Мальчик-зима

Дадзай Осаму трясся в плацкартном вагоне поезда уже довольно долго. Ему особо нечего было делать. А то, что можно делать – было лень. Гудят рельсы, слышится стук колёс. Неплохо бы перекусить хоть что-то, но так, чëрт возьми, не хочется спускаться с верхней уютной полки боковушки. Августовская прохлада потоками проникала через щели в окне. Дадзай потому и не раздевался даже: чтобы случайно не простыть перед самым порогом его новых грандиозных свершений. Так и лежал он уже полдня не вставая в своей флисовой куртке и надвинутой на лоб кепке. Даже кеды не снял, вот он наглец – весь матрас в песке. Мимо прошла проводница, предлагая новые номера журналов, завалявшиеся книги и свежие газеты. Осаму притворился спящим. Видимо, кто-то всё же соизволил что-то купить, потому что где-то в конце вагона слышится старческое ворчание и причитание о том, что всё это сплошная обдираловка. Дадзаю подумалось, что уснуть по-настоящему было бы не такой уж и ужасной затеей. Всё равно до прибытия у него есть ещё где-то часа четыре. Он задремал, как можно более удобно устраиваясь на узкой полке. Через полчаса почувствовал, как затекла подложенная под голову рука. Проснулся. В купе плацкарта, что находилось напротив него, заплакал ребёнок. Молодая мать стала его успокаивать, сюсюкая что-то ему в ухо, пока его отец в майке-алкоголичке валялся и самозабвенно храпел на верхней полке. Какая-то бабка раздражённо отвернулась от молодой семьи к покоцаной стенке купе. Дадзай испробовал попытку вытянуть ноги во всю длину. Голени свисали в проход. Ну и больно надо, в принципе. Парень снова подтянул их к себе, чуть согнув в коленях. И так доедет. Сон уже ни в какую не шёл. Осаму даже купил от скуки газету у случайно проходящей мимо проводницы. Ей пришлось возвращаться в свой закуток, чтобы принести всё нужное обнаглевшему пассажиру и только потом пойти дальше по своим проводниковым делам. Выправив жёлтую бумагу, юноша пробежал глазами заголовки. Нет ничего стоящего. Полнейшая скукота. Тонкие газетные листы всё же сгодились для кое-чего: Дадзай ими заделал щели в окне, через которые всё ещё невозможно дуло. Свет в вагоне пока не включили: не ночь же, всё-таки. Когда проводница прошлась уже в третий раз по коридору, Дадзай снова её тормознул, упиваясь непонятным злорадством и думая о том, что именно благодаря ему сегодняшняя жизнь этой девушки состоит из бесконечных выдëргиваний из обычного рабочего потока. У неё в руках непрезентабельного вида тряпка, ведро с водой и деревянная швабра. Очевидно, она только собиралась мыть полы. Осаму, состроив вежливую улыбку, сказал ей с неизменным японским акцентом, чтобы подбрасывали больше угля в печь, а то холодно, как на северном полюсе. Она, не улыбаясь, кивнула и начала мытьё полов с того, что свернула в трубочку цветастый узкий коврик с пола. И почему в Советском Союзе так любят пёстрые ковры? Дадзай снова попробовал поспать. Не получилось. Снял с окна один из газетных листов, зачитался. Когда вновь закрепил его на законное место в щели окна – нихрена уже не помнил о прочитанном. Смирился со своей скучной судьбой. В животе заурчало. Наверное, надо всё-таки пойти в вагон-ресторан. Но сначала посетить туалет. Осаму перегнулся через заграждение вниз. Его сосед по боковушке крепко спал с самого начала пути. Дадзай ловко спрыгнул со своей полки, стараясь не шуметь. Ребёнок с противоположного купе тоже спал, какая радость. Парень прошёлся по коридору вагона. Кое-где мужики играли в карты и выпивали. Руки чесались присоединиться к ним и поставить всех этих неумëх на место. В туалете воняло хлоркой. Ну, хоть даже так. На полке у рукомойника не стояло мыло. Надо сказать об этом проводнице, пусть кошмарится с каждого обращения Дадзая. Из тамбура несло дешёвыми сигаретами. Поезд всё также трясся. Покачиваясь, парень пошёл прямиком до закутка проводницы, чтобы попросить стакан и попробовать забесплатно выпросить чайный пакетик. Заполучив в