♡

      В узкой ванной комнате остаточно прохладно и влажно от капель, вылетевших из надломанной душевой кабинки. Джонни тянется: правильно разминает торс, размеренно переливая охлаждённые мышцы; удобно растягивается позвоночником, вскинув руки, — подавленно мычит, — усладно выгибась. Не будучи дурным — горделиво глядя на себя в неожиданно большое для комнат Гоуста зеркало. Джонни рад быть достойным и достаточно прочным; досужим здесь — где никто никогда не был.        Спальня Гоуста неприкасаема; даже Кэпу, о соседях в окружающих помещениях и говорить нечего — их давно нет. "Соседство" — громкое слово для тех, кто некоторое время подвергался неуместным и недостойным людей видаших и смиренных переживаниям, сжимавшим кишки под нечеловеческий вой за стенкой темнейшими из ночей. Пока ждут затишья, а молчат с пониманием и опаской. Гоуст — нежелательный в обоих вариантах смежности, если разобраться: педантичен, придирчив, но, благо, терпелив. Также — вандально шумен: пустосердцый, оттого эгоистично непредсказуемый — громкогласый и басистый в личностных диалогах, но хуже: опасно молчаливый и подвижный, устрашающе-ритмически тяжеловесно гупающий в приступах запертой от публики ярости. Прайс, воочию поражённый и опытный, едино якорил самодеструктивность, со временем став гарантом безопасного Саймону пространства, но осознанно не вступающий в него. Тем не менее: будь у Гоуста душа — она кажется неподвластной даже ему самому.       Соуп своим полотенцем собирает опавшие капли с зеркала — Джонни спокоен, так как Саймон медленно, но верно угомонил внутренние изнуряющие бури; Джонни нравится, что Саймон не избегает и не стесняется зеркал. Больше: стократ любимее и яснее — самое искреннее, избранное, оружейное серебро напыления на безупречном стекле его натуры — сам Джон. Стократ больнее — стекло, когда-то бывшее универсальным песком, стало закалено до безучастной, практичной непробиваемости. МакТавиш ловит себя на размышлении, не видя рационально искомого опасного изъяна и собственного отражения. Не тревожится, предполагая благостное слияние их функций в единую суть.              Тонкая бытовая нежность не так давно греет душу сержанта, славно и сладко сковывая стремительное и вольное сердце; но, конечно, не заставит его робеть — как и душевная хватка: тяжесть мощи и единовременно бессилия, вскинутая Саймоном на плечи из принципа и способности вынести её единолично, с годами обернувшая разум и сердце — теперь нескрываемая, подъедаемая коррозией приятия со стороны Джонни против аксиом, что анормально подстрекли и забрали в пыл азартной жажды изначально, а после — изломанные самим же Гоустом, легли под ноги Джона и возвели его к истине и взаимности, в высшую из степеней. Джон замечает несвойственную ему на отдыхе хмурость. Мограет, сбрасывая нежданную.. Приближает лицо к зеркалу, неспешно вертит головой, — для себя: любуясь, — удостоверяясь в симметричности умелой и привычной подбритости, с неудовольствием зацепив свежую царапину на шее — зажимает её пальцем. Зачем-то скалится и открывает рот; оттянув пальцем щеку, заглядывая, разглядывает безупречные крепкие зубы, здорового цвета нёбо и зев, язык со впадинкой от поверхностного прокола, высунув его меж губ — негромко всхохатывает, вспомнив абсурдные попытки в имидж и диковатую раннюю юность — играет упругим кончиком с фильтрумом, находя сладковатость от зубной пасты на линии губы. — Кривляешься? — хрипло смеётся у двери Саймон. Джонни обожает звук его непринуждённого смеха и давно не реагирует на вторжения оперативно; наслаждается расслабленным бархатистым наедине тоном; без наивности признаёт, что не знает, как долго лейтенант наблюдает дурачество. Улыбается ему через отражение, тем не менее не удивлённый вторжением. Саймон под вниманием выученно стоек и строг лицом в любом состоянии, — ему уже или ещё не трудно, — но улыбается глазами в ответ. Потихоньку снова присыпает.. Шагает на месте, раскачивая тугое обычно, подобранное, сейчас защищённое стенами части и личной комнаты тело; избавляя от лишних умозаключений, ленно опирается голым плечом и боком о косяк, нежа взглядом сильную, такую