Мама, не иди сюда

Кровь капает быстро, как горная речка, течёт. Кап-кап, кап-кап-кап, кап... Зачем все это? Я думал, что мне будет легче, что мой духовный гной выйдет наружу, перестанет душить, всё заливать в организме. Его внутри так много, что от персикового кафеля тëплого оттенка начинает тошнить. Поганая душонка. Смотрю на руку – не рука. Кусок мяса. Легче, однако, не стало, и ничего из меня не вышло (вот же ирония?). Только тяжелее. Только руку зря расхреначил. Здоровенный шрам-то будет, господи боже мой. А она льётся, и это уже не мутит и не пугает. Просто – данность. Вся же она не выльется? А чего резал-то? А ничего. Сидел, сидел, внутри что-то зажгло, да больно так, да режуще, – встал и пошёл. Ну, тут вру малясь – на самом деле давно хотелось. Ещё когда скрипкой занимался. Смотрел на смычок и думал – что, если...? Но нельзя было. Мама расстроится. Папа. Бабушка, дедушка, тётя Лариса из Саратова, которую я знать не знал, но расстраивать её тоже было нельзя. Тонкая душевная организация была у тёти Ларисы. Я вообще жил... Да даже не знаю. Выставочная собака и то вольнее жила. Никого нельзя расстраивать. Обидеть тоже нельзя. Всем надо давать повод для гордости, – сами они ничего не смогли, а мной пускай гордятся. Так и наполнилась моя жизнь, как мусорная корзина – скрипкой – а я-то хотел в театр! – ненужными застольями с майонезными салатами, противными детьми, которые устраивали тëмную и в волосы жвачки лепили, и, для полного фарша, выспренными стихами на юбилеи. Почему именно ими? Я умел рифмовать чуть приличнее, чем «розы – морозы», и этими не замедлили воспользоваться. У нас в семье вообще ничего пропадать не должно. Так и жил. В цепях, в кандалах на обеих ногах и с кирпичами на спине. Свыкся с этим. Свыкся даже с тем, что мама, мама! – и та видит во мне лишь экспонат выставки «Полюбуйтесь, какая я мать», и не любит, и что даже Вика Дарницкая из десятого вэ меня не любит – а Вику и саму никто особо не любил – и что в её лице меня не любят все женщины этого прекрасного (ужасный он, господи прости!) мира... Насмешки над внешностью опустим как само собой разумеющееся. Но теперь-то я взрослый. Мне восемнадцать – целых! – восемнадцать лет. Теперь я знаю, как сделать себе легче, и скоро так и будет. Как в театре... Красиво, как на сцене – где красивые мужчины и женщины произносят какие-то нечеловеческие, волшебные слова... Где оживают миры. Где они создаются попеременно с разрушением самих себя, и оживают снова. Мама терпела. Она театр не любила. Она вообще мало любила то, что не приносит практической пользы... А ведь правда легче! Как будто бы даже успокоился. Немного, но так светло стало, радостно – сейчас рану промою, чем-нибудь затяну, и можно будет горы заворачивать. Ой. А почему так в глазах темнеет? А в сон тянет – нет, не в сон, а сознание меркнет? Как будто бы навсегда... *** – Саша, ну ты там утонул или что? Саша, это просто кошмар какой-то, выхо... А-а-а!!! – Наташа, ну что там такое?! – Мама, не иди сюда. И ты, Серёж, тоже не заходи...