Сезон охоты

      Мечущийся из стороны в сторону пушистый хвост привлекает внимание Юджи, он отвлекается от созерцания фильма и поворачивает голову к сенсею, который, несмотря на подвижную конечность, выглядел вполне невозмутимо. Падающий свет с экрана плазмы отражался в стёклах его очков, мягко ложился на спокойное лицо и терялся где-то в волосах, позволяя выхватить все детали, ранее им незамеченные. Изгиб его губ являл полуулыбку, и любой другой решил бы, что у Сатору сегодня благосклонное настроение, но Итадори, видевший уже, кажется, все эмоциональные всплески своего учителя, не ведётся на такую очевидную ложь и осторожно ловит хвост в полете. Шерсть в его ладони невероятно мягкая, ухоженная — Годжо по несколько раз на дню расчесывает её, чтобы не путалась — кончик хвоста нервно дёргается в руке, щекоча, и учитель обращает на него свой взор.       — Что такое, Юджи-кун? — спрашивает он достаточно тихо, чтобы не потревожить Нобару и Мегуми, втянувшихся в сюжет, и снимает очки, откладывая на столик. Юджи бережно перебирает длинный ворс в пальцах и отпускает, наблюдая за суетливыми движениями.       — Ваш хвост, — поясняет, указывая кивком головы в его сторону. — Он слишком подвижный. Вы злитесь на что-то? — это было самое банальное предположение, приправленное долей интереса и, пожалуй, лёгкой обеспокоенностью — учитель не скажет напрямую о проблеме, увильнув от вопроса. И Юджи голову сломает, но докопается до правды, потому что кошачье любопытство движет все-таки больше, чем просмотр полного экшеном фильма.       Сатору улыбается лениво, демонстрируя острые клыки, но уши к голове прижимает — нервничает, значит, нужно быть терпимее и ласковее. Если сейчас начнёт напирать с расспросами, сенсей отмажется неожиданно образовавшимися важными делами и удалится на добрые сутки. Итадори знает, что вернётся, знает, что уставший и ещё более злой, закрытый и пустой. В летний сезон он более меланхоличен и ленив, потому что жару не переносит и спасается под кондиционерами, разваливаясь на диване и проветривая уши под холодными потоками воздуха. Он знает, что позже будет жаловаться на то, как немного замёрз, высовывая лицо в окно, за которым нещадно палит полуденное солнце, помнит и о том, что в такое время его можно даже подбодрить, поднимая унылое настроение ведерком любимого клубничного мороженого. Юджи знает, что хандра пройдёт к началу августа, аккурат перед днем рождения Нобары, учитель снова будет улыбаться, следить за хвостом, почти его не используя — Фушигуро всегда говорил, что это признак грации и утонченности, сводя все к напыщенности и высокомерию.       Юджи так много знает о своём учителе, но знания эти меркнут, когда начинает понимать, что Сатору более хаотичен, чем мог предположить. Сегодня двадцатое августа, а чужое настроение не повысилось ни на йоту. Дело далеко не в летнем обострении.       — Ну что ты, Юджи-кун, я в полном порядке, — уголки тонких губ тянутся в стороны, улыбка кажется безумной, шалой, зрачки тонкие и острые, режут кожу, рвут плоть. Учитель не зол и не расстроен, у него поведенческая девиация на фоне какого-то события или...       — Сенсей, не говорите мне, что снова притащили ту "кошачью мяту", — он и сам начинает изрядно нервничать, ведь помнит как сходил с ума, когда Сатору по дурости своей принёс ему небольшой шарик вкусно пахнущей травы.       Шокированный организм реагировал не так, как должен был — его неожиданно размазало по полу в приступе блаженства, и все инстинкты, направленные на контроль и его удержание, застопорились под давлением пьянящего запаха. Он едва ли может вспомнить окончание того странного вечера, казалось, были чужие руки на загривке и спине — его гладили и шептали о том, какой он хороший и послушный мальчик. Хвост, пойманный в ловушку крепкой хватки, тянули у основания, вызывая боль и головокружение. Было приятно. И все будто бы не с ним. Тактильные и слуховые галлюцинации словно обрели жизнь, а взгляд обезумевших голубых глаз снится до сих пор, как последствия от действия дьявольского наркотика. Наутро на все вопросы сенсей отвечал односложно или вовсе уходил в себя, улыбался только безумно. Почти как сейчас.       — Больше никакой дряни, обещаю, — и вскидывает руки примирительно, играючи помахивая ушами в разные стороны — чужая мелкая моторика сдаёт с потрохами, Итадори выучил все жесты и невербальные посылы. У учителя нездорóво дрожат пальцы и длинные когти, которые раньше прятал, вытягиваются — вся нервная система так и кричит, что нужна помощь, что что-то не так. — Не веришь?       — Вам плохо? — выходит громче положенного, Юджи виновато вжимает голову в плечи и оборачивается, замечая, что друзья уснули, теплыми телами прижимаясь друг к другу, согреться пытаются, переплетая хвосты и ноги — жест доверия, уюта, любви и ласки. Обычно они дожидаются его, зажимая посередине, потому что он любит, когда греет с двух сторон и в уши льётся чужое грудное тарахтение. С ними даже плед не нужен, ведь под щекой всегда чья-то мягкая макушка и вечно щекотящее нос теплое ухо. С сенсеем такое никогда не прокатывало — он не любит тесные места и не переносит жару, а лишний шум раздражает чуткий слух и мешает заснуть. Он всегда спит один и зачастую без одеяла, ведь пушистый хвост и горячая кожа греют лучше печки.       Кажется, что учитель нужен всем, всегда нарасхват и готов пойти навстречу, но это не так. Он одинок и свободолюбив, а ещё он может делать вид, что все хорошо. Как сейчас. Как было до. Как будет и после.       — С чего ты взял? — он одергивает себя, когда хвост начинает яростно лупить по обивке дивана, ещё немного — зарядит им по лицу. — Нет поводов для беспокойства, я просто немного устал.       Его "немного устал" — это литры выпитого молока с медом и съеденных сладостей. Это пустой, почти мертвый взгляд и сухое приветствие. Это приклеенная дурацкая улыбка и ни грамма искренности. Его "немного устал" лечится попытками Юджи в идиотские шутки, просмотром ужастиков под хруст карамельного попкорна и уютной тишиной после в полной темноте, пока кто-нибудь из них не уснёт первым с громким мурчанием. Кошачья натура его учителя удивительная и уникальная, местами дикая, иногда безмятежная и каждый раз разная, но Итадори почти удалось выучить все её стороны. Почти.       Эта сторона сенсея ему не знакома.       — Я, наверное, пойду, — шепчет ласково. — Тебе нужно выспаться перед завтрашним заданием, — тянет гласные сладко, вяжет слова мягко, но вопреки сказанному оскал на его лице полон хищных острых черт, в пляске светотени Юджи видит безумие широких светящихся глаз, натренированное гибкое тело напряжено до предела, словно готовое к броску оно пышет этой безудержной энергией, какой-то сексуальной грацией.       На интуитивном уровне Итадори и сам поддаётся странной игре, не замечая, как собственный хвост начинает движение по кругу — ему всегда сложно давались попытки поймать концентрацию, особенно, когда кто-то настолько эмоциональный вертится рядом. Юджи ловил волну авантюры моментально, вступая в сомнительные игры ведущего, будь то обычная возня на траве или серьезная борьба в спарринге. Сейчас его тянут за собой инстинкты поддаться искушению и броситься в атаку, и, переплетая хвосты, сцепиться с собственным учителем в борьбе за победу. Сатору Годжо никогда не позволял ученикам даже пытаться его увлечь в подобное, держался особняком, но с удовольствием глазел на чужие представления, подначивая продолжать и делая ставки. Однажды даже вечно спокойный Фушигуро вышел из себя, расцарапав руки Итадори до алых полос, а потом хорохорился и отфыркивался, хотя все видели, как тот был доволен собой.       — Сенсей, я могу Вам чем-то помочь? — он не прикасается и говорит тихо, чтобы не провоцировать чужое безумство, ведь рядом с ними все ещё спят его друзья. Юджи думает, что это достаточно весомый аргумент не двигаться с места, пока его не пригласят присоединиться.       — Ох, я так горжусь тобой, Юджи-кун, — щебечет радостно, хищно сверкая яркими радужками с вытянувшимся зрачком. Когтистая рука тянется к мягкой копне розовых волос и с нежностью их перебирает, царапая чувствительный затылок. — Ты всегда был так добр и чуток ко всем. Знаешь, я даже завидую такому уровню эмпатии, — пальцы тянут пряди, приминают и оглаживают в нужном темпе, заставляя уши прижиматься и трястись. — По сравнению с тобой твой учитель — бесчувственный чурбан.       — Вынужден не согласиться, — по шее ползут мурашки, когда острый коготь цепляет край шерстяного уха, натура просит мурчать и ласкаться, податься навстречу и потереться носом о протянутую ладонь, игривый настрой рассеивается, уступая неге. — Вы всегда были лучшим учителем.       — Это так мило, Юджи, спасибо. У тебя слишком огромное и наивное сердце, но это делает тебя ещё лучше, — Итадори улыбается и млеет в чужих руках, упуская из виду опасность, хвост лениво размахивает из стороны в сторону, разбрасывая вокруг розовую шерсть. Взгляд голубых меняется на ярко-лазурный, кайма их кажется живой, плывёт и размывается, делая взгляд странным, почти инопланетным. Юджи ещё нигде не встречал таких красивых глаз. — Ты слишком доверчивый, Юджи, это просто преступление, — он не понимает смысла слов, в голове пустеет, дыхание выравнивается, пуская на волю гортанное мурчание. Учитель перед ним теперь — существо иное, таинственное и неизведанное, говорит словно на иностранном. — Твои друзья тебя ждут, ложись спать, — ладонь, что недавно так трепетно ласкала его, с силой толкает на спину, прижимая к дивану, задерживается на гудящей от сытого тарахтения груди и отпускает.       — Сенсей, прошу, останьтесь, — Итадори ловит руку и сжимает в своих, подушечками пальцев по наитию выискивая пульс, и с шоком замирает — там лупит часто, утраивая удары, там зашкаливает даже по меркам адреналина, кожа горячая до одури, при такой температуре должно плавиться тело, отказывать мозг, с такой горячкой долго не живут. Его учитель болен?       — Юджи, ты действительно ещё слишком молод, чтобы понимать, что значат эти сигналы, — он не строг и не разочарован, наоборот это делает его ученика милым. — Я же говорю — наивный, — он хохочет и встаёт, оставляя вместе с прикосновениями и часть того безумства, засевшего в узких зрачках. — Скажи, ты уже испытывал свой первый гон? — и, не услышав ответа, продолжает. — Нет, не испытывал, — острый взгляд препарирует, изучает и трогает, совсем неласково впивается в карие омуты.       Сатору в душу залезть пытается, с особой яростью раздирая, прокладывая путь к огромному сердцу, выгрызая себе там место побольше, поуютнее. Сатору — паразит, будет делиться, размножаться, вытесняя собой других, эгоистично займёт всю площадь здоровых клеток, чтобы отнять то, чего никогда не было у него самого. Для него Юджи был идеальным сосудом, чистым и непорочным, несмотря на засевшую там грязную тварь. Когда-нибудь он вытеснит и её, ведь в борьбе за выживание побеждает сильнейший.       — Но причём тут... — доходит с опозданием, а когда осознает, замечает лишь мелькнувший в дверном проёме пушистый белый хвост и слышит достаточно громкое:       — Мне нужно идти. Если захочешь узнать об этом побольше, то приходи, как будешь готов, — кажется, это не призыв действовать сейчас, но Итадори, гонимый беспокойным интересом, вскакивает моментально и оборачивается, когда сонный Фушигуро, обнимая Нобару руками, просит закрыть за собой дверь поплотнее, чтобы уберечь их от сквозняка.       Голодная потребность знать все заставляет следовать за учителем, петлять по коридорам, выискивая белоснежный хвост в темноте, кошачья натура воспринимает все происходящее как игру, шаг его становится тише, он мягкой поступью крадется за ним, сам не осознавая, как учащается собственный пульс, как удлиняются когти, топорщатся волосы и шерсть. Слух и обоняние возводятся в абсолют. Он чувствует себя прирожденным охотником, однако какая-то странная мысль зудит в голове, мешает концентрации. Он теряет Сатору на третьем повороте, стопорится, убежденный, что прямо сейчас перехватит его за углом, роняя громкое рычание, но тёмный провал коридора оказывается насмешливо пуст. Годжо словно испарился, но чутье ищет подсказки, любые намёки на чужое присутствие. Юджи понимает, что играет он по чужим правилам, потому приседает и настраивает слух на максимум, но не слышит даже шороха, сбитое задором дыхание выравнивается в такт сердцебиению, он напряженно вглядывается в каждый темный угол в надежде выцепить несостыковки, учуять и напасть, показывая тем самым, что вполне силен. В полной тишине слышны лишь собственные шаги и шорох одежды, и ни единого понятия, где его учитель прячется, а он, несомненно, ведёт с ним игру — чувствует всеми фибрами души. Его учитель, который всегда сторонился подобного рода времяпровождения, сейчас сидит в засаде, выжидая подходящего момента. Итадори шаркает подошвой ботинка по полу и утробно рычит, выпуская на волю с этим звуком все свое довольство и радость — с ним играют!       — Сенсей? — острые когти царапают древесину с громким скрежетом, ему кажется, что, подхватываемый авантюрой, он способен переборщить, потому что игра эта больше тянет на сезон охоты. В такие периоды его жертвам достаётся самая болезненная и самая долгая смерть — он рвёт проклятия в клочья, словно слетая с катушек, до тех пор, пока их агония не прекратится. Учитель называл его маленьким монстром, но никогда отвращения не выказывал, в тайне восхищенный этим напором и безумием. В конце концов все шаманы чокнутые. — Советую прекратить прятаться, потому что в противном случае я могу разыграться, — не то чтобы это угроза, просто ему интересно, подаст ли он знак, выдаст ли себя неосторожным звуком, давая прямую наводку о его местоположени.       И не ошибается — из глубины тьмы доносится треск древесины и хищное шипение, а потом вдалеке мелькают два голубых светлячка, тут же исчезая. И ноги уже несут его туда, Юджи не замечает даже, как тихая поступь сменилась на бег, он пальцами чувствует на древесине царапины, следует по ним, ориентируется на обостренный слух, чтобы услышать любой отклик на погоню. Нюх улавливает спертый запах мускуса, по молекулам разбирает на составляющие и собирает в новую для себя картину. Кажется, так пахнет горячая кровь, влажная кожа и мокрый мех. Их игра пахнет как самое настоящее безумие, как дикая резня, как борьба за выживание, как страстный секс и его сытое окончание. Ему становится жарко и он скидывает с себя надоевшую толстовку, мокрая футболка приятно холодит разгоряченную кожу, липнет к спине, её он сдирает следом, отбрасывая в сторону за ненадобностью и остаётся голым по пояс, прикрывая в блаженстве глаза.       — Юджи, — слышит он собственное имя хриплым сорванным голосом и устремляет взгляд перед собой, со страхом замирая на месте — перед ним величественно возвышалось чудовище, когтистое и злое.       Чужие пальцы едва ли напоминали человеческие, теперь приобретая форму лезвий, он прикидывает в уме, как быстро его распилят на куски, и содрогается в приступе боли. Голубые глаза налились алым, а зрачки, казалось, вытянулись в нить, почти исчезли. Хвост Сатору бился в судорогах, изламывался под какими-то невероятными углами, поза являла собой подготовку к смертоносному броску. Один неверный шаг или звук — его обглодают до костей, и даже неугомонный Сукуна в голове подозрительно притих, Юджи чувствует его благоговейный ужас и мысленно остаётся солидарным. Только мысленно, потому что снаружи он не больше чем дрожащая тварь перед этим концентрированным сгустком зла. Игра превращается в настоящую охоту, и охотятся тут только на него. Итадори знал о гоне только теоретически, из рассказов того же Фушигуро, и это далеко от того, что предстаёт перед ним сейчас. Совершенно два разных состояния. Это не гон, думает, судорожно сглатывая — это самое настоящее сумасшествие, характеристик которому дать не сможет по одной простой причине — его мозг отказывается воспринимать это, как что-то нормальное или близкое к знакомому. Гон не опасен смертельно, в гон никто не хочет сожрать или изодрать в клочья, в гон принято сбрасывать напряжение, накопившееся в крови в результате выброса высокого уровня серотонина и окситоцина, это инстинктивное желание спариться с парой. В Годжо же кипит чистейшая ярость, в нем нет ни намёка на заинтересованность в сексе, он один сплошной комок нервов и злобы. И он не уверен, что вообще сможет выйти сухим из воды, уговорив учителя отпустить, потому что уйти сам он вряд ли сможет, а сбежать для него будет равносильно самоубийству. Его могут именно отпустить и никак иначе. Он опускает глаза моментально, понимая, как будет восприниматься прямой взгляд, а вызов ему он бросать не готов, и, похоже, не сможет никогда. Сатору перед ним и Сатору двадцать минут назад — два разных человека, и Юджи не совсем понимает, когда успели произойти столь кардинальные изменения. В период их игры? В таком случае Итадори допустил ошибку, последовав за ним именно сейчас и воспринимая чужие слова намёком на продолжение. Тут о продолжении и речи идти не может, когда видит, как тяжело и громко дышит сенсей, как вязкая слюна капает с острейших удлинившихся клыков, как скребут когти по скрипящему дереву, изламываясь в щепки под напором. Нужно немедленно уходить, но ноги прирастают к полу мгновенно, а колени грозят подвести, роняя на неровные доски ослабевшее от страха тело.       — Юджи-и-и, — его имя тягуче сползает с языка, дрожит рычанием, он распознает его не сразу, затяжные ноты завывания бросают в пот и неконтролируемую дрожь. — Юд-джи-и, — он громко клацает зубами, и делает свой первый шаг навстречу, вытягивая руку вперёд. Вены под кожей вздулись и посинели, он буквально видит, как пульсирует в них горячая кипящая кровь, и не может даже податься назад, когда когти скребут по бледной щеке, царапая и доставляя дискомфорт. — Ты меня боишься? — речь становится внятнее лишь на мгновение, тут же заменяясь шипением.       — Сенсей, Вам нужна помощь, — Итадори шепчет, потому что голосовые связки отказываются работать нормально в такой опасный момент, он прижимает уши к голове и молится, чтобы его слова не звучали как прямая угроза. — Я могу позвать Иери-сан, думаю, она Вам поможет, — Сатору склоняется над ним, замирает рядом, и он чувствует на шее чужое дыхание, бесполезно дергая левым ухом от нервозности.       — Она не поможет, потому что... — замолкает, словно зависая в прострации, его поведение напоминает разлаженную структуру, сломанный механизм — слова не коррелируются с действиями, в его голове полетела вся система, она сбоит и выдаёт ошибку за ошибкой. Он понимает, что даже в сезон охоты не столь чудовищен. Учитель всегда казался ему островом здравомыслия и полного контроля над любой ситуацией. Как же он ошибся. — Не бойся, Юджи, я не наврежу, — Годжо неожиданно подаётся навстречу и лижет шершавым мокрым языком его щеку, словно пытается ухаживать, вызывая лёгкий шок и недоумение. А потом облизывается сыто и совершенно довольно, смакуя вкус солёной кожи. — Твой запах... он полон страха и недоверия, разве я так ужасен? — он словно удивлён, разглядывает собственные руки, пробегаясь глазами по когтям и венам, и, не найдя в них ничего странного, мажет костяшками пальцев по холодному виску, смахивая прядь прилипших от пота волос. Он нежен и осторожен несмотря на всю свою чудовищность. — Ты шёл за мной из любопытства, так позволь мне показать, каков мой гон.       — Сенсей, — Юджи не знает на самом деле, что должен говорить и можно ли вообще, потому все еще остерегается напороться на агрессию, но, похоже, его учитель позволяет ему эту вольность, разглядывая ядовитыми глазами его лицо.       — Что, Юджи? — его сумасшедшая улыбка, клыкастая пасть которой может перегрызть ему глотку в считанные секунды, граничит со злобным оскалом дикого зверя. С такой улыбкой обычно рубят на части несчастных бедолаг, которым не повезло попасться в лапы монстра. Он видел такие улыбки только в самых страшных хоррорах, сочувствуя жертвам. Юджи не может сейчас себе сочувствовать, ведь такая эмоция стерлась под давлением ужаса.       — Вам нужна помощь, — повторяет он увереннее, но с места предусмотрительно не двигается и нервно облизывает сухие губы, по горлу словно наждачкой прошлись, оно першит и сохнет.       — Ты думаешь, я не справляюсь? — этот вопрос будит в нем волнение, не сболтнул ли он лишнего? Не воспримут ли его в штыки? Он готов забрать свои слова назад, извиниться, пока есть ещё шанс вытащить свою целую тушку из передряги, но внезапное мурчание загоняет в тупик и дезориентирует. Итадори чувствует себя мышью в чужих лапах, с ним играются, пока хищник не голоден, но, как только надоест, прикончат. — Это так мило с твоей стороны, Юджи. Твоя забота о своём сенсее заставляет его чувствовать себя любимым и нужным, — он переключается на третье лицо, совершенно теряя нить повествования, трется щекой о макушку и тянется руками для крепких объятий. С виду безобидный и мягкий на деле все ещё безумен и хаотичен. Это безусловно напрягает. — Не будь таким тихим, поговори со мной, ну же, — в его заискивающем взгляде читается немой приказ делать так, как он хочет, в движениях и позе видна легкая зажатость, словно ему приходится прилагать усилия над чем-то, что выше него — над инстинктами. Инстинкты Итадори же вопят об опасности и тревоге, просят бежать или сдаться, чтобы побыстрее с ним расправились и он не мучился. — Ты хотел мне помочь, так помоги мне, Юджи.       — Как? — выдавливать слова приходится через силу, чтобы заболтать, задобрить, успокоить, да все что угодно, лишь бы не чувствовать себя так погано под прицелом алых радужек. Итадори понятия не имеет, как сенсей проводит свой гон, в одиночестве или с кем-то, вопрос лишь в том, кто по-настоящему захочет быть с ним, пока он в таком состоянии. Он банально не сталкивался с такой страшной силой, потому судорожно перебирает любые варианты развития дальнейших событий: от тех, где ему сворачивают шею, до тех, где ему удаётся помочь либо позорно сбежать, трусливо поджав хвост. И ни один ему не нравится, ведь целью выбрали именно его.       