Красный шёлк

Возможно, Цукаса пожалеет об этом. Возможно, утром, перед школой, когда следы от связывания и синяки проявятся, он будет в спешке закрашивать шею тональным кремом, краденным у сестры, и нервно оттягивать рукава рубашки пониже. Но всё это потом. А сейчас он ощущает шёлковую ленту, туго связывающую запястья, густой запах плавящихся ароматизированных свечей. Чувствует лёгкое головокружение, зарождающуюся в животе тревогу и предвкушение. Единственное, чего Цукаса боялся по-настоящему, перед приходом сюда — быть непринятым из-за возраста. Однако, уверенная ложь и поддельное фото документов, на скорую руку отредактированное в мобильном приложении, сделали своё дело. Теперь Тенма гордо, — еле дыша от трепета и стараясь не вжимать голову в плечи, — стоит голый на коленях перед сексуальным взрослым домом. Жаль, не видит его из-за повязки на глазах. Смотреть в живую всегда интереснее, чем на видео. Кто же знал, что ношение сабами повязки — обязательный пункт контракта. Цукаса Тенма — старшеклассник, пришедший на БДСМ-сессию. Если дому всё понравится, с ним подпишут контракт. О, Цукаса очень хочет, чтобы тому понравилось. Только вот если вскроется правда про настоящий возраст Цукасы… — Оджи, — произносит низкий бархатный голос сверху. Его обладатель зарывается пальцами в светлые волосы Цукасы, нежно играется, чтобы потом сжать пряди и потянуть назад, открывая себе полный вид на лицо саба. — Запомни это имя. Оно твоё на время сегодняшней сессии, и на время будущих, если те состоятся. Цукаса рвано вздыхает, приоткрывает губы, но не успевает ничего произнести. — Я не давал тебе разрешения говорить, — всё внутри Тенмы от подобного тона, от ощущения себя уязвимым, униженным, сжимается и возгорает пламенем. Ленты так хорошо чувствуются на теле. Особым искусным способом они обтянуты вокруг торса, бёдер, рук, да так, что парень не может и пошевелиться. Он как безвольное тело. И ему эту нравится. Смотря видеозаписи чужих сессий, проводимых этим домом, с заблюренным лицом, Цукаса, конечно, запомнил: у каждого саба есть имя, что используется домом вместо настоящего. В целях конфиденциальности, естественно. Хотя какая конфиденциальность, когда стоишь голый, связанный, в чужом доме и готов умолять причинить себе боль. «Оджи». Интересно, почему именно такое имя этот человек дал ему? Что оно означает? — Мы будем пользоваться системой светофора, — говорит и гладит по голове. — Когда я буду спрашивать про цвет, ты ответишь мне «зелёный», если готов продолжать. «Жёлтый» — когда захочешь замедлиться, или «красный» — это значит, что я останавливаюсь и прекращаю сессию. Тебе ясно? — Да, мастер. — Хорошо. Помни, что после того, как я услышу «красный», сессию восстановить будет нельзя. Но это не значит, что ты должен отмалчиваться и терпеть больше того, на что готов. Холодные пальцы оглаживают скулу Цукасы, опускаясь к подбородку, к шее. Кожа блодина покрывается мурашками. Он закусывает губу, сгорающий от смущения. — Так же нам нужно обсудить твои ограничения. Можешь сказать о тех, что выбрал. — У меня нет ограничений, мастер… Дом хмыкает, Цукаса не видит его лукавых зелёных глаз. — Не много ли на себя берёшь, Оджи? — Я… — Тенма слишком занят схождением с ума от обостренных ощущений, чтобы давать связные ответы. — Если в-вы выберете для меня ограничения на сегодня, я буду рад принять это, мастер… — Славно, — произносит дом. Цукаса слышит звук расстёгивающегося ремня. Звон металлической пряжки. Выдыхает сквозь приоткрытые губы. На пробу немного шевелит руками — не получается. Связан слишком туго. Связан человеком, отлично знающим своё дело. — Тогда сегодня обойдёмся поркой. Для первого раза будет достаточно. «Можем начинать», — звучит так властно, серьёзно, бархатно, что Цукаса застонать готов от одного этого голоса.