итоге то и другое (проводница просто уже не могла его видеть на горизонте, а потому решила откупиться всем, чем разумеет), Осаму сразу набрал горячей воды и окунул туда пакетик. Пришлось пить прямо здесь, у самовара, потому что его сосед так и не соизволил проснуться. В окне за белыми прозрачными занавесками с цветочными узорами мелькал хмурый пейзаж. Лето уже почти кончилось. В зелёной листве на деревьях видны прорехи в виде жухлых оранжевых листочков. Мокрая почва. Наверное, не так давно шёл дождь. Серые тучи застилали небо. Солнце нигде не проглядывало. Чай согревал грудь. В животе теперь даже не урчало. Еда ещё может подождать. А это значит, что лени опять предоставлена полная свобода действий. Вернее, бездействий. Подстаканник был правда замечательный. Средь железных узоров расположилась надпись «СССР». Гранёный стакан из толстого стекла. Не такой изящный, зато прочный. Подстаканник так и хотелось стащить себе. Вдруг Мори Огаю он тоже приглянётся, и мафия начнёт зарабатывать ещё и производством подобных изделий? Нет, лучше просто оставить себе, поставить в домашний сервант и любоваться время от времени. Поезд подъехал к какой-то станции. Дадзай видел кирпичный невзрачный вокзал, когда они подъезжали. Юноша счёл нужным глянуть расписание остановок. Следующая через сорок минут. А конечная ещё через два часа. Осаму вздохнул. Дверь в вагон открыли. Вместе с зябким воздухом вошли пару человек. Юноше пришлось вжаться в стену, пропуская мимо себя старушку с грибами в плетёной корзине и относительно молодую женщину в зимней шапке. Зато теперь Дадзай знает, что не одному ему холодно в этой стране. Лёгкие занавески шатнулись. Поезд тронулся. Чай допит. Идти мыть стакан было откровенно лень. Осаму просто поставил его на деревянный полукруглый кусок столешницы под самоваром. Возвращаться на боковушку тоже не было желания. Не успел Дадзай снова заскучать, как из тамбура на конце вагона показался человек. Среднего роста щуплый подросток. Даже отсюда хорошо заметны крашеные волосы, спрятанные под вельветовую кепку. Одет в бежевый свитер и широкие серые джинсы. Солнечные очки, какие сейчас наиболее популярны. Вот только винтовке в руках подростка совершенно не место. — Не двигаться! Руки вверх! – с напускной грубостью объявил он и выпустил пару пуль в потолок. Заряжен. Не муляж. А по этому подростку сразу и не скажешь, что бандит. Вот так незадача. Один вагон и два бандита. Надо восстанавливать баланс вселенной. Осаму с присущей себе в чрезвычайных ситуациях быстротой вбежал в купе проводников. Вслед ему загремела парочка пуль и громкое: «Стоять, я сказал!» Как бы не так. Дадзай не собирается позориться в списках пленных или расстрелянных. Японскому мафиози следует бороться. Тем более что его основная деятельность в СССР ещё даже не началась. Красивая проводница вся как будто сжалась на своей койке. Конечно. Каждому человеку будет боязно, когда в вагоне начинается стрельба. Но Осаму не до того, чтобы кого-то успокаивать. Он шепнул ей страшным приказным тоном: «Бери ключи от вагона». Она встала, вся крупно дрожа и, пошарив на полках, нашла нужный ключ. Люди всегда в напуганном состоянии слушаются приказов, когда видят в тебе авторитетную персону. Теперь просто так выйти из купе не получится. Бандит, скорее всего, уже успел пройти вперёд и теперь находится намного ближе, а это значит, что велика вероятность стать мишенью с простреленным яблочком. Осаму нащупал за поясом пистолет и, вытащив, снял с предохранителя. Краем глаза он заметил, как проводница протягивает ему ключи. Наивная. Такой схемой ничего не решишь. Дадзай хватает её за руку, зажимая рот, чтобы не кричала, и прислоняет её к стене рядом с собой. Тихо говорит ей: «Сама будешь открывать». Та кивает. По её лицу катятся слëзы ужаса. Юноша хватает с пола какую-то сумку, замахивается и кидает в проход. Приманка сработала. Послышались новые выстрелы. Бандит примерно в двух-трёх купе отсюда. Дело