Бледная леди

      Они называют меня «Бледной леди» и боятся до немоты. И это прекрасно. Мой отец может мной гордиться.       Каждую ночь, стоит мне появиться в коридорах этой старой тюрьмы, сидящие в ее камерах лиходеи начинают трястись. Покрываясь липкой испариной и источая сильный запах страха, пропитывающий воздух, они без конца повторяют прозвище, которое сами же мне и дали — и ждут. Ждут, что я пройду мимо и не трону их этой ночью. Но, как всегда, ожидания одного из них оказываются напрасными: тюремщики никогда не отказывали мне, стоило лишь попросить тяжелую связку ключей от камер, где покорно дожидается скот в облике людей, а замки на дверях всегда идеально вычищены и открываются без каких-либо затруднений. И вот я вхожу, глядя прямо в эти расширенные глаза, слушаю, словно музыку, учащенное дыхание, дыша запахом их ужаса, от которого моя кожа покрывается мурашками удовольствия. Какое-то время я просто стою и наслаждаюсь всем этим — и моя жертва молчит тоже, словно боясь нарушить красоту момента. Затем я хватаю его — или ее, мне безразлично — покрепче и волоку прочь из этих тесных клеток, где слишком много посторонних подглядывающих глаз, волоку в свое логово, надежно укрытое за потайной дверью. Ни вес тела, ни его жалкие потуги вырваться и сбежать — не помеха: мой Дар дает абсолютное превосходство над жертвой, угодившей мне в руки. Так не рвись же, мой желанный гость, не пытайся сбежать от своей судьбы. Этой ночью нас ждет нечто неописуемо сладкое, этот час — только наш с тобой, ибо ты послужишь делу, которому я посвятила свою жизнь. Свою вторую жизнь, если быть точной, проведенную в этом замке — и в облике благородной леди. Ты же хочешь мне помочь, верно, хочешь спасти свою леди из великой беды? Тогда не бойся, иди ко мне, иди же…       Чары обольщения превращают это хрипящее от страха существо в покорного слугу, готового выполнить любой мой приказ. Узник покорно подходит и ложится на прохладную каменную плиту, вытягиваясь на ней во весь рост, да еще и поворачивает голову так, чтобы прямо передо мной была его шея с трепетно пульсирующими жилками. Это зрелище так прекрасно, что эйфория вновь накатывает на меня, от интимности момента я, кажется, даже краснею. Только кажется, впрочем — я сомневаюсь, что подобные мне способны на такие слабости. А теперь — к делу.       Вначале я осматриваю эту покорно подставленную мне шею на предмет укусов — моих же, или — чем Молаг Бал не шутит? — посторонних. Обладатели последних встречаются редко и сразу идут в расход — я, Мина Гассилдор, не питаюсь чужими объедками! А вот число моих лобызаний на этой бледной, почти как моя собственная, коже должно решить судьбу сегодняшнего гостя.       Те, чья кожа все еще девственно-чиста, подлежат первой пробе — и это самое приятное. Медленно, сосредоточившись лишь на этом моменте, я склоняюсь к маняще пульсирующей жилке, клыки — я тщательно слежу за их идеальной чистотой, ведь я не животное! — не врываются, но плавно входят в плоть, что словно покорно расступается. И вот уже я добираюсь до того, что бежит по этим горячим, пульсирующим жилам — и пробую сладостный нектар, чтобы навсегда запечатлеть этот миг в своей памяти…       Мой отец и учитель, граф Янус Гассилдор, учит меня всегда выражаться изящно и точно, как подобает благородной леди. И пусть даже со временем моя речь стала более поэтичной, окружающей действительности не стать такой никогда. Кровь большей части этих заключенных никуда не годится, исключая моменты, когда сильная Жажда делает нас неразборчивыми в пище. Скверные болезни, злоупотребление вином и жеванием табака, а еще пристрастие к чесноку, который столь любим жителями этого города, сильно вредят вкусу этого, хм, нектара, превращая его в некое подобие дешевого портового вина, которое как-то давно мне довелось попробовать. Разумеется, такое пойло никак не может пригодиться для моих целей — и больше я такого заключенного не трогаю. Пусть им занимаются тюремные крысы, палач или мой отец — мне это безразлично.       Однако встречаются здесь и те, чей вкус не совсем безнадежен — и может оказаться тем, что я ищу. Поэтому, продегустировав свою добычу и сочтя ее полезной для себя, я ставлю на ее тело свою магическую метку и отправляю обратно. Заключенные сами входят в свою камеру и ложатся отдыхать, мне остается лишь запереть за ними дверь прежде, чем чары закончат действовать.       