сделаю? Что-нибудь, что вернуло бы тебе тебя. Я словно теряю землю из-под ног. Голубые туманные звери рассеиваются, и я вдруг вижу солнечные лучи, ласково греющие мне щеки. Я позволяю себе распластаться на диване. И прежде чем Андрей садится рядом, позорно прячу лицо в подушке. – Иногда хочется просто, чтобы меня погладили по волосам. Можешь проверить, это чертовски приятно. – Ведь кто-то так уже делал... – Андрей не спеша запутывает пальцы в мои волосы и спокойно продолжает, точно эти слова для него не значат ничего обидного. – Возможно, тебе тоже было приятно. – Я был верен тебе, пока ты был верен мне. Он вдруг заметно расслабляется, с особой осторожностью перебирая поредевшие прядки. Мы перестаём чувствовать друг к другу отвращение и предаемся чему-то новому, но до искорок перед глазами приятному. Отпускаем прежнее, уже не приворяемся, что его не было, словно знаем точно. Ещё какое-то время мы не двигаемся. Андрей пристраивает свободную руку у меня на груди, а я заключаю её в ладони. – Не уходи, ладно? Мне кажется, что иначе тебя унесёт туман. – Я не уйду. – он склоняется ближе. – Не уйду, пока не смогу быть уверен, что ты в порядке. А пока буду здесь, с тобой.