же не обременённую и бельём, свежую холодными гигиеническими процедурами загорелую фигуру: острые ровные плечи, узкую талию и таз, крестцовые ямочки, поджарый зад и тренированные ровные ноги. Сам только проснулся: трогательно примятый, плюшевый вопреки остаточной серьёзности выражения — Джонни, зная, грезит о, бывало, смущающей его предельной близости и рассеянной краске на щеках. О, чёрт, Саймон неотвратимо предвосходящ, чем всё — всегда; в особенности — когда смешливый, ленивый и полусонный.. Джонни доносит всё это молча — широко радостно почти смеясь. Восхищённый и гордый сознанием, что сумел добраться до самых недр леденящей души и, вскормив собой, спасти его гибнущую любовь, которую теперь позволено лелеять и запечатлевать при жизни.       Саймон не дурак, — не отказывает им ни в чём, признательно даря остатки себя, — хоть и улыбается вдруг, как он. Как и Джонни.       Райли, не пресекая реакций на свои и его знания обо всём, шагает в санузел, прикрывая зевок. Смиряется, едва ли привыкший к проявлениям, но смеётся голосом: — Мартышка. Ласково оглаживает влажную после душа шею, пересчитав подушками фаланг позвонки, натруженную спину вдоль позвоночника — от затылка к пояснице. Неопределённо урчит под нос, некрепко сжимая голую упругую ягодицу. Нежничает. Меньше, чем способен и хочет. Пока ещё.. Саймон плавный и мягкорукий ото сна, пряно-мускусно пахнущий их постелью и ночным потом от жары в цепких руках — он не смог бы откатиться от горячего, как чёртова печь, Соупа, даже если бы захотел. Факт: он не хочет. Пусть иногда тяжко вздыхая, привыкшим к одинокой комфортной прохладе, подолгу не засыпающим оттого, но абсолютно польщённым и бескостным в весомых спрутьих объятиях Джонни, — сокрыто душимый в этой близости яростной, безжалостной виной и безрезультатными инертными порывами и скупыми слезами: несмиренный и несмертный в благодарности, — долго дышит запахом его волос, невесомо зацеловывает, где дотянется, и гладит размеренно, пока не выключится. Нестранен и забавен факт: Джонни храплив, уютен и непритязателен во сне к рассвету... Удивительно, как ловко и тихо ему всегда удаётся выбраться утром из-под лейтенанта, — перевернувшегося, бессознательно прижавшегося, — не разбудив. Туда же: опасливый всегда Райли не волнуется его долгим пристальным взглядом, лащущим его, как никто никогда не ласкал, — мирно спит: мерно свободно дышит, приоткрыв чудные губы, — пока Джонни не решается настойчиво тревожить сна и коснуться раскинувшегося в безопасности стана. Даже хорошо, что Саймон не знает — только раскатывает разнеженно тело под губы — что Джонни сцеловывет собственные слабовольные слёзы с его раненных плеч и боков, что Джонни скрипит зубами, покинув постель. Факт остаётся фактом: в данный момент они оба улыбаются. В малообъяснимой эйфории, что случается раз за разом всё живее и дольше. Саймон, неслышно глубоко вздыхая, нацеловывает затылок, щетину вдоль выбритого знакомо ирокеза, обнимает через грудь и живот и, отметив дрогнувшее, густое дыхание, стискивает крепче, согревая губами тонкую душистую кожицу под ухом. Прослеживает пальцами и взглядом в отражении мускулы торса и редкий волосяной покров, прихватывает большими ладонями кожу на бёдрах Джонни, с нажимом тянет руки обратно к талии ожидающе, — делает привычно мягко, массируя большими пальцами ямочки на пояснице, поджимая бока; мурлыча на то, как Джон непроизвольно расцветает, раскрывает позу больше и сахарится довольством в подвластных ему присваивающих руках, зная эту глуповатую, — только им видимую, — усмешку Саймона, как если бы они уже приступили к главному, а Гоуст вкидывается внутрь тянутого, готового тела вожделеюще-нежно и аккуратно. — Бананов захотелось, — констатирует Соуп, опираясь лопатками на горячую грудь и берясь приятными мурашками. Саймон волнует — статичный не из необходимости, а чтобы Джонни мог прильнуть и устроиться, как нравится: коротко притираясь к грудным мышцам, покидывая медленно плечами. Гоуст взаимно, утренне-тепло обхватывает его и мягко жмёт к себе за бицепсы, просто и безмолвно наслаждаясь безопасностью. Сержант без возможности удержать