Я вернусь за тобой

Ты можешь тягать меня плетьми, сколько захочешь. Можешь морить голодом, забивать камнями, душить, издеваться, выгонять на колючий мороз. Я — твой пес, и я буду рядом до конца своей короткой жизни.

Волков помнит, знает и понимает то, что кроме него Сергею никто не поможет. Лишь стоило увидеть новости на большом пузатом экране, Олегу показалось, что внутри него что-то болезненно треснуло, почти сложилось напополам со страшным хрустом. Разумовский, его Разумовский весь в крови, обвиненный в убийствах и отправленный под надзор психиатра Рубинштейна. Он смотрит и не верит, не в силах пошевелить даже пальцами руки. Может, все это — один страшный кошмар?.. Вот только Олег не может проснуться. Ни через день, ни через неделю — Разумовский все еще обвинен, его имя висит на всех заголовках красным шрифтом, разъедающим глаза. Такое внезапное развитие, безусловно, не оставило никого в стороне. Казалось бы, что столь пугливый, но добрый и мирный человек, как Сергей, не был бы способен на убийства. На разруху, на хаос, на беспредел. Но кровь была на его руках, это он был в костюме и именно он создал программу «Vmeste», чтобы иметь доступ к чужим жизням. Даже если попытаться объяснить им всю ситуацию, то ничего не выйдет: люди поддаются стадному мышлению, и если уж они уверились в том, что Сергей — монстр, то ни за что от своих слов не откажутся. Даже если их заставить. И Волков готов был рычать, скалить пасть и разрывать каждого, кто еще хоть раз допустит подобную мысль в своей глупой голове. Он не знал всех подробностей о «второй личности» Сергея, так как для него это было довольно болезненной темой для обсуждения, но Олег понимал, что все это — не его рук дело. Это видно в его испуганных несчастных глазах, в хаотичной дрожи в плечах и полном непонимании действительности. Разумовский едва ли смотрит куда-то: его взгляд пустой, направленный в бездну. Он не понимает, как тут оказался. Он не понимает, почему на нем кровь и куда его ведут полицейские. Олег неосознанно сжимает в кармане кулон с клыком. Давний подарок, который он хранит и всегда держит возле себя. Как талисман удачи, как напоминание, что Сережа где-то там, в этом чертовом Санкт-Петербурге, заперт в лечебнице, как самый настоящий психбольной. Волков чувствует, почти слышит его боль — пронзительную, рыдающую и режущую изнутри. Никому никогда не понять, насколько Разумовский страдает — даже сам Волков не может. Его боль — это крики, это слезы, это мольбы и разрушения. Это скопление всех эмоций, которым Сергей в нужное время не дал пути наружу. Это обиды, которые внушал ему «чужой» голос. Волков не без скрежета на душе вспоминает про клятву и болезненное клеймо на руке, которые должны были его сдержать от необдуманных поступков. Но тем не менее он игнорирует свою «смерть», за которой скрывался столько лет ради секты, и первыми путями добирается до Санкт-Петербурга. Волков не оставит все вот так просто… *** Олег проникает в лечебницу как можно незаметнее, также быстро добирается и до нужной палаты. Все кругом белое, стерильно-слепящее, пахнущее хлоркой, страхом и одиночеством. Где-то под потолком длинного коридора жужжит мигающая старая лампочка. Сергея в самом деле замуровали в четырех стенах, оставив наедине с самим собой — вернее, со своей второй личностью. Волков и не сразу замечает его, подумав, что попал все же не туда: Разумовский сидит, сжавшись в углу, и не шевелится. Едва дышит. Его некогда красивые аккуратные рыжие волосы сейчас отросли и были завязаны в совершенно небрежный хвост на затылке при помощи измученной резинки; некоторые пряди выбивались из общего пучка и закрывали его бледное лицо. — Сережа… — зовет Олег: тихо, нерешительно, растеряв свою военную стойкость. Он плавно подплывает к Разумовскому, садится перед ним и мягко забирает одну тонкую, дрожащую руку в две свои. Кожа на ногтях обгрызена почти до мяса, виднеются мелкие царапины от ногтей: Сергей делал больно самому себе, лишь бы забыться, не чувствовать чужое присутствие в собственной голове. Не позволить Птице вновь ворваться в его разум и захватить его, подчинить. Он говорил, что боль лучше всего отрезвляет, не позволяя демону взять верх. Разумовский на него не реагирует. Его нежно-голубые глаза задернуты туманной дымкой мертвенности. Сергей полуживой, весь бледный и без лица, и Волкову ощутимо больно на него смотреть. Поймать хоть один слабый взгляд, хоть одно движение… — Сережа, посмотри на меня… — Олег зовет его вновь, склоняясь ниже, и его руки перемещаются к лицу Разумовского, чтобы поднять голову: Сергей резко дергается, отшатывается и вжимается в мягкую стену за собой, закрывая всего себя руками и ногами. Он начинает дрожать сильнее, вздрагивает, как при истерике, и явно не узнает Волкова. — Не надо… — хрипит он умоляюще, и Олег неуверенно отползает подальше. Говорить с таким Разумовским пока не имеет смысла: он весь «не в себе», дрожит и дергается, как будто все его тело пронзает страшный огонь с иглами, не дающими замереть ни на мгновение. Поэтому Волков лишь