плохо. Надо действовать. Громко плакал ребёнок. Стучали и выли по рельсам колёса. Дадзай высунул руку в проход и стрельнул наугад. Так бандит поймёт, что здесь есть человек с оружием, и будет не таким самоуверенным. Ход сделан. Пора приступать к следующему, пока противник не опомнился. Осаму выпрыгнул из купе, вытащив за собой и проводницу. Дадзай отстреливался, пока та, открыв дверь тамбура, пыталась дрожащими пальцами открыть последнюю дверь. Просто заныкаться в тамбуре Дадзай не рискнул: неизвестно, выдержит ли стекло. Да и, в принципе, сколько потребуется времени для открытия вагона тоже непонятно. Дверь открылась. Хлынул поток холодного воздуха. На пороге другая дверь. Патронов ещё достаточно, так что Осаму продолжил стрельбу, прикрывая проводницу. Наконец путь в следующий вагон открылся. Дадзай буквально втолкнул туда девушку и, напоследок одарив пространство коридора ещё одной пулей, тоже запрыгнул в вагон, захлопывая наглухо дверь. Осаму мог бы убить того бандита. Ничего не стоило просто постоять у стенки в купе чуть дольше, чтобы потом застать его врасплох продырявленным лбом. Однако Дадзаю нельзя было этого делать. В СССР он только по одной причине: устранение неугодных кое-кому революционеров. Этот кое-кто предложил огромные деньжата в обмен на то, чтобы японская мафия послала своих лучших ребят на выполнение задания. Но в подписанном договоре, увы, была приписка: «Не трогать гражданских лиц и лиц, не имеющих отношения к политической группировке». К сожалению, эта страна слишком непредсказуема. Винтовка может оказаться в руках у многих. Нет никакой гарантии, что этот бандит – на самом деле один из политических. Не то чтобы Осаму сомневался в его профессиональности, но, кажется, он был не очень рад возможности убивать людей. Что уж говорить: было бы у него желание, бандит бы не упустил сейчас двоих человек из вагона. Значит, он либо зелёный простачок, либо любитель. Конечно, последнее сказано грубо. Но, если так подумать, то какая-нибудь шайка резвого молодняка могла бы придумать нападение на поезд забавы ради. Ох, добрые-добрые советские поезда. Покупай билеты, кто хошь, будь ты приличный человек или подозрительный подросток с сумкой под винтовку. Закрыв на замок дверь, Осаму огляделся. Они попали в вагон, где значились только купе, каждая дверь которых была до упора задвинута и заперта. Везде слышался плачь. Тихий, будто все, кто плакал, не хотели, чтобы их услышали со стороны. Дадзай случайно ступил на лужу крови. Лужа эта вытекала из первого купе от конца. За дверью слышны причитания и отчаянный срывающийся шёпот. Кажется, убили их члена семьи. Юноша заметил, как проводница, ранее стоящая подле него, скатывается на пол и забивается в уголок. Она вскрикнула, когда заметила, что её изящная туфелька уже пропиталась в крови кого-то уже явно мёртвого. Дадзай решил её оставить. Некогда искать в себе человечность и сострадание. Если ты монстр – будь монстром до конца. Он прошагал по цветастому ковру, кое-где сбитому и не ровно лежащему. Везде тихие крики, слëзы и отчаяние. Холодный воздух пропитался запахом крови и угля. Настоящая бойня. Настоящее безумие. Осаму не нормален. И потому он улыбается. Улыбается от осознания того, что ему в кои-то веки стало не скучно. В купе проводников открыта дверь. Оба молодых парня-проводника получили контрольный в голову. Их мёртвые глаза смотрели перед смертью на того, кто их убил. Кто стоял в проходе и стрелял. Дадзай кожей чувствует на себе этот застывший неживой взгляд. Конечно, он тоже убийца. Но, дорогие покойники, уже поздно глазеть. Убивший вас давно ушёл в головной вагон и вряд ли больше посмотрит на вас. Осаму помнил, что это последний пассажирский вагон. Далее следует только голова. Повезло же ему ехать в самом начале состава. Захват поездов – дело тонкое. По-хорошему нужно на каждый вагон по два человека. Получается, людей у этой банды (а это явно она) не так уж и много. Может быть, всего пять. Это