Благородство и упрямство: семь букв по горизонтали

— Почему? — Очевидно, потому что это твоё имя. Ветинари буднично занимался документацией. Ваймс кружил вокруг, притаптывал от недовольства и глубоко сожалел о том, что себя ему занять нечем. А когда тело бездействует, на арену выходит Мозг и его неподражаемая труппа: Что, Где, Когда, Как, Зачем и Почему. — Н-да, и на том спасибо, — буркнул Ваймс — Поставь меня в известность, если вдруг переменишь своё решение. — И всё? — А что ещё тебе нужно? — поинтересовался Хэвлок. Его излюбленная манера отвечать вопросом на вопрос всегда порядком выводила из себя. Сэм склонился над столом патриция. — У тебя ничего не бывает просто так, — резонно заметил Ваймс. — Может не стоит искать подвох во всём? Сегодня — собственное имя, а завтра ты усомнишься в самом себе. Ваймс нервно усмехнулся: — Ха! — Что «ха»? Поведай, я тоже непрочь посмеяться, — флегматично отозвался Ветинари. — И это говоришь мне ты? Ты, который незаметно склоняет людей к нужным мыслям, будто те сами додумались? Да вся твоя карьера строится на человеческих сомнениях! — Ха, — уголки губ патриция едва заметно приподнялись. Но ответа на животрепещущий вопрос так и не прозвучало. — Ну? — напомнил Ваймс. Ветинари вскинул брови. — Как чудно: «ну» есть, а поводьев нет, — съязвил он. Сэм цыкнул. — Скажи, почему «Сэмюэль» и не иначе? Мы уже давно… Не на том уровне, когда официальные обращения уместны. — Но ведь я обращаюсь к тебе и «Ваймс», и «сэр Сэмюэль», и «Его Светлость, герцог Анкский, команд-… — но его перебили. — Закончишь и получишь в зубы. Ветинари игриво покачал головой. — Боги-боги. А тебе известно, что допрос от пытки отличает лишь объём причиняемой боли? — А это какая-то государственная тайна? — огрызнулся Ваймс. — Хэвлок, не валяй дурака, я просто хочу понять. — И что же ты хочешь понять? — Тебя. Ветинари сдержанно усмехнулся. — А почему ты зовёшь меня «Хэвлок» наедине? Не могу упрекнуть тебя в отсутствии воображения, но… — Ах, значит ты хочешь так, — Ваймс возмущённо фыркнул, как упахавшийся конь, и ущипнул себя за переносицу. — Ладно, но тогда ты будешь обязан ответить, когда я закончу. Я зову тебя «Хэвлок» потому что… тебя так никто не называет. Хэвлок хохотнул. — Могу заверить тебя, что ты ошибаешься. — Я про другое, — нахмурился Ваймс. — «Хэвлок» будто… глубже. Интимнее или вроде того. Тебя словно бы два. — Ох, если бы. Временами я и впрямь был бы непрочь раздвоиться, — снисходительно мурлыкал Ветинари себе под нос. Но Ваймс не сдавался. — Если снять с тебя «Ветинари»… — Какой ужас. — То под ним окажется «Хэвлок». Настоящий Хэвлок, с которым мы остаёмся вдвоём. Я зову тебя Хэвлоком больше… для тебя, чем для себя. Чтобы ты понял, что я вижу разницу. Вижу, как ты меняешься со мной. Чтобы ты осознал, что мне нравится эта степень твоей… открытости. Никто бы никогда не поверил, что командора городской Стражи можно смутить. И большинство точно сошлось бы во мнении, что такой пустяк, как разговор по душам, ввергнуть в смешанные чувства командора Сэмюэля Ваймса не может. Но шея Сэма на этих словах зарумянилась, выдавая его с потрохами. После такой трогательной истины Ветинари против воли умилился и немного оттаял. — Мне правда приятно твоё откровение. И я тронут. До глубины души, — он ласково погладил ладонь Ваймса с тёплой улыбкой, как бы в подтверждение. — Спасибо. Ваймс тоже просветлел. Но уж после такого-то пора бы и расколоться. Так ведь? — И? — не унимался