На даче

Лето. Это то самое время года, когда все твои друзья разъезжаются на море, а ты в деревню к бабушке. Или не к бабушке, а на дачу, которой уже двести лет и вся заросла всеми возможными растениями. А также это пора жары, вечных комаров и посиделок у костра с гитарой. Николай Гоголь был рад перспективе не оставаться в городе. Обычно летом в городе асфальт плавился как пластилин, и от женских каблуков оставались следы. Ещё там была страшная вонь, и просто ужасная духота. Поэтому Яновский как нормальный человек отправился на дачу, в деревню. Дача у него была не большая, с домиком в центре, с сараем и огородом, и как у самой типичной дачи обнесена она была низким, полуразвалившемся заборчиком. Собирая вещи (всё самое необходимое) Коля размышлял как затащить на его дачу Фёдора. Достоевский был страшным домоседом. Мог всю ночь не спать, не есть сутками и не подавать признаков жизни. Хотя в основном такое происходило перед сессиями. Но проблемой было то, что из дома он выходил только в трёх направлениях: в универ, в магазин, и к дому Яновского (в гости). Последний пункт был реже, ведь в основном Гоголь почти перебрался в дом к Фёдору, а предлогом — было «я ведь так скучаю!» и драматическое прикладывание руки к сердцу. Зря он поступал на философский, надо было на театральный… Сейчас был из тех дней, когда небо было затянуто тучами, но было тепло. Обычно именно в этот день можно было что-либо поделать и не потеть в три ручья. Николай этим пользовался. Фёдор сидел на кухне и пил воду со льдом, хотя и предпочитал чай. — Федь! Слушай, а ты поедешь со мной на дачу? — Гоголь на мгновение засомневался. — Просто в городе жить летом невозможно, такая духота… — Ладно. Это было невероятно. Так просто? Нет, Яновский был весьма озадачен. Обычно чтобы просто пойти погулять в парк для Достоевского было путешествие, а тут такое… Наверное, ужасные запахи асфальта подействовали даже на самого главного домоседа из всех домоседов. На Достоевском были тёмные очки от солица, панама (жёлтая, подарок от Николая), белая майка и тёмно-синие шорты до кален. Гоголь же напялил соломенную шляпу и выцветшую оранжевую майку, которую поносили лет двадцать, причём постоянно, не снимая. На ногах тоже были шорты, только в узкую чёрно-белую полоску. Пирон на вокзале, не смотря на жару, был забит людьми. Яновский и Фёдор пробрались сквозь толпу к менее людному месту, и когда дошли Николай плюхнулся прямо на траву. — Что будем делать? Поезд сегодня забит будет, а мы как всегда сядем рядом с мамочкой, у которой трое детей. — Гоголь махнул в направлении где стояла грузная женщина и тяжело дышала под тяжестью сумок. — Может как обычно? — Да, думаю можно. Яновский на своей спине нёс два рюкзака (его и Фёдора), чехол от гитары, саму гитару в чехле, шопер и бутылку с водой. Иногда создавалось впечатление, что он никогда не уставал. Если Достоевский уже привык, то люди мимо которых они проходили невольно оборачивались, ведь «как так! И даже ни капли пота! И в такую жару!». Впрочем, Николай уже привык что обращает на себя слишком много внимания. Слишком громко разговаривает, слишком много поёт, слишком белые волосы (ну явно крашенные), слишком, слишком, слишком… Гоголь вдруг вскакивает, надевает рюкзак на обе лямки и бежит к краю платформы. Фёдор бежит следом. Хоть Яновский и почти слеп на один глаз (об этом говорит почти незаметный шрам) видит он лучше всех. — Там электричка. — Николай перебрасывает светлую косу через плечо. — Займём места у окошка? — Можно. Если вы хотите сесть у окна в электричке, то надо: во-первых, приити первыми; во- вторых, отвоёвывать это место всеми доступными способами. У Яновского способов было много. Электричка почти подъехала. Им повезло. Они стояли почти у самого края и двери предпоследнего вагона остановились прямо напротив них. Они с лязгом открылись, и Гоголь, перескочив через одну ступень подал руку Феде. Тот принял её. И тут начиналось самое сложное. Оба ринулись во внутрь, и Николай скинул с себя сразу два рюкзака занимая места у ближайшего