Думать долго не дают, одним мощным толчком пригвождая к стене и выбивая воздух из лёгких, у него начинает кружиться голова и тошнит от страха. Убьют? Уже сейчас? Неужели инстинкты Сатору превозмогают здравый смысл и человечность? Неужели он действительно может себе это позволить? Юджи не задумывался никогда, как Годжо ведёт себя в бою, имеется ли в нем все то же безумство и безрассудство или он такой только в период гона? Он осознает, что вообще не знает, кто такой Сатору Годжо на самом деле, потому что обычно тот не даёт ни намёков ни подсказок. Наверное, это было его упущение.       — Я голоден, Юд-д-жи, — рычит и жадно втягивает носом запах страха, вмешанного в потовые железы, Итадори слышит прищелкивания чужого языка, слышит стук челюсти и скрип зубов, когда к нему приближаются особенно близко. Должно быть, его учителю сейчас гораздо хуже с этим справиться, думает отрешенно, нервно размахивая хвостом в разные стороны. — Мой гон... — на мгновение его лицо разглаживается, мимические морщинки исчезают, словно он пришёл в себя, но, как только Юджи позволяет себе крупно дрогнуть, резко напрягается и шипит в лицо, прижимая уши к голове. — Понимаешь, он слишком... Сёко говорит, что у меня тяжёлая форма гона, скорее более первобытная, нежели у других, — он видит, чувствует, что учителю приходится прилагать немалые усилия, чтобы нормально излагать свои мысли и связно думать. Он действительно не хочет его уничтожить, понимает ошарашенно и неожиданно для себя расслабляется в крепкой хватке рук. Острые когти впиваются ему в спину неосознанно, причиняют дискомфорт, но не делают больше ничего. — Сидя с вами на диване... с тобой, Юджи, — его голос понижается на несколько октав, почти отдает морозом, тем замогильным холодом, от которого всегда шли мурашки, когда перед ним представал Король проклятий, но то сейчас кажется шуткой на фоне реальной мощи. Его сенсей очень необычный во всех аспектах, как оказалось, это бодрит похлеще чашки кофе по утрам, отрезвляет лучше хлесткой пощёчины, будоражит сознание круче тех постыдных фильмов, которые смотрел в перерывах между тренировками проклятой энергии, гоняя рукой вверх-вниз.       Вверх-вниз.       Вверх.       — Я хотел тебя уничтожить, Юд-д-жи, — имя сыпется жемчугом, отскакивает от пола с громким треском. Вверх-вниз. — Я хочу тебя... — Сатору прерывается, сглатывая слюну, и лижет мочку мягкого уха. Древесина над его головой жалобно скрипит, на волосы сыпятся щепки и пыль, но он не в силах их стряхнуть, завороженный бурой дымкой похоти в чужих глазах.       Вниз.       — Что?       — Мне хочется разодрать тебя, — гортанное щёлкание сменяется рычанием, а затем смиренным урчанием, будто Годжо-сенсей сам еще не определился с эмоцией. — Распотрошить и сожрать, — подобные слова пугают только ту часть сознания, где селятся инстинкты, что всем естеством противятся такой участи. Ему не хочется быть обглоданным до костей, но привлекает мысль совсем иная, та, что отвечает за грязные желания. Юджи хочется помочь ослабить силу гона, дать волю воображению. — Но я не...       — Годжо-сенсей, — Сатору отвлекается и клонит голову к плечу, его кошачьи повадки заставляют его замереть и прислушаться к шороху собственного имени, зрачки расширяются до предела, вытесняя собой радужку, алое кольцо светится в темноте, переливается в голубой и обратно. И в этот момент он спокойно принимает идею быть чужой подстилкой, если это действительно поможет обрести ясность ума и здравость рассудка. — Годжо-сенсей, — шепчет ласково, привлекая внимание. На его слова откликаются, припадая горячей щекой к руке, Юджи мягко оглаживает острую линию челюсти и остаётся в немом восторге — приручить чудовище под силу только ему. — Пойдём в кровать, Годжо-сенсей, — белый хвост все ещё яростно лупит по сторонам, но в целом он более спокоен, послушно плетется следом, пока его ведут вдоль длинных коридоров прямо в комнату Итадори.       — Юджи, — Сатору пытается что-то сказать, но то не требуется, потому что Юджи знает. Он чувствует нутром невербальные посылы, видит их в широких глазах, читает в движениях.       — Все хорошо, сенсей, я никуда не уйду и буду с Вами до тех пор, пока Вам не станет лучше, — он не думает над тем, что будет потом, когда гон закончится, но точно знает, что всегда придёт на помощь, если она потребуется вновь. А еще он знает, что они никогда об этом не заговорят. Возможно, они навечно останутся молчаливыми соучастниками, так и не раскрывшими все свои мотивы друг другу.       Они проникают в комнату бесшумно, мягко ступая по холодному полу, Сатору крепко сжимает его ладонь и застревает около двери, словно не знает, что делать дальше, и Юджи вновь ведёт его за собой к кровати, скидывая по пути надоевшую обувь.       — Вам стоит раздеться, некомфортно вот так находиться в одежде, — на его слова не реагируют, Годжо продолжает стоять рядом с ним и немигаючи глазеть в ответ. Он напряжен и открыт для атаки, но Итадори не станет этого делать, зная, что это повлечёт за собой огромные последствия. — Идите сюда, — он протягивает руки для объятий и сам тянет его на себя, заставляя сесть возле. Оцепенение тела напрягает, мешает снять чужую футболку и уложить на простыни, он со вздохом отстраняется и пытливо вглядывается в напряженное лицо, чтобы найти там ответы. — Что такое?       С сенсеем всегда было сложно, другие не могли с ним долго общаться, не выйдя на конфликт, обычно он более говорлив в присутствии Сёко-сан или него самого, но сейчас обстоятельства другие, сейчас его учитель подвержен инстинктам сильнее, потому он старается быть терпеливее и тактичнее, чтобы не спугнуть бог знает от чего.       — Юджи, — он шипит и размахивает хвостом, оставляя на подушке белую шерсть, похоже из-за стресса она стала лезть чаще. Покрывало под его когтями трещит и рвется и Итадори ненароком представляет себе, как рвётся плоть какого-то бедолаги под этим напором, как хлещет в стороны чужая кровь и из бледного тела уходит жизнь. Сатору не может проводить свой гон с кем-то, иначе это обернётся чьей-то смертью, и мысль о том, что он единственный, кто может помочь, тешит эго, мягко чешет его лоснящиеся бока. Приятно быть единственным. — Юджи, — Годжо совсем утратил способность нормально разговаривать, используя только его имя в качестве ориентира, он хватает его за запястье и тянет под себя, сгребая в охапку разомлевшее тело. Изорванные простыни сминаются под его спиной, неприятно вонзаются в лопатки, но Итадори не жалуется, чувствуя шершавый язык на своей шее. — Юджи.       — Сними футболку, Сатору, ну же, — переход на неформальный такой же незаметный, как и дрожь крепких бёдер, которую он почувствовал только тогда, когда к нему плотно прижались. Первое, что он понимает, это то, как реагирует учитель на собственное имя из его уст. Второе — как рельефно его тело под растянутой одеждой и как красиво перекатываются мышцы под тонким слоем мраморной кожи. Сатору слишком хорошо сложен, то ли тренировки и бесконечные бои дают свои плоды, то ли это хищное передалось от предков. Сам он в свои восемнадцать обзавёлся только грацией и маневренностью для атаки и защиты, вязь его мышц не такая структурированная и плотная, и эти различия между ними будят первобытное восхищение и бесконечный трепет. Его кошачья натура всегда искала сильного потенциального партнёра, но не для создания семьи, ведь он, очевидно парень, а для защиты и создания уюта в их общем доме. Учитель идеально подходит по всем параметрам, он смог бы оберегать их территорию, он прекрасный лидер и прирождённый охотник. А еще он несомненно красивый и знает об этом.       — Юджи, — Годжо подминает вокруг них раскуроченное одеяло, нервно дергая ушами, и шумно дышит, раскрывая рот с высунутым языком. Он пачкается слюной, до подбородка и Итадори бережно стирает её собственными пальцами, потом слизывает все это языком, губами касаясь скулы и слегка кусаясь. В ход идут клыки, царапают кожу до алых борозд, Юджи выгибается на постели и изворачивается под ним, прижимаясь голой спиной к груди, где лупит сердце. Рык раздается откуда-то сверху, оседает на коже вибрацией, метит территорию, он готов взвыть, когда чувствует задницей бедра, притирается на пробу, выставляя хвост в сторону и прижимая уши к голове. Грудное тарахтение появляется внезапно, нарастает в горле и со свистом выходит наружу. Приятное оцепенение во всем теле заставляет замереть, пока Сатору нависает над ним и цепляется зубами за загривок, прокусывая клыками.       — Сатор-р-у, — мурчит, полный щемящей нежности, изгибаясь в крепких руках, звенит пряжка ремня, вокруг застывает время, крошится и сыпется им под ноги. У него темнеет в глазах на мгновение, спирает дыхание, он чувствует задницей член и не может не податься навстречу, чтобы притереться, повторить толчки, выпячиваясь и подставляясь. Собственная одежда мешает, Юджи силится содрать штаны к чертям, пока Годжо пребывает в лёгком отупении от желания, и, только после того, как кожа начинает ощущать кожу, судорожно вздыхает, хвостом задевая подрагивающий живот.       В его постели пахнет теплом, комфортом и спутанной шерстью, теперь она пахнет ещё и Сатору, что замер над ним в ожидании приглашения, и Юджи приглашает, призывно вытягиваясь на простынях и подминая те под себя, чтобы было удобнее. С первым слитным толчком выходят его урчание и громкий скулеж вперемешку с рычанием Годжо. Они, кажется, сплетаются хвостами и конечностями, он не уверен, потому что сконцентрирован на ощущениях внутри себя с восторгом принимая все пошлые шлепки. Он царапает чужую руку, крепко хватаясь за запястье, и отстраненно думает, как приятен тот факт, что не может обхватить его целиком. Все эти мелкие различия и зацепки находят отклик в глубинах его сознания и с новым толчком он открывает в себе милую агрессию, инстинкты ликуют и просят быть послушнее, они просят Сатору укусить и пометить как своего.       — Сатору, — хрипит на вдохе, проезжаясь голой грудью по постели, его хвост дрожит и мечется, бьёт по бокам, ласкает шерстью мокрую кожу. Он стонет, задыхаясь и просит только одного: быть помеченным и привязанным, пусть это и не имеет смысла никакого. — Пож-жалуйста, кусай.       — Юджи, — сытый и довольный голос пускает мурашки по телу, а потом его хватают за хвост столь сильно, что искры сыпятся из глаз и Итадори вопит на одной ноте, раздирая когтями предплечья. Это очень больно, но член, проезжающийся по простате, компенсирует и подводит к новой неизведанной грани животного секса. Его почти изламывают, наматывая на руку и вынуждая глотать собственные слюни, чтобы не захлебнуться. Партнёры Юджи были нежны и обходительны с ним, делали только то, что он хотел, они ухаживали и ласкали, однако это в сравнение не идёт с тем, что происходит здесь и сейчас. У Годжо Сатору нет тормозов, он поглощен одним моментом, стремится получить все и сразу, лелея внутренние желания, потому рвёт и кусает, и он совсем не против, если это поможет им достичь предела. Юджи заводит руку назад и нащупывает мягкие волосы, сгребая их в кулак, не мстит, а позволяет себе отдаваться на все сто процентов.       Между ними искрит и что-то зарождается, это не связь в простом её понимании, но близкое по духу, нормальной связи между ними быть не может, однако это неизвестное и первобытное цепляется за душу крепко. Он скулит, слизывая слезы с губ, и подаётся назад, прилипая к груди.       — Юджи.       — Что? — замолчать не даёт любопытство, потому что Сатору хочет что-то сказать. Он всегда говорил с ним: дарил мелкие побрякушки, угощал сладостями, улыбался одной из своих плутовских улыбок. Он говорил так, чтобы только Итадори понимал, говорил, но никогда не был откровенен. И сейчас они замирают, переплетая конечности, Юджи думает, что это их шанс выйти на новый уровень.       — Пара, — Годжо говорит вяло, но вкладывает в одно единственное слово больше смысла, чем обычно. Вот сейчас он более откровенен, чем за все время их общения, и это заставляет его чувствовать себя любимым. — Ты. Пара. Моя. — и, словно этого недостаточно, тычет когтем сначала на него, а затем на себя, чтобы точно заявить о своих намерениях.       — И что же побудило тебя сказать это?       — Так было всегда, — он неловко пожимает плечами и грубо переворачивает его на спину. Юджи хохочет, но позволяет ему собой помыкать, расслабленно разваливаясь на кровати. — Хочешь? — это немногословие, как оказалось, выгоднее болтливости, Итадори улыбается довольно, царапая щеку изнутри клыками, чтобы не рассмеяться, и льнет губами к чужим, собирая влагу языком.       — Хочу.       — Правда?       — Думаешь, был бы я сейчас здесь с тобой, если бы не хотел? — и все же не сдерживается и смеется в голос, когда видит довольный отблеск в расширенных зрачках. — Ты мне нравишься, Сатору. Думаю, я ещё успею поработать над твоими откровениями чуть позже, пока ты под действием инстинктов. А пока давай продолжим, — улыбается льстиво, обнимая больным хвостом его руку.