Когда я буду готова продолжить действо, эти счастливчики получают от меня второе приглашение. Это ночь великого эксперимента с их сладкой кровью и новое испытание моего таланта алхимика. Обучавший меня ей забавный старый альтмер говорил, что талант к варке зелий у меня определенно имеется, и рано или поздно я добьюсь признания. Он так и не понял, что я желаю получить это признание лишь от одного-единственного человека.       Виноградный сок и кровь. Обе жидкости сладки, но одна из них бесполезна и пуста, вторая же напоена пьянящим ароматом, не позволяющим моей плоти истощаться и слабеть, дающим красоту и вечную молодость. Вот почему я стараюсь регулярно питаться кровью, не делая долгих перерывов. А еще я долгие годы пытаюсь соединить кровь со сладким соком здешних ягод, растворить их друг в друге, сделать неотличимыми — на наш вкус. Тот смешной альтмер научил меня многим тайнам своего ремесла — еще бы, ведь чары обольщения вампира не позволяют смертному утаить что-либо от своего хозяина. По велению отца я не тронула этого ученого, удовольствовавшись его угодившим в тюрьму соотечественником. Кровь альтмеров хороша и сладка, но ей чего-то не хватает. Возможно, мускусного привкуса крови босмера? Или жара, что струится по венам редгарда? Или же чего-то неописуемо прекрасного, порой проявляющегося в бретонской крови. Пока я не знаю — но обязательно решу эту загадку, чтобы создать формулу Идеальной крови.       Эксперименты отнимают много времени и сил не только у меня, мои невольные помощники быстро слабеют и начинают угасать буквально на глазах: после того, как отдают мне самое ценное, что у них было, их дни сочтены. Поэтому с теми, на чьей шее соседствуют две моих метки, я больше не церемонюсь, третье приглашение становится для них последним, я забираю все, что осталось в их жилах. Вышколенные слуги отца не задают вопросов, вынося очередное иссушенное тело из известного им закутка винного погреба, а кладбища Скинграда не разглашают вверенных им секретов. В опустевшие камеры приводят новых преступников — и все начинается сызнова. Разумеется, среди заключенных есть и те, которые предназначены для самого графа Гассилдора, но я слишком многим ему обязана, чтобы возжелать чужую добычу. Скинград — богатый город, а богатства всегда влекут к себе нечистых на руку людишек… которых с лихвой хватает на нас двоих. К сожалению, делить на троих больше не приходится.       Я не всегда ютилась в этих темных подвалах, ожидая, когда слуги графа подадут добычу к моему столу. Раньше мне самой доводилось разорять бандитские логова, которые так легко отыскать по запаху их алчности и злобы — запаху, который простые смертные ощутить не способны. Особенно приятно было уничтожать не всех его обитателей, но оставив одного-двух насмерть перепуганных лиходеев, которые затем разнесли бы по всей округе весть о визите «Бледной леди». Именно благодаря этому в Западном Вельде, земле графства Скинград, бандитов стало куда меньше, чем в других владениях. Это пришлось по нраву хозяевам виноградников и простым фермерам, а следовательно — и самому графу Гассилдору. Но после того случая, когда в банде оказался жрец-отступник, знакомый с ритуалами служителей бога Аркея, мне настрого запретили отправляться в такие вылазки без поддержки верных отцу солдат. А какой азарт в охоте, когда за тобой шагает целый маленький отряд, вооруженный до зубов? К тому же в замке было много книг, а взрослея, я увлеклась науками — и прелесть странствий по Вельду осталась в прошлом.       Граф Гассилдор — не мой настоящий отец, не тот, кто даровал мне жизнь. Того, первого, я даже никогда не знала, поскольку первыми воспоминаниями в моей жизни стала жизнь в сиротском приюте. Мне говорили, что мать не пережила моего появления на свет — полагаю, к счастью для нее же. Я всегда отличалась от других детей своей отстранённостью, мрачностью и кожей, слишком бледной для молодой данмерки, а еще — с самых юных лет чувствовала себя иной, не такой, как другие дети и воспитатели приюта. Особенно я ненавидела ясные солнечные дни, когда мне становилось особенно плохо, а на коже то и дело появлялись болезненные волдыри. К счастью, в Бруме тепло и солнце — редкие гости, но, когда туда добиралась летняя погода, мне приходилось несладко.       