окна. Уселся потом снова встал, — и шопер с рюкзаком уже в сеточке над сидениями (но не гитара). Достоевский подал ему и свою сумку. Оба наконец уселись, причём Фёдор на колени к Яновскому, и второй пододвинул поближе чехол с гитарой. И только тогда Достоевский обратил внимание через свои тёмные очки на ошеломлённо уставившуюся на них полную женщину с маленьким ребёнком. Электричка вздрогнула, и с лёгким скрипом тронулась. Народу набилось прилично, и рядом с ними подсела ещё одна грузная женщина, старавшееся не смотреть на них. В душном молчании раздался голос Достоевского: — Ты точно всё взял? — Хм… ну думаю, — что всё он по крепче обнял Фёдора. — хотя… я забыл кое-что. — Что? — Фёдор напрягся. — Я забыл презервативы. — Блять, Коля! Гоголь увернулся от затрещины и театрально сказал, что, мол, «не велите казнить, велите помиловать!». Грузная женщина взглянула на них испепеляющим взглядом, а на вопрос её чадо «что такое пре…ратив? И почему один дядя сидит на коленях другого?» она сказала не слушать их, и вообще закрыла ему уши, огляделась, и увидев свободное место пересела. Те, кто также слышал Яновского тоже пересели или отодвинулись подальше под возмущённое «пидоры проклятые!» грузной женщины. Место на против освободилось, и Достоевский пересел, и теперь его место на коленях Николая занимает гитара (которую Гоголь назвал Ефросиния). Поставив пальцы на струны, он перебрал пару раз и понял, что его Ефросиния не настроена. Подкрутил где-то, где-то наоборот расслабил, и начал что-то наигрывать. Яновский играл хорошо, хоть и был самоучкой. Освоил он гитару в классе седьмом, и почти сразу после этого повстречал Фёдора. Электричка прибыла на нужную станцию и затормозила. Гоголь второпях закинул гитару в чехол сказав, что, хотя бы настроить успел, а доиграть песню нет. Оба выскочили почти в последний момент. До участка Николая ещё топать и топать.

***

Душно. Воздух наполняет запах травы и стрекотание кузнечиков. Тропинка шла через поле, и немного подзаросла травой, и по обеим сторонам достигала по пояс Яновскому. Он идёт впереди, подпевая кузнечикам в поле и шелесту травы. Он подпевает птицам в небе, а они подпевают ему. Гоголь сорвал какой-то сиреневый цветок, и развернувшись на пятках заложил за ухо Феде. Брюнет слабо улыбнулся. Коля такой романтик. Спустя минут двадцать скрипнула калитка, и Гоголь, напевая «и снова седая ночь…» переступил её порог. Около этой самой калитки была тень, отбрасываемая большой яблоней, вроде как антоновкой, но это не точно. Яновский нашарил в карманах своих шорт ключи и поднялся на веранду. — Барину вперёд! — Гоголь театрально открыл дверь. — Ты это даму на барина заменил? — предусмотрительно отодвинув сетку от комаров, Фёдор поморщился, но вошёл, — Неплохо тут всё сохранилось. Фу… ну и пылища… — Не гневайтесь — Яновский вошёл следом — и не морщитесь, морщины будут. — он прошёл на кухню, скинул оба рюкзака, и водрузил гитару в угол подняв небольшое облачко пыли. — Ну что, шашлычок? — Ага, иначе зачем я сюда припёрся? Пока Достоевский что-то искал в своём рюкзаке, Николай успел найти мангал, найти шампуры, найти дрова и ещё много чего. Фёдор мельком взглянул на стол и заметив бутылку воды открыл её и выхлебал почти половину. — Жарко — сказал он, выходя во двор, и обмахиваясь какой-то тетрадкой, которую нашёл в доме, и предусмотрительно скинул с неё пыль. Гоголь как раз разжёг костёр. — Сейчас бы лимонад… — Для лимонада нужен лёд, а его нету. — Яновский вскинул указательный палец вверх, и, опережая саркастический вопрос Феди добавил: — а Лимоны у меня в рюкзаке. — Брюнет удивлённо вскинул бровь — Чистая вода в колодце — Гоголь махнул рукой в сторону сарая — и сахар тоже в рюкзаке. Думаю, что в колодце вода прохладная. Спустя полчаса шашлык был готов. Теперь на мангале жарились кабачки и картошка, довольно аккуратно нарезанная. Достоевский сидел на одной из перетасканных из дома табуретках и слушал Гоголевскую болтовню, изредка вставляя комментарии. Наконец картошка была дожарена, и Яновский кинулся