значит, что за Осаму вряд ли кто-то двинется из сообщников главаря. Довольно неплохой расклад. Он отодвинул в сторону дверь в тамбур. Вагонная дверь, ожидаемо, взломана. Она болталась на шарнирах туда-сюда и при каждом хлопке впускала в помещение воздушный поток. Дадзай выглянул на улицу. Сильный ветер тут же хлынул ему в лицо, развевая коричневые волосы. Осаму оценил свои шансы на то, чтобы допрыгнуть до головного вагона. Проще простого. Парень, хватаясь за дверь, выскользнул за пределы вагона и, дотянувшись до выступа, ловко схватился за свою новую цель. Оставалось только слегка подтянуться и ступить на раму. Дадзай делал всё это практически вслепую: острые, сильные потоки заставляли зажмуриваться. В противном случае казалось, что ветер, словно злобный хищный ворон, с корнем вырвет тебе глаза. Флисовая куртка то развевалась, то больно била по бокам, кепка держалась на божьем слове. Осаму хватался за низкие поручни и медленно продвигался к кабине машиниста. Дверь в неё тоже, конечно же, была взломана. Дадзай отворил её пошире чтобы пробраться в кабину. Стало значительно тише без ветра и стучащих колёс. Осаму увидел, как за штурвалом сидит машинист. Седой старикашка с широко раскрытыми от испуга глазами и осторожно правящий, не делающий лишних движений. Зато живой. Значит, главарь банды не настолько прошаренная личность, чтобы самостоятельно вести поезд. Или у этой группировки просто другие планы. Дадзай совершенно не удивился, когда ему на шею опустилась удавка. Прочная лента врезалась в кожу, словно нож, не давая обернуться и увидеть сзади себя убийцу. Осаму по силе и углу захвата определил про себя, что этот человек точно не выше него и в ближнем бою явно не очень хорош. Решил рискнуть и выполнить старый добрый трюк из самых азов самообороны. Перевалить через плечо своего душителя, пока не стало слишком поздно. Было неудобно: всё же это удавка, а не локоть. Лента врéзалась настолько сильно, что перед глазами заиграли искры. Послышался стук об пол. Получилось. Дадзай успел снять с себя удавку на каком-то инстинктивном уровне и отбросить подальше. Убийцу заметить не удалось из-за намыленных глаз. Какая-то чёрная тень сбила его с ног, ударив под коленями, и, когда Осаму тяжело грохнулся на спину, не успев сгруппироваться, нависла над ним. Шатание поезда изрядно мешало хорошим акробатическим способностям. Иначе бы Дадзай не позволил уложить себя на лопатки так просто. Осаму чувствовал, как чья-то рука вжимает его в пол, снова начиная душить, и как острое колено упирается прямо в солнечное сплетение. Зрение понемногу прояснилось. Среди ярких звёздочек, всё ещё летающих перед глазами, Дадзай увидел направленное на него дуло пистолета и парня, чьи черты лица казались смутно знакомыми. — Фёдор? – прохрипел он, теперь уже чётче видя вырисовывающееся лицо юноши. Такого же подростка, как и он сам. Смольные спутанные волосы ниспадали вниз, нависая шатром. Его спокойное и безучастное выражение могло ввести в ступор любого противника. Но точно не Осаму. Ох, как он соскучился по этим кроваво-красным глазам, горящим сейчас непреодолимой злобой и жаждой отомстить. – Достоевский! Собственной персоной, надо же... Он не успел поприветствовать его дальше. Горло сжали чуть сильнее, и ему захотелось закашлятся. Дадзай обхватил ладонью чужое предплечье, чтобы хоть немного попытаться ослабить хватку. — Ну ты чего, не узнал меня? – спросил Осаму с усилием. Искорки опять уже готовы появиться перед глазами. Дадзай уже хотел списать своё видение на предсмертный бред, как это самое видение с ним заговорило: — Потому и душу́, что узнал, – сказало оно голосом Фёдора. Зрение опять замылилось, предметы куда-то поплыли. — Мы же любили друг друга, – честно сказать, Осаму говорил это не в целях остановить и образумить. Скорее, вспомнить всё дорогое перед своим концом. Колено ещё сильнее вдавилось в солнечное сплетение прежде чем убраться. И тут Дадзай ощутил спасительное