***

– Знаешь, а хорошо, когда есть сигареты. Иногда они даже лучше, чем друзья. Они мои молчаливые знакомые. – я с удовольствием затягиваюсь до того момента, пока не начинает драть горло. Чуть свесившись с перил, Андрей равнодушно выдыхает серый дым. Рассеиваясь с набором высоты, он превращается в лёгкую, почти невидимую дымку, а затем и вовсе исчезает. – Ты правда считаешь, что сигареты лучше человека? Предпочтешь в очередной раз портить себе лёгкие разговору с другом? – Не всегда. Люди, зачастую, оказываются хуже самой дешёвой сигареты. – У тебя зависимость? Не думаю, что стоит заменять каждого плохого собеседника сигаретой. – Любовь ко вкусу отличается от зависимости тем, что я не нуждаюсь в пачке каждый день. Ради чего ты куришь? – бычок едва не опаляет мне пальцев, прежде чем летит вниз, куда-то в середину густо зелёной клумбы цветов. – Не знаю. – Андрей на секунду задумывается. – Когда берёшь в руки сигарету, не хочется думать, зачем. А ты? Зачем тебе этот едкий дым? – Знаешь, это просто приятно. Немного дерет горло, терпкое послевкусие, а если забыться – обожжëт губы. Не понимаю людей, которые курят, чтобы курить. Или чтобы побольше побездельничать на смене. Каждое наше действие должно иметь какой-то смысл. – я зажимаю новую сигарету в зубах. – Дай огня. – Нет. – совершенно спокойно отвечает Андрей, пряча зажигалку в карман. – Оставь это. Неужели для того, чтобы выйти на балкон и отвлечься, тебе обязательно нужна сигарета? – Необязательно. Сигарета – это просто повод. Знаешь, почему заядлые курильщики всегда спокойные? Андрей отрицательно качает головой. – Ведь курение – просто глубокий вдох и выдох. Эффект не изменится, если вместо пачки брать... Да те же самые мыльные пузыри. Мы вдруг заливается смехом – почти одновременно. Смеемся совершенно глупо, почти без причины. Но то, что секундой назад мешало мне дышать, исчезает так же внезапно, как и появилось. Андрей улыбчиво прислоняется ко мне. Какое-то время мы стоим молча, вглядываясь в отражение серого неба в лужах. Изредка мелькают люди. Не торопясь, они пересекают двор и растворяются в потоке таких же людей. На небо всплывает жёлтая луна. – Ты всегда подбирал хорошую музыку. А то, что у тебя исключительный вкус, слышал, наверное, сотни раз. Может, воспользуешься им? – он тянется, прерывисто дыша мне в шею. – У тебя есть проигрыватель, я видел. Я сдаюсь слишком быстро. Позволяю ему скользить выше, а затем и поцеловать меня в щеку. Исчезает все те кошмары, что наяву посещали меня ещё этим утром. Всё становится хорошо, даже слишком. Я уже не думаю о том, что будет завтра. Думал ли я когда-нибудь об этом вообще? – Ну же, выбери что-нибудь. Я хочу послушать. Я стою перед изящным шкафом с пластинками. В переливе смоли они будто светятся каждая своим оттенком. Мгновение – одна из них у меня в руках, светится чудесным отражением тёплой лампы. Тихо шуршит проигрыватель. Иголка скользит по шершавой поверхности пластинки, запинаясь. Зажмурившись, мы вслушиваемся в первые такты. Музыка льется легко и непринуждённо, не задерживаясь на виниле ни на секунду. На меня наплывает приятная дрëма, завлекая в мягкие объятия. Я расслабляюсь, вслушиваясь в хриплый голос, вторю ему мысленно. Мне ни о чем не хочется думать – хочется только наслаждаться моментом и таять, таять от наслаждения. Андрей осторожно кладёт мне руки на талию, и мы качаемся вместе. Воздух вокруг будто становится нежным, как вино. Сладкий, розовый свет снова заволакивает нас и уже не отпускает так быстро, словно хочет удержать в объятиях. – У тебя плохое настроение? – Андрей притягивает меня так близко, что я буквально чувствую биение его сердца. Оно бьётся спокойно и равномерно, в такт музыке. – Нет. Совсем нет. – я едва улыбаюсь ему. – Развеселись. Ну же, хотя бы сегодня. – он льнет головой к моему плечу. – Давай наконец танцевать. Ведь мы танцуем с тобой впервые. – Не впервые. Помнишь, квартирник у Тимура? Он молча кивает. Мы танцевали. Танцевали, пока мягкий свет обрамлял нас, нежно скрывая наступившие тени, что посылала ночь. Танцевали, пока не кончилась пластинка, пока у меня не подкосились ноги. Тогда мы упали на диван. Оборвалась музыка. Но появилось вдруг что-то сверкающее, прекрасное. Счастье — это наслаждение моментом, когда ты не пожалеешь ни о чем и забываешь, что есть плохие поступки, события, ведь они становятся для тебя нейтральными. Это происходит на короткий период, через некоторое время наваждение исчезает, но остаётся осадок ощущения, что тебе было приятно Андрей слегка наваливается, теснее вжимая наши тела в жёсткий матрац. Тянутся мгновения, когда он целует меня, проталкивая руку под рубашку. Для нас время замедляется, почти полностью останавливает свой безумный бег, превращаясь во что-то сладкое и завораживающее. Я чувствую сначала тепло его пальцев, а затем ещё несколько нерешительных поцелуев. Знаю, что поверил в как бы случайные движения, ещё мгновение тому назад верил, а теперь уже верю не вполне.