Из Брумы мне пришлось сбежать после случая с одним великовозрастным воспитанником, которому до своего совершеннолетия оставалось прожить в приюте считанные недели. Считая себя самым большим и самым сильным, он задирал и оскорблял других детей, а затем подловил меня в подвале, где я отсиживалась в очередной солнечный день и решил… Решил, что его притязания куда выше моего нежелания общаться с кем бы то ни было. Каково же было его — и мое тоже — удивление, когда худая девчушка без особых усилий заломила главному драчуну приюта руку так, что хрустнули кости, затем повалила повалила на пол, а затем…       Я очнулась лишь через несколько часов спустя, рядом с окоченевшим телом задиры. Впервые в жизни мне было легко и хорошо, а солнечные ожоги, прежде изводившие меня неделями, зажили, словно их и не было. И лишь испачканная в крови одежда — а моя первая в жизни вампирская трапеза была ужасно неаккуратной — никуда не годилась. Пришлось сбросить тело в старый колодец, в который и без того бросали разные объедки и мусор, украсть другую, более-менее чистую одежду, а затем бежать со всех ног. Восход солнца застал меня в пути, но впервые не обжег, словно огнем. Так я научилась тому, что нужно делать, чтобы мирно сосуществовать с дневным светилом.       Так неприметная воспитанница приюта превратилась в никому не нужную бродяжку, топчущую пыль на широких дорогах Сиродила — и уверена, что большую их часть я прошла, нигде не задерживаясь надолго. Заходя в очередное поселение, я не вызывала ни у кого особых подозрений днем, а ночью довольствовалась парой кур или бродячей собакой — и снова сбегала прочь. Но если в дороге мне попадалась парочка бандитов, вздумавших поглумиться над беззащитным ребенком — то начиналось настоящее пиршество, после которого я еще целый день не расставалась с довольной улыбкой, вспоминая эти перекошенные страхом лица и их последние проклятия и хрипы…       И именно когда очередной бандит отдал богам свою никчемную душу, передо мной предстал он, Янус Гассилдор собственной персоной. Когда тебя в подобных обстоятельствах застает с поличным богато одетый господин, поневоле испугаешься. А вот он не выглядел ни испуганным, ни даже удивленным открывшейся перед ним картиной — первый из тех, кому довелось услышать от меня о моей «особенности». И единственный, кто услышал о ней — и остался в живых.       Граф рассказал, что уже добрую неделю выслеживал меня на своих землях, где я и впрямь изрядно подзадержалась. Что поделаешь — бандитов здесь оказалось видимо-невидимо, а близость к границам загадочной южной страны под названием Эльсвейр добавляла их крови какой-то экзотической сладости, к которой я невольно привыкла. Граф же, пусть и старался держать эти банды подальше от своего города, особое внимание уделял своим собратьям по крови, вампирам. Он, конечно, не сразу сказал мне об этой своей особенности, но оно и не требовалось: я чутьем поняла, что мы с ним схожи. То была моя первая встреча с высшим хищником Сиродила, при которой нам удалось мирно поговорить и даже стать друзьями.       Разумеется, поначалу граф разыскивал меня отнюдь не для разговоров: острый серебряный меч на его поясе говорил сам за себя. Вот только узнав о том, что я собой представляю, он был поражен. «Рожденная вампиром! Как странно, как… прекрасно и удивительно!» — бормотал он то и дело, а затем, позволив мне закончить трапезу, заявил, что я отправляюсь с ним в его родовой замок, где и буду жить, чтобы в дальнейшем стать его приемной дочерью и помощницей в делах.       Так началась моя вторая жизнь в семье графа, который и нарек меня моим нынешним именем, и которого я назвала отцом почти сразу же, тогда как его жена так и осталась «Миледи Роной». Вот только миледи, в отличие от нас двоих, словно бы тяготилась своей жизнью Хозяйки ночи. Сама она никогда не охотилась даже на зверей, и алый напиток пила словно нехотя и через силу. Затем же, в одну ужасную ночь, и вовсе отказалась это делать. Ее тело сопротивлялось долго, очень долго, чудом избежав обычного у наших сородичей голодного безумия, но итог был очевиден: ненормальный голод погрузил графиню в долгий, почти бесконечный сон, сходный со смертью. Но миледи оставалась непреклонной: кровь она пить не станет. Лишь один глоток бесполезного для нее красного вина в день — и все.       И теперь, искренне желая спасти и ее, и своего безутешного отца, я намерена изменить эту ситуацию в корне. Талантливому алхимику вполне по силам создать смесь вина и крови, неотличимую на вкус от того продукта, что поставляют лучшие виноградники братьев Сурили. Зелье, которое поставит миледи Рону на ноги и даст силы жить дальше. И я продолжу свои эксперименты, даже если после них в графстве не останется ни одного бандита, которому бы не достался мой «поцелуй».       Они называют меня «Бледной леди» и боятся до немоты. И это прекрасно…