Медовые лилии

Грелль Блейк пахнет крепким английским чаем с солодом и душистыми медовыми лилиями, от которых свербит в горле и голова до безумия кружится. Её почти никто никогда не видит — настолько она бесшумна, настолько она неуловима, — но этот густой, будоражащий разум запах, тянущийся за ней подобно гибельному шлейфу, обещающему летальный исход рискнувшему приблизиться, влечёт к себе как мотыльков — пламя костра. Грелль Блейк — ни сантиметра лишней голой кожи. Тощие запястья с многочисленными мелкими шрамами — не то от ожогов, не то еще от чего, — невесомо болтаются обрезанными-разрезанными-изувеченными стеблями в свитерах-вазах. Тёмные брюки заправлены в ботинки военного образца с плотной шнуровкой, толстой подошвой и тяжёлым каблуком. Последнее — никак для того, чтобы добить отравленного душистыми цветочными парами. Грелль Блейк — ядовитые глаза, пленяющие забытьём дурмана, и лиственно-зелёный, словно укрывающий в глубине первозданного леса неконтролируемых диких зверей. Все, кто чуял дурман лилий и зрел в смертельную зелень глаз, не был способен сдержать нервную дрожь и унять необоснованного первобытного желания спрятаться-укрыться-забиться в самую глубокую нору. Стайлз Стилински за свою недолгую жизнь растерял чувство самосохранения, словно то было набранным в дрожащие на холодном ветру ладони пеплом рябины. Стайлз взвинчен, взволнован, взбудоражен и, как любой гиперактивный подросток, возбуждён мрачной тайной, обволакивающей прибывшую в начале лета незнакомку. Красные маркеры давно выдохлись и продолжают высыхать и выцветать на подоконнике под палящим июльским солнцем. Алые нити смиренно висят на полупустой пробковой доске, обрамляя единственную фотографию, сделанную с уличной видеокамеры, словно богатая корневая система. Стилински, закалённый непрекращающейся борьбой за выживание в Бейкон Хиллс, убеждён: во-первых, что Грелль Блейк не человек; во-вторых, что Грелль Блейк опасна; в-третьих, что Грелль Блейк не существует. О ней нет ни капли информации. На неё не существует документов — Стайлз это знает, ведь он прекрасно ориентируется в полицейских серверах. У неё нет страниц в социальных сетях — Стайлз перебробовал даже самые странные комбинации её имени и фамилии. И её можно увидеть, только если специально искать удушающую лилиями тощую девичью фигуру — Стайлз экспериментировал на ничего не понимающем отце и на попавшем под руку тренере Финстоке, однако последний был нетрезв, и его показания несколько не точны. Стилински бы с радостью испытал звериный нюх Дерека, волчье чутьё Скотта и даже феноменальную интуицию на опасность Питера-где-его-только-черти-носят-Хейла. Однако Хмуроволк укатил налаживать связи с соседскими стаями, ведь ничто так не сближает, как летнее барбекю из свежепойманных волчатами оленей, а Скотти влип в мед.практику в известной ветеринарной клинике Окленда, в чём несомненно поучаствовал доктор Дитон — только его протекция могла выбить столь фартовое местечко для еще зелёного школьника. Поэтому Стайлз, пряча дрожащие нервным предвкушением руки в карманы толстовки, со сдобренной медовыми лилиями негой ожидает погружения в кипучую мистерию. Он уверен — для борьбы за выживание не нужны волчьи когти и клыки. В груди, за прочной клеткой рёбер бурлит безумный азарт, шипит опьяняющее возбуждение, кипит одержимая реваншем кровь и пенится первозданная тьма. Там, где прислонена к косяку рассохшаяся дверь. Ногицунэ в восторге. Ногицунэ распыляет по шахматному полю ростки эйфории. Ногицунэ страстно жаждет влиться в колею диких зверей Запретного Леса, отражающегося в глазах Грелль Блейк. Он не ушёл — лишь затаился до поры. В конце концов, волки есть животные, тогда как падший Кицунэ — бессмертный дух, заправляющий судьбами наравне с богами. А в игре всё зависит от опыта и навыков, а не божественной случайности. Ногицунэ скулит, тявкает, подвывает, повизгивает, стенает. Медовые лилии пленяют разум, оковывают сущность. Проклятая лисица жаждет впиться клыками в податливую плоть, вылакать пульсирующую в рваной ране дурманящую кровь. На колдовскую Купальскую ночь Грелль Блейк чарующе танцует вокруг подожженной в центре лесной поляны древесины. Неметон в предсмертной агонии испускает изумрудные искры, находящих своё отражение в глубине авадовых глазах Повелительницы Смерти. Удушливый июльский воздух подобно сладкой патоке выпестовывает анафемское деяние. Стайлзу кажется, что его рёбра трещат, будто старое дерево пораженное молнией; что к его глотке комом поднимается чернильная пена, чьи пузырьки, лопаясь, одновременно щекочут и режут нежные стенки глотки; что кожа его выцветает, иссыхается, трескается, — и всё это, чтобы дьяволова лисица сбросила с себя ограничения чужой смертной плоти и позволила заковать-сковать-запереть самую свою суть проклятым прогорклым цветам. Стайлз оказался прав: Грелль Блейк, приехавшей в провинциальный городок для поправки здоровья, никогда не существовало. Всегда была лишь Гретта Поттер, одурманившая тёмную лисицу властью хозяйки Даров Смерти, и которая может возвращаться на родину с мощным живым орудием против Тёмного Лорда