***

Андрей смотрит на меня. Говорит что-то ласковое, берет за руки и целует в лоб. Но он вдруг делается мне чужим. Прикосновения снова неприятны. Они кажутся мне медленным ядом, чем-то ужасно постыдным. Отшучиваюсь, что в лоб целуют только покойников и отворачиваюсь. Андрей усмехается и целует на этот раз в губы. Просит меня звонить, даже что-то обещает. Меня же заволакивает отвратной ватой. Белесыми пятнами всплывают мысли, кружась, как на адской карусели. Как в тумане, я захлопываю за ним дверь. Мной вновь овладевает страх. Самый глупый, ничтожный и жалкий – совершенно детский страх темноты. Зловеще шевелятся тёмные занавески, словно щупальца стараются дотянуться до дивана. Всё, всё кроме сковывающего страха напрочь выбивает из помутненных мыслей. Хотел ли я вскочить, побежать следом, попросить остаться ещё хоть на час? Дышать становится тяжелее, словно в лёгкие залили цемент. Было ли то, что я чувствовал с таким трепетом и удовольствием правдой? Был ли здесь вообще кто-нибудь? Всплывает картинка, расплываясь и дрожа, точно фильм на старой плёнке. Андрей осторожно касается ключицы, его руки, словно играючи, скользят ниже и причиняют что-то до боли приятное. Он улыбается, глядя на меня сверху вниз, зацеловывает мои пылающие щеки. Медленно, будто боясь сломать, заводит мои руки себе за спину. Мы оба дрожим перед новым чувством, но отдаëмся ему всецело и оно становится для нас близким на всю жизнь. Неужели я становлюсь сентиментальным? Подпускаю кого-то ближе, чем всегда? Стучала кровь в висках, всё вокруг плыло, танцевало и кружилось. Пейзаж, словно огромные звериные силуэты, обретал глаза и с животной яростью наблюдал за мной. Ночь подкрадывается коварной чёрной пантерой. Я перестаю ощущать время. Кухня становится моим пристанищем, новым ковчегом, когда-то приютившим с десяток весёлых людей, не знающих проблем. Когда силы окончательно оставляет мое тело, я перемещаюсь в комнату. Снова плавают тени, накрывая меня тяжёлым одеялом сумерек. Моя квартира плывёт в них, словно качаясь на волнах. Корабль, огромный корабль медленно поднимает якорь, плавно отдаляясь от берега. Мимо проносятся серебристые облака, мягко ударяются о его борта и плывут себе дальше, в туманную даль. Исчезают улицы, дома, площади. Небо усыпают звезды, сверкая в розовом закате. Тёмный, невидимый якорь опускается. Внизу оказывается новый берег, усыпанный маленькими голубыми огоньками. Мной вдруг овладевает желание взять один из них, ощутить приятное тепло манящего огонька. Но едва я тянусь к одному, он безвозвратно тает, а когда оборачиваюсь, корабля уже нет.

***

В огромном сером небе плыли тяжёлые свинцовые тучи. Они закрывали собой ровный огненный шар, рядом с ними кажущийся жалким пламенем свечи. Волны, точно туманные белые звери, с шумом набегали на берег и, успокоившись, возвращались. Вокруг всё разительно изменилось. Шумный, тусклый город исчез, словно его и не было никогда. Вместо старых крыш и обшарпанных домов здесь простиралось море. Я спустился на пляж, к морю и ветру, к глухому шуму прибоя, напоминающему канонаду. Солёный воздух ударил в лёгкие, заполнил всё изнутри. Не было больше едкого чёрного дыма. Только мягкие брызги голубых волн и ещё тёплый песок под ногами. Море, безграничное и загадочное, словно огромное спящее животное, умиротворенно плещется у моих ног. Маленькие барашки играют на голубых волнах. Они бьются о скалы. А брызги, точно серебрянные слезы, взвиваются так высоко, что их рассеивает ветер. Я выпил? Всё, что тогда было мне лишь привидилось? А проснусь я, конечно, где-нибудь на полу, один. Меня немного кружит. Кружит, будто в медленном, ужасно красивом танце. На мгновение солнце освещает водную гладь, и та словно рассыпается на ослепительные брызги. Белой пеной свет вскипает на горизонте, между голубыми волнами и хмурым небом. Нервы были напряжены до предела, но страха не было. Мне казалось, будто я иду по высокому мосту. Я знал, что мост позади меня тает и что вернуться назад невозможно. Я был один. Но на этот раз одиночество не было мучительным. Дышу тяжело, медленно, вдруг очень глубоко вздыхаю, а глаза заволакивает мутной плёнкой. Словно мне вновь подарили жизнь, а теперь постепенно забирают обратно. Солёный воздух пьянин, как вино, расплавляя всякое желание сопротивляться нахлынувшей сонной лени.