обнажающей сверх бывшего улыбки, рассматривает их с Саймоном в зеркале: они хорошо гармонично смотрятся, но, конечно, Джонни больше нравится разглядывать его — расслабленное бледное лицо с розовой полосой от сбившейся наволки через тонкий шрам на щеке: неброские, весенне-цветочные привлекательные губы, тайно доставляющие самое сладкое удовольствие; блеклые в искусственном свете радужки под полуопущенными со сна выгоревшими ресницами, открывающие атман и мысли Саймона один на один. Джонни в очередной раз глубинно, уже не юношески нежно возбуждается рядом с ним обнажённым. Райли поднимает глаза в отражение, обнимая явственнее под осторожно накрывшими его кисти загорелыми ладонями Соупа, сплетая их пальцы, набираясь от него освежающим флёром и запахом тусклого пока вожделения, безусловно поддаваясь собственному схожему порыву. — Бананов не предложу, — хрипит он интригующе, внимательно смотрит исподлобья, прижимаясь губами к выступающей кости плеча. Знающе, верно заводит Джонни осознанно, мокро целуя изгиб шеи, ведя вялым языком к уху; легко, но ощутимо прихватывает губами мочку. Так же медленно высвобождает руку и гладит рельефную грудину, зацепив соски, скользит сухой широкой ладонью вниз по торсу — усмехается на отзывчивое поощряющее покачивание под руку. Любуется контрастом тонов их кож в зеркале. Впитывает сладостный контраст температур их кож, приникая и подстраиваясь к жёстким изгибам литого тыла. Джон следит за выражением его глаз, значительно потемневших и жарких со старта — находит невероятно красивый, любовный отклик, понятный ему. Находит себя растерявшимся, словно впервые.. В читаемом взгляде — всеобъемлюющая, понимающая беззвёздная вечность, уготованная и терпеливо ждущая свет Джонни. Но открытый любованию умудрённый космос — вверх; вниз же, — куда, найдя прóпасть, Джонни сиганул и теперь беззаветно несётся, будя хохотом бездну, — голодно бурлящая, ласково зовущая его магма. Джонни парит и падает, горстями срывая со скалы вьнок, прижимая к зашедшемуся сердцу; безбояненно устремив тело, взгляд к ожившему ядру, медленно, но верно выжжущему глазные яблоки и лёгкие. — А что тогда предложишь? — шепчет завороженно, всерьёз прижимаясь спиной, задницей к его оживившемуся члену; склоняя голову набок — довольный легшим дельно в изгиб шеи колким подбородком, чувствуя ход челюсти и вибрацию трахеи, горячий перелив голоса, когда Саймон подсказывает и скрыто безусловно соглашается с любым раскладом, ведь очевидно хочет всего и сразу: — А чего бы ты хотел? Дразнится, отстлеживая большим пальцем дорожку волос внизу живота, запускает фаланги в короткую поросль на лобке, но игнорирует начавший наливаться член. Он хитрый, но добродушный в сути, полюбив заигрывать с Джоном из обоюдного стремления раскручивать и развинчивать друг друга на скорость. — Сделаешь мне глясе? Раз уж бананов нет, — мурчит Соуп, опадая и смягчаясь плечами. Сам тает пломбиром от широкой улыбки, едваслышного смешка над ухом. Удерживает веки, неотрывно глядя на проявляющуюся на острых скулах пыльцу возбуждённого румянца. — Сделаю. Сладкий-сладкий и вкусный, Джонни, — Джонни вздрагивает, несдержанно вздыхает от нескрытого придыхания. Саймон видит блеск его взгляда и чувствует зеркальное его предвкушение; Саймон даёт ему ещë немного — облизывая губы у самого уха, нарочно зацепив хрящ; низко шепчет, настойчиво всматриваясь в млеющее лицо: — Глясе или минет. МакТавиш грубо обхватывает его предплечья, просяще-податливо к мышцам и жилам съезжает начинающими слабеть пальцами к острым запястьям, направляя кисти к самой промежности, но не решаясь толкнуться в ладони, застыв так, ожидая. Не отрывает глаз от коварно-улыбчивого — единственно для него — лица, непроизвольно прикусывая губу с внутренней стороны. Саймон потрясающ. Джонни знает, как он любит властвовать и гудеть в экстазе между его ног, мучительно долго, но так невозможно хорошо беря ртом, пресекая вольности опасным задором в чёрных жестоких глазах. Как любит забирать то, что Джон никогда никому не позволял задеть, а ему дарит — варварскую гордыню, лоснящуюся и усладно рокочущую в волнах удовольствия