освобождение. Рука исчезла с шеи, юноша закашлялся и скрючился, полусидя на полу. — Поднимайся! – скомандовал Фёдор, направляя пистолет ему в голову. Осаму, хватаясь за какие-то приборы, поднялся. И вот он, великий мафиози всех времён: безвольно шатаясь в такт движению поезда, стоит на мушке одного русского подростка, чудом избежав летального исхода. — Объяснись, – приказал Достоевский холодным тоном. Мальчик-зима. Мальчик, сердце которого не растопит волшебная девочка-лето. Мальчик, который полюбил своей своеобразной любовью такого же мальчика-зиму. — Что объяснить? – Осаму снова закашлялся. — Почему ты меня бросил, – стальные нотки в почти незаметно дрогнувшем голосе. — Я не бросал тебя, – Дадзай приподнял ворот своей белой футболки, освобождая от этой лёгкой ноши шею. — Ты просто уехал, – подправил Достоевский. Осаму видел его в последний раз несколько лет назад, когда ещё даже не состоял в мафии, а Фёдор был просто Федей, соседским мальчишкой, с которым они так любили играть в шахматы тёмными вечерами, сидя в маленькой кухоньке на самодельных деревянных стульях. Лампочка каждый вечер грозилась перегореть, и они играли на победу – перегорит ли она сегодня. Осаму всё время ставил на то, что она перегорит, а Федя – на то, что пока ещё нет. Долгое время Дадзай проигрывал и ему приходилось выполнять одно любое фëдоровское желание. Обычно всегда это было что-то простое: выкинуть мусор, помыть кастрюлю, попросить соль у соседки или протереть пыль на антресолях. И вот в один вечер на кухне, в конце концов, перегорела лампочка. Осаму выиграл. Тогда он сказал себе, что если выиграет ещё и в шахматах, то его желанием будет поцелуй. Тогда он снова выиграл. Фёдор жутко смущался, да и сам Дадзай тоже. Он хорошо помнил то мгновение, когда они признались друг другу в любви и взяли обещание всегда быть вместе. Но те времена прошли. Они оба стали старше. Их души очерствели и задеревенели сердца. В их умах поселилась вечная зима. Дадзай видит перед собой того, кого любил и сейчас обнаружил, что любит до сих пор. Его Любовь стоит напротив вся в чёрном, словно смерть. Фёдор и раньше был поклонником тёмных цветов. Осаму хочет сказать, что ему безумно идёт кожаный. В этой чёрной косухе и картузе он действительно выглядит как самый опасный и самый красивый бандит. И вот Его Любовь говорит ему, выводя из мыслей и воспоминаний: – Мы ведь обещали друг другу. Ты сказал, что возьмёшь меня с собой, – его голос прерывается, – Почему ты уехал, ничего даже не сказав? – он говорит громче, подавляя эмоции. – Где хоть одно выполненное обещание? Осаму слышал стук своего сердца. Слышал по-настоящему, ощущая его не просто как жизненно важный орган, а как что-то донельзя философское и значимое для души. Этот звук сливался со стуком колёс. Дадзай вдруг ощутил, что он жив. Но эта жизнь его не радовала: хотелось её прекратить как можно быстрее. Ведь она не для него. Не для мальчика-зимы. Он грустно улыбнулся, отвечая: — Дети горячны. Часто обещают то, что заведомо не смогут выполнить, – он заглянул в кровавые глаза, выражающие сейчас не злобу и не влюблённость как тогда, в отрочестве, а сожаление. Сожаление о времени, которое они могли бы творить вместе. Достоевский отвернулся в сторону машиниста. Тот выполнял, что ему наказали, и пока что никуда не рыпался. Соединив какие-то обрывки мыслей, Фёдор произнёс, не глядя на предполагаемого оппонента: — Осаму, отдай свой пистолет. Ты поддержишь мой план, и мы сделаем эту страну лучше. — Ты мне не доверяешь? – отшутился юноша. — Осаму, ты слышал, – Фёдор вновь повернулся к нему: во взгляде строгость, протянутая рука не терпела возражений. Дадзая послал в СССР Мори Огай, потому что кое-кто обещал много заплатить. На самом деле заказчиков было два: первый – правящий, второй – кто собирается править. И оба этих человека считали общим врагом некую незаконную политическую группировку, личностей которых ему, Дадзаю, не сообщали. То, что Осаму оказался