Море севера

Говорят, что когда зрачки Джеймса Диллона вернули изначальную форму, то мутный, то нездорово сверкающий взгляд снова стал ясным, что тогда знакомая японка притащила ему в клинику пластинку Фрэнка Заппы. «А вы похожи», — хихикнула та перед уходом. Говорят также, что альбом произвёл на него невероятное впечатление. Джеймс слышал сатиру, сатиру на хиппи, на рок-н-ролл, на блюз, на всю его жизнь. Крутость померкла. Весь мир Джеймса, где молодость — самое важное время в жизни, время наслаждения, где нет иной цели, чем делать себе приятно: тусоваться, выпивать, колоться и трахать девчат. Говорят, что уже тогда в его голове начало что-то шевелиться, что, пережив своих товарищей-наркоманов, он, почти один, остался тет-а-тет с пустотой. Говорят, что его японская подруга, программистка, чтобы его утешить, притащила Электроорган Хаммонда и стала при нём разбирать простенькие пьески. Диллон оставался так же угрюм. Надежда цеплялась за два имени: Стравинский и Варез. Наконец, японке удалось достать пластинку. Последние дни пребывания Диллона были скрашены прозрением. Со временем подруга научилась играть на настоящем фортепиано. А Диллон возненавидел прежнюю жизнь, возненавидел систему, воспитавшую в нём слепоту к тайне. Да, музыка — эмоциональное искусство. Но что такое эмоция? Это импульс, движение. Романтическая чепуха, проституирующая идею организованного звука до массажа для ушей, до возбудителя гормонов, теста для собаки Павлова — то, чему он призван оказать сопротивление. Диллон чувствовал, что уходит из коммерционализированного мира. Взглянув на него новым, чистым взглядом, он содрогался от ужаса: концерты, где с помощью психологических манипуляций, вызывают всеобщую истерию: «А теперь подбросьте зажигалку!» — точно один из фильмов Лени Рифеншталь. Говорят, что Джеймс Диллон порвал с прошлым, выступил против гипнотических средств и, не имея связей и средств для обучения в престижных заведениях, отправился в индийский квартал в Лондоне учиться у ситаристки Пуниты Гупты. Говорят, что бесписьменная музыкальная традиции Индии очень сложная, что обилие раг, непривычных для западного слуха микротонов, способно открыть новые миры. Возможно, это так. Всё-таки оно помогло ему сбежать клетки. Вот что главное. Может, как та пластинка Фрэнка Заппы стала толчком к духовному побегу Джеймса Диллона, так и сборник стихотворений Пентти Саарикоски побудил его неполного тёзку и моего друга покинуть опостылевшую Англию в физическом плане. А случилось это спустя пять лет после того, как в редкий снежный зимний день мы прогуливались по Charing Cross Road и обсуждали сильно впечатлившие его накануне «Canto di Speranza» Циммермана. Снежинки кусками ваты цеплялись к лицу и растекались, чуть покалывая кожу. Мы отгораживались от них шляпами и шли как ни в чём ни бывало. Обзор впереди оказался закрыт, и лишь сигнал автомобиля заставил нас отскочить в сторону. Так мы наткнулись на книжную лавочку. Отдышавшись, я собирался было двинуться дальше. Но что-то привлекло внимание моего друга. Джимми пристально смотрел на аквамариновую обложку. У неё было скупое оформление: все буквы строчные да чёрная ромашка без серединки. Я живо узнал издание 1967-го года: «Поэзия Европы». Всегда хотелось перевестись на лингвистический. А приятель всё стоял и пялился. — Боб, какое странное имя у автора: «Pentti Saarikoski»! Написано: Хельсинки. Давай возьмём. — Бери, если хочешь, я тебе не мамочка, чтобы за тебя выбирать. Этот случай вскоре забылся. Я редко виделся с Джимом. С виду он ничуть не изменился. Но так только казалось. На самом деле он заболел, заболел Финляндией. Эта вялотекущая, латентная зараза изменила его сознание незаметно для него самого и только ждала повода, чтобы проявиться. Так вот, он окончил Саутгемптонский университет. По логике вещей ему следовало отдохнуть, отпраздновать выпуск, но нет. Всё сложилось иначе. — Стипендия финского правительства. — Джим, ну что за бред! Отговорить его было невозможно. Он сёрьёзно собирался отправляться в Хельсинки через океан! Ледники, айсберги — этому упрямцу совершенно плевать на опасность! Что мне показалось ещё более поразительным, так это спокойствие Эмсли. Ладно там Фёрнихоу или Финнисси, разница в возрасте несколько дистанцирует их от нас. Но Ричард! Нет, не могу поверить, что он так просто отпустил Джима. В итоге, мне не оставалось ничего, кроме как поплыть с ним. Вот июльский знойный день. Я волочу чемодан с вещами. А Джеймс машет мне рукой с борта парохода. Забравшись, я пожимаю ему руку и отвожу взгляд, чтобы скрыть обиду на его легкомыслие. «Какого чёрта правительство Финляндии будет выдавать стипендию никому не известному британскому студенту?!» — надежд получить ответ на этот вопрос не было. Зато была надежда заболеть морской болезнью, напороться на ледник, попасть в шторм, задохнуться в дыме от взорвавшегося двигателя… Хотя какая это надежда? Называть это надеждой даже не смешно. Пассажиры сторонились нас. Меня это напрягало. Понять хмурых матросов или притворяющегося, что тебя не замечает, боцмана не так трудно. Однако, когда ты разговариваешься с очаровательной леди, но её подруга вдруг шепчет ей, что ты друг Джеймса Кларка, и первая резко замолкает, глядит на тебя, как на сумасшедшего, такое пакостное чувство