своего теперь не единственного владельца; сладкие-сладкие и вкусные.. просьбы. — И, — ликует тоном сержант, улыбаясь сочными пересохшими губами. — И то и другое. — И?... Наглец, — урчит в затылок довольный прозведённым эффектом Гоуст; горячо вылизывает чистую кожу за ухом, утыкается носом в раковину; мягко терпко стонет для Джонни, елозя почти полностью вставшим о горячий неготовый зад, умудряется втолкнуться в ложбинку меж ягодиц. С радостью показывает негу от естественного нажима и тесного непроникающего контакта, накрывая нуждающуюся эрекцию Джонни — потирает, вдыхая глубоко в унисон, аккуратно подхватывает её в кулак, накачивая, нежа пальцами головку, тонкую нежнейшую уздечку, аккуратно раскрывая уретру. Делая, как делал бы языком.. — Думаешь, сумеешь заслужить и то и другое, да, Джон? Джон хватает воздух едва не бессмысленно. Глупеет, пока Гоуст дольше грёбанной минуты быстро, страстно машет кулаком по его члену, разглядывая отчаявшееся удовольствием лицо, наслаждаясь славными отзывчивыми постанываниями, летящими по холодному санузлу из вкусных желанных губ; нажимом и акцентом к основанию подстрекает отрицающую и просящую, ощущающую каждое мышечное сжимание хватку. — Дешёвый блеф, — усмехается сержант, чуточку запыхавшись. — Ты ведь уже решил, в каком порядке я получу.. всё это.. чёрт возьми, Lt!.. Саймон отвечает поцелуем в шею, смотрит, как Джонни почти гибнет, слабо всхлипнув, сократившись, взъерошившись и вольно раскинувшись под ужесточившеся ладонью на солнечном сплетении; стонет жарко и несдержанно под липкие, жестокие, с оттяжкой звуки. Саймон следит, как он кусает губы и язык, — как смотрит: пронзительно, понимая больше, чем Гоуст знает сам; так, что стойкость теперь в том, чтобы внаглую не оприходовать его торопливо и глубоко, забыв о презервативе — Джонни умеет и может стерпеть, — ему слишком приятно получать откровенную ласку и держать соблазн Саймона в узде, пока не прося о большем, демонстрируя, насколько желанно кончить нетраханным внутрь. Гоуст прекращает изводить их обоих, преодолев себя, принимая накрывающую истому за аперитив. Замедлившись, купается в слышимом жарком дыхании — не разочарованном, облечённом; шепчет сухо: — Хорошо? Соуп откидывает голову ему на плечо, коля вздыбившимся ирокезом; не упуская и не пряча зрительной похвалы через зеркало, не упуская жара отдохнувшего, желающего, вжавшегося в него большого тела, твёрдого члена между булочек. Думает объясниться и обсудить, но не станет. Они поняли друг друга. — Хорошо, — выдыхает, не смея закрыть глаз — не таит наслаждения неспешными, успокаивающими большими руками на нём, снова медленной тягучей дрочкой. Саймону нравится тоже — он тихо стонет в воздух и смотрит распалённо в кобальтовые глаза; непроизвольно жмётся в спину, видя, как Джон ублажён звуком — старается лучше, с внутренним трепетом отмечая брызнувшую на скулы Соупа краску удовольствия и серьёзно утяжелившееся дыхание: острые лопатки ходят по его груди, а искреннее живое сердце сквозь мясо и кости отбивает гулкий ритм почти в его, — такое же ищущее, — сердце. — Хорошо, — удовлетворённо улыбается лейтенант. Обхватывая ствол сильнее и плотнее; понимающе, медленно надрачивает; свободной раскрытой рукой удерживает и трёт бедро, не позволяя качаться, не сбрасывая тяжёлых горячих рук, продолжающих от избытка и недостатка цепляться и скребущих грубыми подушечками запястья. Джон, бывший стойким и проницательно наблюдавшим всё это время, едва заметно надламывает брови, прикрывает веки всего на секунду, когда Райли бархатисто зовёт самую его душу: — Джонни!.. Смотри на меня. — Ты смотришь? — вздрагивает МакТавиш. Жмурится из вредности — прижимается, найдя щекой щеку Саймона, слушая, как он дышит, ожидая, когда он сдасться и попросит. Гоуст парирует медовыми откровениями в уголок губ: — Лучше.. Я вижу. Тебя. Какой ты красивый. Позволь мне кончить на твоих глазах. На твои глаза. Джонни передёргивает плечами от окатившего возбуждения, распахивает яркие в ореоле тёмных ресниц глаза — ищет его взгляд напрямую, неудобно вывернувшись, и разморенно прерывисто стонет. Прогибается, напрягая бёдра и