Дети и птицы должны держаться вместе

Джена поправляет куртку. Она ее любит, эту куртку, она такая мягонькая, и шершавая, и пушистая, и то, что в ней сочетается несколько тканей и фактур, и то, как она пахнет. Чудесная куртка. Но как почти все, купленное в сэконд-хэнде — или подаренное тетей Ирмой — оно сидит не идеально. Эта куртка ей чуть великовата. Ну и что, зато в ней уютнее. Особенно в сочетании с длиннющим шарфом, который ей подарила Норда на прошлой неделе. Норда сказала, что он желтый. Она почти не видит цвета. Как и людей, собственно. Она видит расплывчатые пятна, силуэты. Норда, например, довольно крупная. И у нее густой голос. Но ей кажется, что она немного различает цвета. И желтый шарф оттенка солнца. Примерно. Наверное. В сквере пахнет мокрыми листьями, она любит осень. Осенью сквер резко становится оживленнее. Больше студенток, больше денег. Они жалеют ее. Она не очень любит, когда ее жалеют. Но все же это тепло. Со многими она уже знакома, узнает по шагам и голосу. Спрашивает, как экзамены. Она тоже могла бы учиться. Но не сложилось. Сегодня она играет новую мелодию — из Пиратов Карибского Моря, и это как премьера. Новый день — новая радость. Рядом с ней на ветках липы пристроены ее подвески — из веток, бусин, пуговиц, вязаных цветков, птиц и колокольчиков. Их можно повешать на стену или люстру. Сегодня вот уже две продала. На хлеб и сосиски хватит, значит. Пенсия все-таки маловата. Замершие неподалеку шаги она не узнает. Она снова играет «Пиратов» и слышит звон монеток к шапке у ее ног. — Ты классно играешь, — мягкий и свежий голос, как будто мята — она любит сравнивать голоса и вкусы. — Спасибо. У меня вот еще подвески есть, — она показывает рукой направо. — Да, я вижу, красивые. Я куплю одну. Для мамы. — Выбирай. Ты учишься в Университете? — Да. Поступала в ближайший, мне нельзя уезжать далеко от мамы. — Почему? (в голосе собеседницы скрытая грусть, уж она-то умеет ее различать) — Мама прикована к постели, так что я немного тоже. — Понятно, — Джена думает, что они обе немного в одной лодке, той, где они прикованы, привязаны к своему (или чужому) дурацкому телу, зависят от его беспомощности, хотя ей грех жаловаться, конечно. — Ты тут давно? — Ну, уже года четыре, наверное. С тринадцати. — Ого, ничего себе! Мы ровесницы. Но вообще-то я имела в виду сегодня. — А, сегодня! Три с половиной часа, — время она чувствует даже слишком хорошо, каждую секунду. Ей не нужны часы. — Замерзла? Я вот с Универа иду, и то уже как-то не очень. — Нет. Я привычная. И одета тепло. — Хочешь суп? — У тебя есть с собой суп? — определенно этот разговор сегодня идет странно. Нет, ее, конечно, иногда пытаются опекать, и обычно ее это раздражает, но сейчас — нет. — Нет, с собой нет. Но я хотела тебя пригласить, я тут недалеко живу. Вдруг ты не против супа. Я вечно варю больше, чем надо на нас двоих. Мама говорит, что вкусно. У Джены вдруг первый раз за разговор возникает мысль, что девушка напротив не пытается ее опекать, а сама нуждается в опеке. — Как тебя зовут? — Ой да, точно, я же не представилась. Кэрол. Голосом Кэрол похожа на птицу. Птицу, которой нельзя летать. — Так что насчет супа? — Я не против. Но обещай взять взамен одну подвеску для своей мамы. — Блин, я не хотела лишать тебя заработка. — Не страшно. Мне нравится их делать. Пусть она сама выберет, если захочет. Джена начинает аккуратно снимать подвески. — Тебе помочь? — Не надо. Я складываю все в определенном порядке. Она упаковывает все, включая флейту, и встает рядом: — Веди. — Хочешь взять меня за руку? — Я вообще-то немного вижу. Так что твой силуэт могу разглядеть. Но тогда мне проще идти чуть позади. Так что почему нет. На кого ты учишься? Они шли через сквер, держась за руки (у нее такая мягкая и немного влажная ладошка) и переговаривались — о том, что Кэрол нравится английская литература и петь, а Джене — играть на флейте и Толкиен. Дом был правда недалеко. Двухэтажный, старенький, но уютный. Но в квартире чувствовался затхлый запах болезни. — Кто с тобой, доча? — у матери Кэрол оказался еще бодрый голос. Но Джена видела, как болезнь тянет из