Дачный период

      После крымской катастрофы, а таковой она стала по многим причинам, но для концессионеров значение имела одна — отсутствие сокровищ в предпоследнем стуле, сыну турецкого подданного и предводителю дворянства пришлось возвращаться в Москву. Возможно, все дороги ведут в Рим и тогда становится понятным, что изобретённая несколько веков назад формула «Москва — третий Рим» имела под собой веские основания. Ибо для советского гражданина все пути по суше и воде так или иначе связаны с златоглавой церковно-калачной столицей. Остап Бендер и Киса Воробьянинов хлебнули горькой, пока добились до неё. Это вам и рискованное предприятие с ездой «зайцем», и деликатные переговоры с кондукторами, и втирание в доверие к водным перевозчикам.        Повсюду могучий интеллект Остапа приходил им на выручку. Ипполит Матвеевич, дошедший до состояния крайнего отчаяния, следовал за ним с покорностью старой дворняги. Несколько раз в голове бывшего предводителя дворянства возникала мысль вернуться в город N, объяснить своё долгое отсутствие продолжительной болезнью и за скромную взятку восстановить себя на службе. Но разве, хлебнув бродячей жизни, влекомой призрачными бриллиантами, будет так легко вернуться к нормальному существованию? Нет, муза дальних странствий обернулась бесом неусидчивости, который не позволил бы бывшему предводителю дворянства так просто забыть последние несколько месяцев. Вот и оставалось, что вновь довериться Остапу Бендеру и возвращаться в Москву.       «В Москву, в Москву», — тоскуют чеховские три сестры, не делая ровным счётом ничего, чтобы в эту самую Москву попасть. Товарищ же Бендер, не обладая сентиментальностью девиц, преобразовал этот страстный и безнадёжный призыв в яростную борьбу с враждебными обстоятельствами. Там, где он с лёгкостью мог устроиться один, приходилось юлить и выкручиваться, чтобы протащить с собой приунывшего Воробьянинова. Но Остап, полагавший, что старый конь борозды не испортит и вообще коней на переправе не меняют, находил в душе достаточно аргументов в пользу своего балласта. «Пропадёт папаша», — думал великий комбинатор, рассматривая пожухлую физиономию своего спутника. — «А раз так, то пусть пропадает не один». И вот они неумолимо приближались к Москве и к комнате студента Иванопуло.       В столицу концессионеры прибыли в погожий июльский вторник и сразу же направились к общежитию имени монаха Бертольда Шварца. Студента, как всегда, не было на месте, но Остап полагал, что старый приятель не прогонит товарищей в нужде. Въехав в тесную комнату с тремя растерзанными стульями, они тут же разделили обязанности. На Воробьянинове оказался быт и выполнение поручений, Остап же взял на себя ежедневный труд по добыче пропитания и сведений о последнем стуле. Потекли безрадостные для Ипполита Матвеевича душные будни. Встречалась ему в общем коридоре чета Калачовых, Лизу мутило из-за капустного кролика и первой беременности, она немного подурнела, но при встрече с Воробьяниновым пугалась, инстинктивно опасаясь за свою честь. Напрасно, некоторые страсти отгорели в бывшем предводителе дворянства. Теперь весь пыл у него уходил на нарезку бутербродов для Остапа и розжиг примуса, которым разжился Иванопуло в их отсутствие.       На вторую неделю пребывания в неласковой Москве, в одно прекрасное августовское утро, Остап вернулся раньше обычного.       — Собирайтесь! — отрывисто велел он Воробьянинову.       — Что? Есть какие-то известия? — глаза Ипполита Матвеевича зажглись алчным огоньком за стёклами пенсне.       — Вы пошлый человек! — оскорбился Остап. — С вашей стороны неделикатно напоминать мне, что никак не удаётся раздобыть нужных сведений! Нет, собирайтесь, мы едем на дачу!       — Куда? — Ипполит Матвеевич замер с потёртым пиджаком в руках.       — На дачу! — нетерпеливо повторил Остап. — В Измалково, рядом с усадьбой, договорился с одним писателем, что в августе посторожу его полусобственность, а заодно соберу урожай яблок.       -Но как же дело?! — воскликнул огорчённый Воробьянинов.       — За дело не беспокойтесь, божья вы коровка! Я буду ездить на разведку, — Остап энергично прошёлся по тесной комнате, ему хватило пары шагов. — Вы тут чахнете, вам нужны свежий воздух и яблочная диета.       Ипполит Матвеевич больше не возражал. По дороге он всё думал о далёких сокровищах, поэтому даже не порадовался просторной светлой даче и большому яблоневому саду. Вся эта красота располагалась вблизи Самаринского пруда, где Воробьянинов получил от Остапа указания удить рыбу по утрам. Месяц, проведённый на даче, оказался весьма недурным, яблочная диета, приветливое солнце и многочисленная плотва, наловленная на червя из сада, положительно сказались на облике Ипполита Матвеевича. Он загорел, оброс небольшим жирком и почти избавился от излишней нервозности в движениях. Остап не принимал участия в сборе яблок, предпочитая дремать в натянутом между деревьев гамаке, но раз в три дня забирал корзину, полную пахнущих солнцем и покоем фруктов, направлялся в Москву. Оттуда он возвращался с запасом провизии и известиями, что желаемый стул по-прежнему не найден. На нетерпение бывшего предводителя команчей он насмешливо отвечал, что быстро только кошки родятся, а их предприятие заслуживает терпения. Ипполит Матвеевич тихо ворчал себе под нос, а с утра охотно шёл на рыбалку.       Время, проведённое в Измалково, заметно укрепило если не дух Кисы, то хотя бы общее физическое состояние. Так, что вернулся он в комнату Иванопуло в решительном расположении духа. Теперь Ипполит Матвеевич не тушевался при встрече с Калачовыми, а лишь холодно раскланивался и держался с таким отстранённым достоинством, что у бедной Лизы закралась мысль, а не пародия ли он? И не привиделось ли ей то, что этот высокий старик зазвал её в ресторан, где вёл себя безобразно, а после хватал за коленки и звал в номера? Но новый приступ дурноты гнал бедненькую на улицу, обрывая цепочку рассуждений. Ипполит Матвеевич и вовсе не думал про Лизу, все его мысли сосредоточились на предстоящем богатстве. После сытного месяца он почувствовал в себе силы вновь предаваться мечтам, теперь в них не было места грудастым дамским оркестрам. Ипполит Матвеевич думал о домике на берегу Ниццы, где он смог бы прогуливаться по побережью и удить рыбу в своё удовольствием. В его мечтах не осталось места и для кутежа, а Остапа Бендера в них никогда и не было.       Между тем великий комбинатор с неумолимостью хорошей ищейки шёл по следу потерянного стула. О чём думал и мечтал Остап Бендер — нам неведомо, как и то, почему он напросился присматривать за дачей, пока семейство известного писателя Христопродавцева отдыхало в Ялте. Одно было точно, он со странной удовлетворённостью наблюдал за тем, как укрепился Киса и какую уверенность тот в себя вобрал. Ведь по сути великому комбинатору было жаль старика, которого мечта о богатстве сманила шляться по стране, терпя холод, голод и унижения.       — Лёд тронулся! — воскликнул великий комбинатор. — Лёд тронулся, товарищи присяжные заседатели, — повторил он самому себе.       Никуда этот последний стул не денется, если за дело взялся сам Остап-Сулейман-Берта-Мария-Бендер-бей.