смотрит: смотрит, как Разумовского потряхивает, но он все же убирает ладони от лица, чтобы посмотреть… Его глаза, как и сам Сергей, замирают, неверяще уставившись на Олега. «М-е-р-т-в» — проплывает в голове строчка из папки, которую ему показывал в ту последнюю встречу Гром, но Волков здесь, перед ним. Сидит и ждет, как послушный пес, пока хозяин подпустит ближе. «Он бросил нас…» — рычит за спиной Птица, и Сергей готов разрыдаться, хотя, казалось бы, все слезы давно уже вышли из него при первых терапиях с Рубинштейном. Он мотает головой, чувствуя, как когтистая лапа царапает его плечо. — «Ему было все равно… Почему он нам не сказал? Почему он просто исчез, без шанса на контакт? Разве так поступают друзья?» Разумовский хватается за голову, дрожа еще сильнее. И лазурь глаз сменяется искрящимся золотом. — Предатель… — Птица клокочет низко, опустив голову, и рывком бросается на Олега, вцепившись ногтями в кожу шеи и опрокидывая на спину, подминая под себя. Волков не успевает сгруппироваться: он и не ожидал, что Разумовский может столь быстро поддаться другой личности, да и в целом не видел причины вести себя настороженно. По крайней мере до этого момента. Чужие пальцы вдавливаются кольцом чуть ниже кадыка, Сергей наваливается сверху, с ненавистью глядя глаза в глаза. — Он ждал, думая, что ты жив, но ты бросил его, инсценировал свою смерть, а теперь так просто заявляешься сюда? Думал, что встретим тебя с теплыми объятиями? Ну так и забирай их… Но Олег быстро приходит в себя, а Разумовский слишком слаб телом, чтобы сопротивляться. Волков сбрасывает с себя Сергея — при этом стараясь делать это аккуратно, почти бережно: так снимают напуганных котят с деревьев — и чуть отползает назад. Разумовский, оставшись вновь без Птицы, глухо всхлипывает от страха и вжимается в угол, закрывая голову руками. Боится, что Волков пойдет его бить. — Сережа… Он все еще здесь, да? — глупо шепчет Олег, оказываясь вновь рядом-рядом, лишь только руку протяни вперед. Сергей не решается. Он позволил Птице захватить разум, броситься на Волкова, едва не удушив… Он монстр, монстр, он чуть не убил половину Санкт-Петербурга! — Эти треклятые психиатры ничего не делают… Строят из себя столичных гениев, а на деле? Сережа, ну же, посмотри на меня… Ты меня пугаешь. Волков мягко кладет руки на щеки Сергея, в этот раз игнорируя его попытку отшатнуться в сторону, и поднимает покрасневшие глаза на себя, заглядывая в них. Это тот же Разумовский, которого Олег знал столько лет. Напуганный и добрый, почти беспомощный, не способный никого обидеть и постоять за себя. Слабый силой, но могучий идеями. — Волче… — всхлипывает Сергей, вырывая из размышлений. «Волче» вонзается лезвием между ребрами, прокручивается и вбивается до рукоятки с характерным звуком. В-о-л-ч-е. Пытка из пяти букв. У Разумовского руки дрожат все сильнее, но он тянется ими к Олегу, и тот послушно подползает ближе, позволяя Разумовскому вцепиться мертвой болезненной хваткой в его плечи. — Я здесь, я здесь… — шепчет-извиняется Волков, боясь коснуться Сергея чуть сильнее. Он выглядит совершенно разбитым и убитым нахождением здесь; вряд ли кому-то понравится целыми днями сидеть в закрытом помещении, наедине с самим собой и собственным демоном. Разумовский жмется к нему, глухо рыдает куда-то в шею и впивается ногтями через одежду в спину. Боится, что вновь галлюцинация, боится, что вновь исчезнет. Но Волков замирает, склонив голову и позволяя Сергею свыкнуться с этой мыслью: Олег жив и находится прямо перед ним. — Кто это сделал с тобой? Вопрос затихает в воздухе без ответа. У Разумовского не хватит сил сейчас заговорить: горло будто сжало тисками, не позволяя полноценно вдохнуть. Сергей слышит назойливый голос Птицы где-то за спиной, но игнорирует его, даже забывает о риске внезапного визита Рубинштейна. — Гром… — все же шепчет он в ответ: неслышимо, вяло, измучено, но Волкову хватает и этого. Эта фамилия не говорит ему не о чем, и Олег все равно готов разорвать на части каждого, кто имеет какую-либо связь с этим Громом… Как преданный пес, Волков готов убить каждого за своего хозяина. Почти рычит, собираясь встать, но Сергей со страхом опускает его обратно, мотая головой. — Нет, нет, не уходи, пожалуйста… Я не могу… Потерять тебя еще раз. Олег осаждает себя обратно, с силой стискивая руки в кулаки и впиваясь ногтями в грубую кожу на внутренней стороне ладони. Ослушаться слов Сергея сейчас не предстает чем-то возможным: когда он смотрит такими умоляющими глазами, цепляется за края одежды, боясь отпустить, Волков готов почти взвыть от тоски. — Пойдем. Вытащим тебя отсюда. — Олег перемещает крепкие руки на его шею, после — ниже, пытаясь подхватить под подмышки и поднять на ноги. Сергей поддается, пускай и неуверенно: все тело дрожит, он едва может устоять и, если бы не поддержка Волкова, Разумовский бы непременно свалился обратно. Шаг: один, другой, все под чутким контролем Олега. — Я не позволю им запереть тебя здесь еще раз. И Разумовский вваливается в его объятия, чувствуя себя наконец в безопасности.