именно в этом поезде и именно в это время – не чистая случайность. Просто Мори знал больше него. Осаму даже усмехнулся. Кажется, среди сообщников Фёдора всё же просочилась какая-то крыса. А значит, операция уже могла пойти под откос. Но, если, конечно, Огай ничего такого не знал... Парень снова усмехнулся своим умственным рассуждениям. С какой бы стороны он ни подошёл, всё было довольно неоднозначным. По тому, что он знает – нельзя ничего сказать наверняка. На всякий случай он спросил: — Ты собираешься направить этот поезд по другому пути, ведь так? – Осаму рассудил и его озарила догадка: – В этом поезде же нет никакого высокопоставленного лица, я прав? Фёдор не выразил никаких эмоций. Ответ он точно не скажет. Дадзаю даже вспомнились ещё некоторые воспоминания из отрочества. Когда они играли в верю-не верю, Достоевский всегда поражал его абсолютным отсутствием эмоций на лице, пока Осаму прикалывался, как мог, чтобы не было понятно, какой вариант из двух верный. — Если я думаю в том направлении, то все люди, которые находятся в этом поезде, – продолжил Осаму, – должны стать заложниками. Их высадят не так далеко от следующей остановки. Потом весь состав, уже пустой, перестроится на другие пути. Далее столкнётся с другим поездом. Случится авария. Твои люди убьют высокопоставленное лицо, которое едет в другом поезде, и спишут на результат столкновения. От одного лица ты страну избавишь, а другое лицо можно убрать шантажом, – Дадзай замолчал, слушая, как гудят рельсы. – И что дальше, Фёдор? Страной не могут править подростки. Достоевский до скрипа сжал зубы и со злостью напомнил: — Осаму, пистолет. Больная тема. Но ведь правда. Этим саботажем ничего не добиться. Если только Фёдор не собирается отомстить. Парень ничего больше не говорил. Просто в наглую игнорировал Достоевского. Фёдор, расслабив острые черты лица, не опуская пистолета, двинулся к Осаму. Тот был уверен, что сейчас ему в лоб уткнëтся холодное дуло и его мозги окажутся на панели управления, но он почувствовал что-то донельзя замечательное, что-то такое желанное и не дающее покоя уже давно. Что-то, что он пытался похоронить, но так и не смог забыть. Их губы встретились. Холодность и страсть сквозила в каждом движении. Достоевский вёл поцелуй, Осаму поддавался и медленно наступал, непринуждённо водя по чужой руке, чтобы в следующую секунду прижать к стене за кисть. Никто из них не закрывал глаз. Дадзай позволил чужой руке оглаживать его спину и бок, сминая куртку, дабы в итоге найти и самостоятельно взять пистолет. Осаму чувственно водил пальцами по ладони пришпиленной им же руки, надеясь поддеть чужой пистолет раньше, чем возьмут принадлежащий ему. Свободной рукой Дадзай плотно прижимал Фёдора за талию к себе. Даже их языки соперничали за право главенствовать. Не будь у них в руках оружия – выглядело бы так, будто они любовники. Осаму успел высвободить чужой пистолет ровно в тот момент, когда его собственный уже упёрся ему в грудь. Он отошёл примерно на полтора метра назад – насколько позволяло небольшое пространство кабины. Два пистолета дулом смотрели друг на друга. Два человека, которые любят, в любой момент готовы спустить курок. Дадзай слышал гудок. Слышал, как поезд стал плавно тормозить. Совсем скоро надо сделать выбор. — Осаму, – начал Фёдор с непроницаемым видом, – Вместе мы действительно сможем всё изменить, – он вздохнул, устало прикрывая глаза. – Пожалуйста, будь со мной. У Осаму в груди что-то ëкнуло, но он сказал с ледяной усмешкой: — Кому ты в противном случае собирался отомстить? Достоевский перевёл на него взгляд. Кровавое море грусти. — Себе, – произнёс он и продолжил уже более твёрдо: – Если бы получилось, нагрянули перемены. Если же нет, я бы умер с мыслью, что хотя бы пытался, – пылкая речь была окончена, и последовали чуть слышные слова: – Ты вообще знаешь, что в этой стране делают с такими, как я? Она внушает, что мы – прокажëнные, юродивые, неправильные, что не