Солнце

Эдвард сидел на песке и ковырял его палкой, понемногу проталкивая ту глубже. Меньше становилась палка, жарче палило солнце, и всё дальше отходило море. Волны, сегодня неспокойные, пытались схватить с собой побольше песка, но только успевали откатиться, как следующая сзади ударяла их, заставляя выронить добычу, и, сама не замечая того, несла ту обратно на сушу. Пены было мало. Жутко хотелось есть. С утра у Эдварда не получилось напроситься помогать пекарю. Не вышло украсть на портовом рынке рыбы, а на городском — фруктов. Потом его отправил куда подальше и пинком под задницу какой-то господин, у которого он даже и не собирался ничего попрошайничать — просто не заметил его и случайно попал под ноги. День, словом, не задался. Солнце пекло уже совсем беспощадно, как будто это было не оно тем самым ласковым светилом, которое взращивало на полях хлеб, рожь и пшеницу. Или это всё-таки был дождь… Эдвард изо всех сил попытался вспомнить, что же им рассказывал священник про связь бога, небес и дождя, но чем дальше он думал, тем больше ему казалось, что на самом деле там были библия, содом и дьявол. А это точно никак не могло быть связано с погодой. Или могло, если еда соблазняет человека на грех сожительства с ведьмой. Эдвард нахмурился. Нет, ведьмы точно ни с кем не жили, только если с сатаной в аду. Но священник мало рассказывал об этом месте, и предпочитал уделять время занятий цитированию какой-то книги про жжение этих самых ведьм, а ещё демонов. Эдварду всегда казалось это странным: если в аду хорошо, то почему бы не рассказать о нём? А если плохо — тем более, чтобы никто туда случайно не ушёл. Можно было бы узнать сразу, где эта страна — на юге ли, севере — и просто всегда двигаться в противоположную сторону от неё. Или ещё лучше: раздать всем карты, где красным отметить её границы. Только не ясно, насколько близко к аду нужно будет идти, чтобы заметить такую маленькую линию. Эдвард закрыл на миг глаза и погладил себя по макушке — на ней можно было жарить яйцо. Он вздохнул и, выковыряв палку из песка, отбросил её подальше, после чего посмотрел вдаль, туда, где на горизонте он мог представить маленькие корабли. Большие, близко — ему не давались, хотя в их городок такие заходили не раз. А живи он недалеко от пристани, быть может, вообще видел бы их каждый день: ему всегда казалось, что корабли приходят с вечера и уплывают утром, до рассвета, ещё раньше, чем лодочники поднимаются и идут к своим лодкам. И пусть сон в его жизни был вторым счастьем, он бы променял его на то, чтобы каждый вечер или утро смотреть на паруса уходящих в море фрегатов. А так-то что? Даже если он встанет задолго до первых лучей, то по тёмным дорожкам и улицам дойдёт к нужному месту только к рассвету. Устанет, может, сильнее, чем отец после работы. А тот всегда говорил, что с ног валится. И куда потом пойдёт? Домой можно будет вернуться как обычно, к приходу родителей, да и что там делать? Крыс, мышей — и тех нет, им делать нечего в пустом доме. Эдвард глубоко вздохнул. Пора было двигаться с места, иначе он тут так и уляжется, уснёт и умрёт. Мать всегда его попрекала бездельем и грозила, что он подохнет один и скоро, а следовать её наказу хотелось ещё меньше чем… Чем вообще всё что угодно другое. Эдвард завозился, потянулся, зажмурил изо всех сил глаза, только чтобы открыть их уже в тени и перед чьими-то ногами. Он так удивился, что забыл зевнуть. Ноги были в ботфортах, хороших таких, прочных, только почему-то верхний край был подогнут, в отличие от тех, что Эдвард видел на ногах у флотских служащих. Вдруг правая стопа перед ним притопнула, и, поглядев на неё несколько долгих секунд, Эдвард поднял-таки глаза вверх. Мужчина, возвышавшийся над ним, смотрел непроницаемо. А затем хмыкнул и улыбнулся: — Чего сидишь тут один? Эдвард похлопал глазами. Мужчина подождал немного, но ответа всё не следовало, и одна бровь на его лице приподнялась. — Ты, это, — он почесал бороду. — Немой что ли? — Нет. — Ну, вот так-то лучше, — мужчина снова хмыкнул, на этот раз как будто удовлетворённо. — Так чего прозябаешь в одиночестве? Или мамка-папка в кусты ушли? Эдвард озадаченно приоткрыл рот, но решил всё же оглядеться кругом: на его памяти кустов у пляжа никогда не было. И действительно, всё выглядело так же, как и утром: небольшой песчаный пляж, постепенно уходящий слева под глыбы камней, а справа зарастающий травой, и больше ничего. Эдвард повернул лицо к мужчине и помотал головой: — Здесь кустов нет. Лес далеко. А родители работают. — Похвально. Что вечером тебе принесут? — спросил мужчина уже даже ласково, но Эдвард только окончательно потерялся. Что ему- — Принесут?.. Море шумело. Эдвард Тэтч думал. Не то, чтобы он отличался особым чувством к мелковозрастным людям. И не то, чтобы вообще страдал милосердием и жалостию к сильным или слабым мира сея. Но мальчишку, видать, потрепало. Перекособочилась жизнь, и не собиралась на этом останавливаться. Вот сейчас ему сколько: семь? — Тебе летов сколько полных? — спросил Тэтч. — Взрослый уже, за десять перевалило, — ответил мальчик быстро. Тэтч усмехнулся: — Маманя так говорит? Мальчик покивал. Ну, вот к пятнадцати, может, и человека не останется. Или останется в том понимании, в каком так называются его родители. Тихий был ребёнок, однако, усидчивый. Молчаливый. Блондин. Так и просится подле него какая-нибудь Дева Мария. Тэтч цокнул языком, покряхтел, хрустнул костями, и порешил, что жизнь, она, конечно, научила его никому никогда не помогать, но надо иногда и неразумно поступать, по велению всякого там своего сердца. — Говори, мальчик, пойдёшь в пираты?