***

Цукаса лежит на животе, на большой кровати. Дом слегка распустил завязанное ранее им же самим шибари, чтобы свободными концами ленты привязать руки саба к изголовью. На глазах Тенмы, неизменно, маска, и он быстро дышит от возбуждения. — Цвет? Цукаса сглатывает. Он сейчас добровольно соглашается на то, чтобы быть избитым. Это неправильно, да? Только старшеклассник ничего не может с собой поделать. — Зелёный, — выдыхает, зажмурившись, — мастер. — Умница, — ровным голосом констатирует Акито, прежде чем поднять руку и со всей своей силой ударить черным ремнём по чужим бледным ягодицам. Цукаса вздрагивает — ленты крепко держат его руки и ноги привязанными. Он пытается подавить, заглушить, спрятать болезненный стон, ведь дом не давал ему права быть громким. Глаза предательски мокнут. На бледной, чувствительной коже сразу проявляется красный след. Тенма вбирает ртом воздух часто-часто. Чужая рука опускается на место удара, поглаживая, словно желая снизить боль. Жестокий обманчивый ход, ведь следующий удар наносится по тому же месту и без предупреждения. Звук соприкосновения ремня с телом слишком пошлый, но Тенма не слышит — его волнует только боль. Боль, боль. Она расползается по всему телу. Она вытесняет из головы лишние мысли. Цукаса напрягает каждую мышцу, ворочает головой, сжимая зубы. — Ты можешь не сдерживаться, — говорит дом, прежде чем нанести новый удар — на этот раз, по спине. И Цукаса не сдерживается. Из его горла вырывается громкий обрывистый стон, срывающийся на хнык. По щекам уже бегут слёзы, следы ударов перекрывают один другой. — Цвет, — говорит спокойно человек, что причиной слёз Цукасы и являтся. Тот заплетающимся языком отвечает: — З-зелёный. И получает новую россыпь ударов. Его не щадят: бьют раз за разом, не давая права выдохнуть, и помимо ярких отметин на теле, выбивают отчаянные вскрики. Дрожа и плача от боли, Цукаса не просит прекратить. Он терпит, предоставляя право дому самому решать, когда всё закончится. А Акито этой картиной любуется и прекращать не планирует. На трясущихся от рыданий плечах, основании шеи и вниз по спине — россыпь веснушек. Светлые волосы. Наверняка, светлые глаза. Очень нежная кожа. Слишком чувствительная для человека, желающего попробовать услуги, предоставляемые Акито. И вообще, этот малец в курсе, что Шинономе его раскусил? В правилах на сайте четко написано: «Минимальный возраст двадцать один год». А этому точно нет двадцатки. Может, девятнадцать? Где-то второй крус университета. За глупый обман и непослушание Акито решает его наказать: избить в первый же раз так сильно, чтобы было не повадно снова приходить. И слушая чужие выкрики, он думает, что справляется со своей задачей неплохо. Только вот Оджи красный не только от ударов. Он красный и от смущения тоже. А ещё у него, кажется, стоит. —М-мастер! — захлебываясь в слезах и икая, зовёт Цукаса. Его игнорируют, продолжая ударять. — Жёлтый! Акито приостанавливается, осматривая проделанную работу: завтра на этом теле расцветут синяки, и даже сидеть будет больно. Блондин всхлипывает, икает. Но заветного «красный» не произносит. Чем очень удивляет дома, который уже через пол минуты спрашивает: — Какой цвет? —… Зелёный… — слышит ответ. Усмехается, и вновь заносит руку для удара. К концу этой сессии Цукаса срывает себе голос. Он идёт домой абсолютно счастливый, с легкой пустой головой, чувствуя боль сзади, и предвкушая новые встречи. Если, конечно, его дом согласится подписать контракт. Хотя какой на самом деле шанс, что из всех сабов он выберет подписывать контракт именно с Цукасой? Разве что такой же маленький, как-то, что этот доминирующий мужчина живёт в том же городе, в том же районе, что Цукаса. Как-то, что на следующий день Цукаса, стоя в очереди в кофейне, своим хорошим музыкальным слухом услышит поразительно знакомый голос и, обернувшись, увидит рыжего мужчину с пирсингом и тату, болтающим о чем-то со своим другом. Цукаса задержит внимание только на секунду, но потом сразу отвернется. Акито же этой секунды хватит, чтобы узнать светлые волосы, покусанные губы, чтобы понять: саб, которого он вчера порол, стоит перед ним в ёбанной школьной форме. И этого осознания вся жизнь пролетает перед глазами.