достойны жить. Знаешь, какого это, когда человека осуждают за то, что он такой есть? Слишком много наболевшего было в этих словах. Осаму знал, что Фёдор никогда не был особо восприимчивым. Значит, испытал на своей шкуре. Дадзай опустил пистолет. Что же он натворил. Если бы тогда выполнил обещание... Если бы они, как и договаривались, были бы всё это время вместе где-то далеко-далеко... Достоевский бы не стоял сейчас перед ним с пистолетом в руках и с немым обвинением во взгляде. Поздно. Слишком поздно думать о том, что было не сделано. — Фёдор, – у Осаму глаза налились вполне настоящей печалью, – Федя, давай сдержим слово и будем вместе? Дадзай прячет за пояс пистолет и, подняв руки, подходит к Достоевскому. Утыкается в дуло лбом, останавливается и одну ладонь протягивает Фёдору, будто уговаривая пойти с ним. Достоевский смотрит на него с подозрением, но в итоге хоронит в себе сомнения и кладёт ладонь руку поверх руки Осаму. — Прав был товарищ Сталин, – оба парня обернулись на недовольный голос. Надо же, этот машинист успевал вникать в суть их разговора. — Молчи! – перекинул свою ярость на него Фёдор. – Выполняй своё дело, покуда жив. Достоевский вновь обратил внимание на Осаму. Он опустил пистолет и кивнул. Этим кивком он заменил многие слова, которые произнести вслух ему бы не позволила гордость. Дадзай увёл его из кабины машиниста. Здесь, стоя на раме, можно бесконечно любоваться лесными пейзажами, из которых, казалось бы, эта страна и состоит. Холодный август свистел в ушах, ветер рвал волосы. Руки чувствовали холод чужих прикосновений. — Пустим всё на самотёк? – произнёс Осаму себе под нос, не надеясь, что его услышат, и, отлипив от стены рядом стоящего Фёдора, перегнул его через поручни. Не мудрено и упасть. — В чëм дело, Осаму? – Дадзай видит сведённые к переносице тёмные брови, чувствует недоверчиво схватившие его пальцы на своих руках, которыми он держит над пропастью, не даёт ни двинуться, ни упасть. Фёдор глянул вниз, на лес и поле. Капризная высота: пан или пропал. Осаму перекрикивает потоки воздуха: — Давай сбежим? Если спрыгнем и выживем, я обещаю, что наплюю на обязанности мафиози, заберу тебя с собой, и мы уедем вместе, куда захотим. Глаза Фёдора на миг загорелись желанием устроить всё именно так, как сказал Дадзай, но в следующую секунду он объявил о том, что не собирается бросать операцию на полпути. Осаму прислонился к поручням рядом с ним. — Перемены не настанут, Фёдор. Давай умрём с мыслью о том, что мы сделали всё возможное. — Так у тебя в приоритете жизнь или смерть? Вместо ответа Дадзай крепче сжал чужую руку в своей и, слушая, как заунывно поют рельсы, оттолкнулся от рамы головного вагона, потащив за собой и Достоевского. Какое-то время Осаму чувствовал себя летящей птицей. Невесомость подхватывала, ветер обнимал и уносил их дальше, прежде чем скинуть на обочине, как выкинутые ненужные вещи. Когда Осаму почувствовал удар своего тела о землю, подумал, что вот сейчас он и умрёт. Голова сотрясалась от боли. Конечности не чувствовались вообще. На такой скорости из поездов лучше не прыгать. Дадзай вполуха слышал, что весь вагонный состав ещё не проехал то место, куда они приземлились. Кажется, поезд снова набирал скорость... Осаму усилием воли повернул голову. Фёдор был рядом. Он лежал на спине, из его рта стекала на подбородок узкая струйка крови, а из груди торчала какая-то ржавая железка. В горле у Дадзая застрял крик. Он подобрался ближе. Он хотел что-то сделать. Но что он может? Достоевский был ещё жив. Он перевёл на Осаму красные, как кровь, глаза, говорящие ему о том многом, что он не успел сказать. Сердце Дадзая сжалось. Нет, его ледяное сердце не дало трещину. Холод холодом не попрать. Осаму видел у Достоевского пистолет. Видел его дрожащую руку и зияющую черноту направленного в него дула. Видел, как окровавленные пальцы в последний раз надавливают на курок, а губы, что недавно его целовали, говорят ему немое «прощай».