***

Эдвард вдыхал последние отзвуки бури и загадывал желание. На закате, когда солнце уже коснулось горизонта, но ещё не исчезло наполовину, и если незадолго до этого прошёл дождь — а ещё лучше гроза или шторм — то можно было, глядя на жёлтый шар, подумать о том, чего сильнее всего на свете хочешь. Это давно, ещё когда Эдвард не прожил на корабле и полугода, рассказал ему Борода. «Только я сам не пробовал, но люди уверяли, что всегда свершалось задуманное», — и, подумав, добавил ещё: «Чтоб точно сработало ты мне говори, что загадал. Я уж найду», — закончил он и засмеялся, потому что Эдвард тут же набросился с вопросами о том, откуда и от кого смогли узнать о таком волшебстве те, другие. Сейчас Эдварду иногда бывало смущённо, когда он вспоминал себя того: маленького, совсем неокрепшего и настолько неопытного, что почти наивного. Сказать того же о Бороде нельзя было: он редко что-то вспоминал вслух, но если речь заходила, то мог часами рассуждать о событиях и одного года, и пятилетней давности. Солнце мигнуло в последний раз и укатилось, оставив полосу неба розовой, а всё остальное — чёрным. Эдвард развернулся и устремился к капитанской каюте, проносясь мимо матросов и хлопая некоторых с тихим хохотом по бокам. В каюте ждали тишина и мастеривший что-то Тэтч. Он тут же поднял голову, как дверь с шорохом открылась, и улыбнулся, глядя на Эдварда. Теперь уже никто бы не подумал, что тому меньше шестнадцати или даже семнадцати: его мальчик вытянулся, но не в ломкий тростник, а больше походил на гибкую магнолию или молодой миндаль. Тэтч отложил в сторону их с Эдвардом пока ещё модель нагревательной системы и отодвинулся от стола, раскрыв объятия. Руки согрели Эдварда и, прежде чем целоваться, он немного полежал, уткнувшись носом в пахнущую солью бороду. Ночью, когда стонать громко перестало хватать сил и перед тем как потерять последний рассудок, он пил с губ Тэтча слова «я люблю тебя».