Сэм. — М? Ах, да, — Ветинари отложил перо. Выдержал паузу и… — Мне просто нравится, как звучит «Сэмюэль». Ваймс с рыком досады оттолкнулся от стола. Невозможно! Как же бесит! Сколько лет прошло, а он всё ещё ведётся! Ветинари тихо рассмеялся. Ему и впрямь нравилось, как звучит «Сэмюэль». Однажды в ванной, стоя перед зеркалом, он прикоснулся к губам и понял, что это слово звучит, как долгожданная встреча. Смаковать это имя при каждом визите командора стало для него достойной заменой хобби. Наедине с собой он часто повторял его, пытался распробовать, как он всегда делал с новыми изречениями, и по итогу счёл его необыкновенным. Позже ему открылись новые истины. Он узнал, что это имя звучит, как трепетный поцелуй между лопаток ранним утром, в согретой любовью постели. Это слово было, как стакан холодный воды для задушенного ядом. Оно шуршало и жгло, как Клатчианские пески. Оно рычало и холодило, как Убервальдские ледяные водопады. От этого имени пахло сиренью. Это слово на вкус бывало разным: бывало горьким, как табак, или терпким, как кофе; бывало пьянящим, хмельным, а бывало с привкусом металла. Хэвлок узнал, что это имя ласково, как тепло от широкой ладони, которая мирно покоится внизу твоего живота. Это слово тянуло за волосы и ластилось к шраму на бедре. Это слово было воплощённым благородством и упрямством. И как не могут быть сокращены, урезаны Благородство и Упрямство, так не может быть укорочен и «Сэмюэль». О, как он жалел, что ему не довелось побеседовать с миссис Ваймс. То была воистину великая женщина, если она смогла в одиночку воспитать Сэмюэля Ваймса. Вот уж впрямь, что за человек? Сэм почти о ней не рассказывал. Но о чём-то ведь она догадывалась. Что-то подсказывало ей материнское сердце. О чём же она думала, когда нарекла сына «Сэмюэлем»? Знала ли, что у древних народов это имя означало «прославленный Богом»? Да, Хэвлок многое бы дал за пять минут беседы с миссис Ваймс. Верно говорят: все могущественные мужчины в свою пору цеплялись за юбки могущественных женщин. Он и сам тому подтверждение. «Прославленный Богом»…Пожалуй, он бы внёс пару правок. Сэмюэль — человек, чьё имя славит само себя. Человек воли, а не веры. Человек, чей нрав гнёт железо и дробит камни. Разрушительный и нежный. И всё это умещается в семи буквах. Конечно, Хэвлоку лучше всякого волшебника было известно, что слова имеют силу. Но силу слова «Сэмюэль» нельзя измерить никакими приборами. Эта сила не поддаётся никаким вычислениям. И эта сила целует ему руки на прощание, прижимает голову к крепкой груди и даёт уснуть под мерное биение горячего сердца. Даже когда он сокращал «Сэмюэль» до «Сэм», он делал это лишь от нехватки дыхания, потому что эта сила выбивала воздух из лёгких. И самым счастливым днём в его жизни стал тот, в который к «Сэмюэль» впереди пристроилось «мой». Теперь «мой Сэмюэль» стискивал плечи в объятиях после долгой разлуки. Теперь «мой Сэмюэль» кипятил чайник, а потом провожал закат, сидя рядом. Теперь «мой Сэмюэль» был тем единственным, кому в грозу позволялось быть в патрицианских покоях. Потому что только «моему Сэмюэлю» позволено видеть мою слабость. Потому что именно «мой Сэмюэль» приносил таз горячего отвара и обезболивающее и именно «мой Сэмюэль», старательно супя брови, безмолвно растирал маслами старую рану, мягко сжимал, оглаживал и массировал. И лечила не столько микстура, сколько мысль, что именно «мой Сэмюэль» разделяет со мной мою боль. Но да. Ему просто нравилось, как звучит «Сэмюэль».