ягодичные мышцы, улыбается на дрогнувший в экстазе ублажающий кулак. Саймон горячий. Хвалебно гладит руки; едва поворачивает голову, кося в зеркало, безошибочно встретив нежную и смиренную, вожделеющую его внимания и любви темноту практически без остатка радужек. Саймон красивый. Саймон его. — Кончи со мной. Гоуст сдержанно гнётся телом: сильно втискивается, имитируя фрикцию — больше из необходимости; смотрит в глаза, довольно мигнув, вздрогнув ресницами на ждущий взгляд. — Ну же, — шепчет Джонни. Сжимается как возможно, притянув к себе за бёдра и максимально вжав, закусывя губу, вытягиваясь вдоль него, красуясь мышцами, как Гоусту нравится. Не отстраняется ни на миг, почти прыгает на носочках в полегчавших объятиях, под голодно огладившими торс руками. Наблюдает, как Саймон теряется и молча кусает губы, но хочет теснее, отпуская грудину и подхватывая ягодицы, чтобы сжать — чтобы стало уже, плотнее и мокрее; старается ровно дышать, склонив голову, расцеловывает челюсть и шею. Саймона передёргивает удовольствием, но он не отводит глаз. Джонни любит его и, даже устав, подводит к крайности, постепенно утопая в его удовольствии. Джон не просит, потому что им обоим ясно, что делать: мягкие удобные руки подстраиваются под темп без проблем — Гоуст крепко жмёт кулак на его члене, задоря и любуясь. Содрогаясь в эйфории и прося взглядом обо всём потенциальном и обещанном. Джонни стонет ему в глаза. Джонни не запрокидывает голову, не отпускает его. — Ещё немного? Такой чувственный, Саймон?.. Нежный мальчик. Мой. Мой мальчик. Лейтенант хрипит с долю секунды, после — откровенно улыбчиво стонет, прижимаясь, обняв через грудь. — Твой. Джонни ласково смеётся в ответ. Запрокидывает руку на затылок, втираясь в Гоуста ближе, хотя казалось бы.. Чувствуя членом, что он заметно ускорил руку, чувствуя задницей, как сладостно он сокращается. — Кончи со мной, Саймон. На моих глазах. Саймон смотрит и смотрит — светло и прозрачно. Не давит вырвашегося краткого нытья — додрачивает быстро и разнузданно, пачкая семенем поясницу Джонни. Джонни, кончившего момент, когда Саймон окончательно немеет оргазмом; падает на него грудиной, стараясь отдышаться, надышаться его вспотевшей кожей на плече. У него нет ни единого слова в голове, ведь лейтенант, прийдя в себя, выдаивает остатки, слизывая пряный пот, бормоча в шею грязные любовные похвалы. Джонни только чешет его затылок, массирует шею — глубоко дышит, наконец опустив веки. — Может, подремаем ещё? — предлагает Гоуст, разворачивая его к себе. Целует неглубоко, чистой рукой поглаживая по щеке и виску, тепло смотрит. — Уже восемь, — усмехается Джон. Ранняя пташка — любимая птичка с тягой к утреннему купанию и пению; Саймон закатывает глаза, предчувствуя, что его утянут плескаться в летней температуры воде, хотя он, конечно, предпочитает кипяток. — Всего то восемь, — неубедительно пытается он, подставляя шею под умасливающие поцелуи. Соуп крепко обнимает его, пачкая семенем ещë больше, и улыбается — лейтенант не в силах отказать ему. — К тому же, — урчит Джонни, снова темно и хитро глядя. — У нас, кажется, есть планы. — Наглец, — бурчит Гоуст и не даёт отпустить очередную колокость: горячо глубоко целует, заставив запрокинуть голову, медленно выедает из его рта вкус зубной пасты и жаркий провоцирующий стон. Вылизывает уголки губ, отстранившись. — Сам же вечно этим оправдываешься, — ярко усмехается Джонни, потянувшись за продолжением, но Саймон подталкивает его к душевой кабинке и, ещë раз длинно рассмотрев горячую литую фигуру, под скрип забирается следом. — Здесь так тесно, — наигранно-соблазнительно шепчет Джонни, еле как разворачиваясь. Места действительно мало, но связанного с этим дискомфорта давно не чувствует ни один из них — всё было гораздо сложнее и душнее раньше, когда они были экипированы телесно и духовно рядом друг с другом. — Знаешь, где ещё мне будет тесно? — в тон ему гудит Гоуст, задевая бедро, пока пытается настроить воду, не включая её. — Мы так не договаривались, — фырчит сержант ему в шею. — А с тобой возможно договориться? Мне как-то ни разу не удавалось. — Сейчас договоришься. — Неужели.