X минут до конца лета

— Пять минут! Класс, душный настолько, что в воздухе видны движения углекислых масс, замирает и смотрит на круглый циферблат часов. Даже учительница, оттягивающая атласный шейный бант, измученно буравит стрелку взглядом. — Три, дамы и господа-товарищи. Гоголь возвышается над партой, угрожающе-заискивающий. Как лидер римских батальонов, он грозным шепотом возвещает минуты. Все замерли, напряжённо следя за его губами, как будто от этого зависит по меньшей мере их жизнь. — Минута. Последние слова? Кто-то испуганно икает. Гоголь хихикает низким басом и щурит разноцветные глаза. — Не считается, товарищ Шолохов! В следующий раз подбирайте выражения получше, — он волчком разворачивается к вжатому в стул однокласснику и театрально мрачнеет лицом. — Хотя до следующего раза при таком подходе вы можете не дожить. Раздается звонок и класс размывается в беснующихся школьниках, которые подкидывают рваные портфели в воздух. Гоголь, забравшись на парту, вещает, как Левиафан, о конце учебного года, поздравляя гражданок и гражданоков с официальным открытием «каникульного сезона». С парты вниз его спускает Фёдор, сильно дёрнув за растрепавшуюся косичку. Коля сначала визжит, потом падает, потом начинает шумно ругаться, а потом замолкает недовольно, стоит словить осуждающий взгляд. — Пойдем уже, клоун. Недовольно бурча и причитая, Коля подхватывает сумку со своего места, и, вульгарно отдав честь осиротевшей и преисполневшейся в своем спокойствии учительнице, он выбегает в коридор вслед за Фёдором. Школьники стесывают боками по-завхозовски зелёные стены («ублюдский цвет, почему его только выбрали?» и «Коль, тупишь. Потому что этим цветом проще всего косяки перекрывать и потому что он всегда в избытке»), кто повыше — бьёт ладонями косяки дверей и царапает побелку. Им остаётся только смириться и нестись в плотном потоке ошалевших от свободы детей. Недовольная вахтёрша, открытые нараспашку двери, офисные костюмы чьих-то родителей, запах сирени, ячеистый истоптанный коврик, пара шагов по гранитным плитам, запнуться на первой ступеньке и… — Каникулы! Тысячами голосов, завываний, смехом, упавшими в траву первоклашками, стучащими по скамейкам и урнам, злыми на экзамены старшеклассниками, лающим собаками, кремом облаков, сорванными голосами, открытым детским шампанским (смешанным, впрочем, в последствии с водкой), чьим-то первым поцелуем, испуганной стайкой голубей, подбуханным телом в фонтане. Лето заступает в свои права. Коля идёт по бордюру, неловко балансируя с увесистым пакетом дешёвых чипсов и конфет со склада просрочки в одной руке и пломбиром в другой, а Фёдор шагает рядом, зацепившись за край его кармана. Непонятно, правда, зачем: если падать будет, все равно не удержится. — Фёдор Михайлович, а вот вы мне скажите, — тут Коля замолкает и хитро держит паузу. Они идут несколько секунд в тишине и только тогда Фёдор вопросительно мычит, — а вот вы мне скажите, не возникает ли у вас желание покидать что-то водяное с четырнадцатого этажа на людей? — Вы знаете, Николай, — Фёдор тяжело вздыхает и засовывает руку глубже в чужой карман, а потом выуживает из него ириску, — не возникает, но кто меня спрашивает. — Откуда там конфета?! — Секрет. Давай быстрее, я домой хочу. — До дома осталось идти, — Коля картинно закатывает рукав и смотрит на запястье с нарисованными часами, — девять с половиной минут. Быстрее не получится, у меня часы другого времени не показывают. Рано или поздно мы будем дома, не ссы. «Дом» понятие, вообще, довольно размытое. С какого момента он начинается? Город это уже дом или ещё нет? Страна? Квартира? Подъезд? Двор? Наверное, оба сходились во мнении, что последняя версия — наиболее приближенная к реальности. С проспекта в пропахший мазью от болей в суставах и супом подъезд, где нужно двигаться на ощупь, потому что лампочки давно выкрутили, идти до первой щербатой ступеньки, потом лифт, возле него резко свернуть налево, толкнуть тяжёлую, но никогда не закрывающуюся железную дверь, и… Солнечный двор. В глубоких (по щиколотку, Коля проверял) лужах на асфальте отражается лазурное небо, как в детских книжках. Отцветает сирень, темно-зеленые облака шумят листвой. Коля прыгает по каменным «островкам», из которых когда-то давно была выложена дорожка в сквер, но теперь остались только