проникает в душу, что настроение на весь день коту под хвост. Брожу по палубе, заслоняю солнце отдыхающим на лежаках, тешу своё злорадство другими проделками, чем только подкрепляю их предубеждение по отношению к нам. Осознание этого порочного круга только глубже вгоняет меня в уныние. А Джим или часами всматривается в даль, или запирается в каюте с книгой. Ему не нужно общество. Мне, наверное, тоже. Но вспоминаю я-то об этом только тогда, когда ближе к закату звонок сзывает нас в столовую. Да, еда! Даже здесь её вполне вкусно готовят. Бывает, ловлю себя на мысли, что мою имя на самом деле не Роберт, а Санчо. И мысль эта мне не нравится. Вот Джим почти ничего не ест, ходит задумчивый, серьёзный, без единой червоточины в душе. На моё счастье я заметил столик с пожилой пассажиркой и тут же подсел к ней. Её это смутило, но я поспешил всё объяснить. — Мистер Паркер, ведь Вас так зовут? Вы хотите сказать, что ничего не знаете? — Нет. Мадам в старомодной белой шляпке глубоко вздохнула, медленно осмотрела опустевшую столовую. — На этом рейсе, не считая меня, одни студенты. Разные студенты гуманитарных отделений, связавшие дипломную работу с Финляндией. Вот Ваш приятель выступил с вокальным циклом на стихи некого… дайте вспомнить… Фенти Рикоси. Кажется, так. Такой отвратительной «музыки» они никогда в своей жизни не слышали. Сэр, Вы удивлены? Да, все студенты там были. Мне конечно не довелось познакомиться с его сочинением, но причин не верить молве у меня нет. — Поразительно! — Не сдержавшись, воскликнул я. — А можно поинтересоваться, откуда Вы знаете, что именно все пассажиры, кроме Вас, — студенты? — Как откуда? — Мадам рассмеялась. — Я с дочерью. Она обосновала новую классификацию фино-угорских языков и составила пару неплохих наработок в области поиска макросемьи. Понурив голову, я удалился. Последнее время мне трудно следить за интересами Кларка. Всё, что выходило за пределы серийной матрицы, казалось мне квантовыми уравнениями. Поддержать с ним разговор о философии, о композиторской эстетике было практически невозможно. Он понимал моё бессилие, но не огорчался. Нам было чуть больше двадцати. Мне хотелось объяснить, как он в таком юном возрасте умудряется дни напролёт любоваться морем. В конце концов он музыкант. В университете он сочинял фуги в стиле Баха. Написать простенькую песенку, упругую мелодию с кучей ходов по звукам тонического трезвучия ему не составит никакого труда! Зато можно завоевать расположение местных красавиц. Однако он даже не попробовал. Когда я его спрашивал на этот счёт, Джим снисходительно хмыкал. Я пытался найти причины его странностей. Пусть он и не красавец: внешность типичного сантехника, без чрезмерной красноты физиономий дворников и неквалифицированных рабочих, но и не слишком интеллигентная, не утончённая. Как у бобра или зайца. Всё же это не оправдание. Даже более непримечательные с виду мужчины добивались внимания с помощью харизмы. А она у него есть. С той зимы, когда Джим купил эту чёртову книжку, он стал как будто непробиваемым. С такой непоколебимой уверенностью переманить студенток на свою сторону будет проще простого. Вот только он упорно игнорирует эту возможность, стоит держась за борт, закрывает глаза, что-то напевает, снова открывает и любуется волнами, небом, игрой света в морской глади. «Никак иначе наш Джимми спятил!» — вот ключ, разгадка. Шли дни. Я боялся взглянуть ему в глаза, метался между преклонением перед едой и ненавистью к моей поработительнице. Однажды я поймал себя на том, что спорю с куриной ножкой. Именно тогда моему заблуждению пришёл конец: «Нет, Роберт, если кто-то и выжил из ума, так это ты». Виновато, точно шкодливый кот, я приплёлся на палубу. Она была почти пуста. Только Джимми, как всегда, держался за фальшборт и глядел навстречу встречному ветру. — Джим? — Да? — Спросил он, не оборачиваясь. — Я тебе не помешал? — Невольно в мой голос проникнула дрожь. — Нет-нет. Подходи. — Вдруг Джим повернулся в мою сторону с такой улыбкой, какую я на нём очень давно не видел. Волны спотыкались о пароход. Пена сползала по корпусу корабля. Солнце тлело узкой полосой. В похожих на дым вечерних облаках прорезались звёзды в форме сюрикенов. Я долго молчал. Но я не умел переносить скуку, не умел предаваться созерцанию. Осторожно я начал: — Думается, к нашему возвращению, уже пройдут выборы. Что-то подсказывает мне: победит глава консерваторов, и представляешь, женщина! Джим широко улыбнулся и закрыл глаза. Видимо, он не хотел подтрунивать над моей одержимостью слабым полом. Хотя, как и я, Джим — человек левых взглядов. Он предпочитал о политике не говорить. Гораздо позже он мне расскажет, что зло, против которого мы беспомощны, не стоит нашего времени. Поскольку оттуда лишь два выхода: в безумие или в принятие. Но тогда я не знал об этом. Я стоял, боязливо поглядывая на приятеля и с нетерпением ожидая, что тот скажет. Когда зародыш смеха оставил его, он непринуждённо ответил: — Знаешь, мой друг, всё это неважно. Восемь раз мне удавалось сделать просвет в пространстве. Уверен, скоро получится совершить перемещение. Разве не замечательно? Я не понимал его слов. Не думал, что их нужно понимать, как не нуждаются в знании финского заумные стихи Саарикоски. Не подозревал, что говорил он это серьёзно…