нее соки. Она не видела людей, но довольно хорошо видела то, что не увидишь глазами. — Мама, это Джена. Она красиво играет на флейте. Я пригласила ее на суп. Джена, это моя мама, Оливия. — Вот и славно, а то что нам с этой кастрюлей делать, не успеваем съесть, — в ее голосе чувствовалась нежность к дочке, в еще — боль. Джена всегда чувствовала себя неловко в чужих квартирах, потому что чтобы разглядеть их, ей надо было их трогать. А это не принято. Но тут почему-то ей было легко — она прошлась по всей квартире, осторожно трогая стоящие вещи: вот фарфор, вот мягкое кресло, вот растения. Кэрол не стала комментировать и это было приятно. Она быстро подогрела суп, и кажется ей самой было немного неловко. — Очень вкусный суп, правда. Я такой не умею готовить. — Это ничего сложного, — Кэрол осекалась, кажется, предположив, что сложность связана с ее зрением. Это было только частично правдой, но она не будет сейчас этого объяснять, — приходи почаще, буду рада кормить тебя супом. Поев, Джена позволила забрать у себя тарелку, чтобы помыть, тарелка звенит на фоне воды немного непривычно, до нее не сразу доходит, что все дело в том, что обычно она слышит их гораздо ближе. — А что опека? — она даже не стала уточнять, приходила ли она, потому что Они всегда приходили, — помогают вам? — Мне пришлось соврать, чтобы они нас не трогали и договариваться с родственником, чтобы он сделал вид, что отвечает за нас. Они хотели отдать меня в другую семью, а маму отправить в больницу. А мы не хотели. — Ясно. — А ты? — А мне тоже пришлось соврать. Мне не нужна их помощь. — Ясно. Хочешь расскажу тебе, что нам рассказывали сегодня на истории литературы? Это ужасно интересно. — Хочу. Джена уходит от Кэрол вечером, когда уже темнеет. Она выслушивает пару лекций в пересказе, играет на флейте для мамы Кэрол, ходит вместе с Кэрол в магазин, показывает Оливии все подвески. Кэрол явно ей рада. Кэрол явно нуждается в помощи, хотя и не хочет этого показывать. А еще там явно чувствовался чей-то плохой след. Но ничего, это она выяснит. Она уже почти доходит до дома, и думает, что завтра нужно будет взять собой к Кэрол вязанье, когда ее окликает мужичок, прислонившийся к стене — от него просто за версту несет наркотиками и неприятностями. Она таких не любит. — Эй, детка. Как тебя зовут? — Не твое дело, — говорит она бесцветно. — Эй, ты чо? Я к тебе по-хорошему, просто поговорить хотел, а ты? — А я не хотела, — она все еще не повышает голос. — В смысле ты не хотела? Тебе не кажется, что ты слишком борзая? — он отлипает от стены. Джена чувствует усталость. Сегодня у нее нет сил на этого придурка. Кажется, мать Кэрол и Кэрол расстроили ее больше, чем она думала. Слишком силен был в этой квартире запах безнадежности. Она останавливается и думает полминуты. Когда она поворачивается, и он видит ее белесые светящиеся глаза, бежать уже поздно. У него лезут глаза на лоб, когда она выпускает острые когти, и он кричит, когда она смачно, размахнувшись, запускает их в его живот — входят как по маслу. Все происходит слишком быстро. Она с удовлетворением сжимает в руках его кишки и яростно шипит, и через невероятно долгую для него минуту отпускает. Заикаясь, задыхаясь, со стекающим потом бледный мужик на трясущихся, разом ослабевших ногах оседает вдоль стены, прижимая руку к животу, и не понимая, почему он не видит рваной раны. — В следующий раз, — говорит Джена ровным голосом, не глядя на него, и ее глаза тухнут, — если ты еще раз обратишься ко мне, в следующий раз это будет не в твоем воображении, а в реальности. Когда она заходит домой, ее трясет. Как всегда после оборота. Ментальный, «полуоборот», он отнимает чуть ли не больше сил, чем реальный. Реально выпустить кишки этому придурку было бы проще. «Вот всегда ты такая добрая» вспоминает она ворчание Рэйчел. Эх, Рэйчел. Как мне тебя не хватает. Она привычно поднимается по лестнице — ей не нужно зрение, чтобы знать, что в подъезде до третьего этажа никого нет, проворачивает ключ, ставит чай в холодной квартире и думает, что Кэрол — это хорошо. Кэрол — это к лучшему. Они, дети и птицы, должны держаться вместе.