колотые плиты бетона. На единственный лавочке выбита одна доска, сидеть жутко неудобно, но они умещаются, как на жердочке. Сидеть так можно много-много часов, пока не станет совсем темно и холодно, а потом ещё пару часов тусоваться в подъезде, а там, глядишь, и родители заснут, получится тихонько проскочить на свой диванчик. Но сейчас первый день лета, даже ночью не холодно, и можно сидеть до утра, не возвращаясь в квартиру. Или можно пойти в круглосутку на углу и насобирать под кассой копеек, а потом купить на двоих чипсов. Или можно сидеть на лоджии, грея щеки на солнце, чтобы от запаха нагретого дерева стала кружиться голова. Или можно робко целовать в щеку в полной темноте, чтобы не видеть, как рдеют щеки. Или можно кидать презервативы с водой на головы случайных прохожих, а потом прятаться, безудержно смеясь и закрывая друг другу рты руками (Фёдор, потом, конечно, будет делать вид, что он выродок интеллигенции и ему такое не интересно, но Коля-то помнит, какие красивые глаза у улыбающегося человека). Или можно сидеть на ковре, оперевшись спиной о пыльную койку, и пересматривать старые вестерны и советский артхаус, деля пульт по часам, поедая из одной миски растопленный кирпич пломбира. Или можно ночевать на лавочках в парке или под мостами, обходя огромным кругом кучки бухих бомжей, и молча жаловаться друг другу на жизнь, но только молча, обмениваясь взглядами, потому что у них, конечно, все хорошо и соцопека им не нужна. Или Фёдор может монотонно читать ему классику, перебирая выбеленные перекисью на прошлый новый год волосы, ужасно жёсткие, зато, Федь, очень прикольные. Или можно поехать на велосипеде за город и пережидать дождь на лесной остановке, куда автобус ходит раз в неделю. Можно делать все, на что им хватит сил и совести. — Пошли в парк. — Коля, когда разговаривает, забавно хмурит нос, и от этого все его многочисленные веснушки плавают по лицу, как льдины. Фёдор морщится, пытаясь сморгнуть странную галлюцинацию дрейфующих веснушек. Коля это расценивает, как отказ. — Пошли тогда ко мне? Батя на вахту ещё два дня назад ушел, а мать убежала куда-то. До завтра не точно не будет. — Почему ты сразу не сказал? — теперь Фёдор хмурится по-настоящему, засовывая руки глубже в карманы неудобных школьных брюк, сшитых как будто из бумаги. Ну ничего, ещё пара часов и можно будет официально круглые сутки в шортах щеголять. — Ну сейчас вот говорю. Не бухти, пойдем лучше. И снова топать куда-то за этим полудурком, радостно скачущим на полшага впереди, как какая-то пушистая тявкалка. Хотя пушистая тявкалка она и в Африке пушистая тявкалка: и Николай Гоголь под это определение точно подходит. Тявкает, бегает, оборачивается на него то и дело, разводит руками, описывая жопу душного физрука, который ему год завалил, смеётся громко, отыгрывает тупых блондинкок и не менее тупых качков и громко ноет о скоротечности жизни. — У меня ж ещё и олимпиады по математике в сентябре! Я все лето, как последний идиот, готовиться должен, — коса Коли повторяет все его движения, в том числе и сумасшедшие прыжки со случайными направлениями, поэтому она ходит из стороны в сторону, как маятник, пытаясь загипнотизировать идущего позади Федора. — Нет, ты представляешь! Я, один из лучших в гуманитарных науках, и математика! Ужас! — Ну давай тебя заранее проверим, — он останавливает скачущего Колю за плечо, разворачивая к себе лицом. Коля моргает испуганно несколько раз, открывает и закрывает рот, хмурится, неловко улыбается, пытается выпутаться, но Фёдор держит крепко. Вот так и стоят под козырьком подъезда. Через решетку сбоку к ним листья тянут нестриженные кусты, под ногами хрустят рассыпанные семечки, из открытого окна на верхних этажах слышится неумелое фортепиано. А они стоят под козырьком и пытаются друг друга взглядом напугать. — Сколько минут до конца лета? — Фёдор смотрит грозно и даже немножечко зло, как будто ему Коля что-то должен. Хотя жвачку он, вроде бы, отдал ещё на прошлой неделе. — Э, девяносто один на двадцать четыре да ещё и на шестьдесят… — Сто тридцать одна тысяча сорок минут. Я снова первый. — Фёдор честно пытается сдержать хвастливые интонации, но Коля любые изменения в его голосе даже через сон различит. — Дурак. Он хихикает, заваливаясь на плечо Фёдора, а тот как будто и не против. И правда, дурак.