в дом за тарелками и солью. Готовил Николай вкусно. В отличие от готовки Фёдора, у него редко что-то подгорало или наоборот не доготавливалось. — Блять! Горячо! — Яновский попробовал свои кабачки — Ай-ай-ай! Достоевский подал ему воды. После ужин прошёл мирно, под рассказ Гоголя о том «как у них с бабушкой однажды крыша потекла», на что Достоевский подумал что скорее поехала Достоевский сидел, почти дремал на кухне пока Николай, что-то насвистывая мыл посуду. Из его сонного состояния вывел вопрос Коли о том, взял ли Феденька плавки, рядом речка есть, грех не поплавать. Получив ответ что плавать Феденька не хочет, Гоголь как-то подозрительно хмыкнул. — Ладно, тогда я поплаваю, а ты вещи посторожи. — Не вздумай меня в воду тащить Речка располагалась в пяти минутах ходьбы от участка Яновского. Она была узкая, но течение было довольно сильным, и поэтому перебраться на другой берег было тяжеловато. Пляж располагался довольно уютно в окружении кустов и деревьев, которые как бы создавали ограду и если не знать, то вряд ли догадаешься что среди такой зелени есть довольно чистая, хоть и холодная река. Николай, расстилая полотенце насвистывал, а Достоевский трогал носком ноги холодную воду. — Смотри — Гоголь подошёл к Фёдору — Течение идёт с право на лево, получается надо успеть выйти из воды до того момента как закончиться пляж. И заходить надо с самого правого места, вот! — Я же сказал, что не хочу плавать. Яновский вошёл в воду сразу по пояс и сосчитав до трёх нырнул. То, что удивило Достоевского, это то что Николай полез в воду в майке не сняв её. В одних плавках и в майке, надо же! Гоголь вынырнул и улыбнувшись перебросил мокрую косу через плечо. — Федя ты точно не будешь купаться? Вода самое то, особенно в такую жару! — Точно. Яновский подошёл немного поближе и улыбнувшись ещё шире вдруг обрызгал Фёдора. Причём довольно обильно. — Блять! Николай лёг на воду и течение начало его уносить дальше от сердитого Феди. Когда он выбежал из воды, Достоевский пытался повесить шорты на ближайший куст так, чтобы на них попадало солнце. Майка уже висела. Фёдор обернулся и окинув укоризненным взглядом Яновского, и хотел было что-то сказать, но Гоголь обхватил брюнета обеими руками за талию и не обращая внимание на возмущённое шипение кинулся в воду поднимая брызги. Мокрая майка Яновского липла к Достоевскому и когда блондин зашёл по лопатки он отпустил Фёдора. Он был ниже Гоголя, и когда достал до дна, вода доходила ему почти до подбородка. — Коля-мать-твою-за-ногу-Гоголь, я же говорил, что плавать не буду! — Не надо так сердиться, Федя! Зато теперь тебе будет не жарко. — Мне сейчас холодно станет. И всё-таки Фёдор проплыл один раз с Яновским. Оба сидят на берегу и едят сделанные на скорую руку Николаем бутерброды. Он снял майку и сидя на солнце щурился как довольный кот. — Федь, ну не сердись. Я же как лучше хотел. — Как лучше, как лучше! — Фёдор саркастически скорчил гримасу — я просил тебя русским языком! Господи, за что мне это! Достоевский кутался в полотенце и запив бутерброд, встал посмотреть — не высохла ли футболка. Она высохла, и тот надел её, краем глаза заметив что Гоголь уже одет. — Пошли? — бодро спросил Яновский, складывая полотенце — Или хочешь ещё поплавать? Саркастическое «нет, спасибо» разрезало на миг воцарившуюся тишину. Шаги на песке приблизились и Гоголь подошёл к Фёдору и наклонился. Волосы у обоих ещё мокрые, футболку Николай одел запасную, сухую, вот только от волос на плечах оставались мокрые следы. Достоевский невольно вздрогнул, когда рука Яновского мягко прошлась по скуле, и чужие пальцы коснулись его губ. Гоголь наклонился ещё ниже, касаясь мокрой чёлкой лба Фёдора, и осторожно, словно спрашивая разрешения коснулся его губ своими. Фёдор ответил не сразу, но всё же ответил, прикрывая глаза густыми ресницами. Они простояли так целую вечность, и когда Николай мягко отстранился, и Достоевский сверкнул на него глазами из-под чёлки. — А презервативы я всё-таки забыл… — О боже… Ты испортил итак хрупкую атмосферу! — Прости!