Бедняжечка

ㅤ ㅤ ㅤ ㅤ ㅤ

Это тебя не пугает, милая? Ну и мужа ты себе выбрала, и каким несчастьем может быть твоя жизнь с ним. Ты, конечно, не представляешь, какое количество поцелуев и любви этот тиран потребует от тебя. Бедняжечка, я глубоко сочувствую тебе, когда думаю о твоем будущем… Из письма Николая II жене Александре Фёдоровне, 1894

ㅤ ㅤ ㅤ       — Министр народного просвещения сегодня вывел меня из себя. Давай-ка, успокой своего муженька…       Ее неугомонные руки в отместку насмешливым словечкам забрались под мой сегодня особенно роскошный кафтан и на удивление ласковато сомкнулись на моих плечах, а от них побежали выше и выше, сминая и забираясь под аксамитовую рубашонку; я уж было посчитал, что супруженька моя хочет погладить меня нежно (такое случилось бы впервые), но она лишь опять вздумала придушить меня — и сегодня она хотела реализовать вздуманное пуче обычного и с каким-то особым энтузиазмом…       — Могла бы и подобрее быть хотя бы в день нашей годовщины. Или ты не отдохнула от меня вдоволь?       Я только было вернулся из рабочей поездки. Председательствовал в Совете министров да вносил на рассмотрение некоторые вопросы по общегосударственным делам. Подустал я, утомленный нелегким ремеслом управления… А сегодня бал в нашу честь затеян. Вот и танцевали мы, или, будет вернее охарактеризовать, — дрались в танце, точно гладиаторы в колизее, на потеху разодетым в золото боярам. Ещё и эта вредная…       — Это для меня не событие. Брак удобен только твоей семье, — сравнодушничала мне в ответ Лэйн, размыкая нежные свои ладони на моей шее, прекращая шутливое (шутливое ли?) удушение, но тут же придумала над мужем своим бедным новое издевательство: впилась больно ноготками в и так уставшие плечи. — Нет мне от тебя отдыха.       Всегда она такая холодная. Ну-у… не сказать, что я жаждал от нее ко мне нежных горячих чувств, но и грубости эти мне поднадоели. Знал я, что она меня не любит, но огорчен этим не был: я таких эмоций солидарно не питал, но, когда предложили мне ее в качестве выгодной партии для укрепления политического союза с Германской империей, я радостно согласился: красива, умна, немногословна — обладала моя тогда еще только будущая супруга всеми качествами, свойственными императорской жене. Лэйн в православии получила другое имя, но просила так и называть ее родным. Лэйн, Лэйн… Оно ей шло, да. Да всё ей шло! Воспитывали ее с ранних лет мягкою, ласковою и покорною мужу, — но такой, какой задумывалась, она всё же не воспиталась: часто мне дерзила и позволяла иные неслыханные невоспитанности и вольности, отчего по двору, бывало, разбегались слухи о том, что царь не может содержать свою жену в послушании.       — Тебе он удобен не меньше, — ответил ей я и сжал ее талию крепче, и вдруг в такт оркестру раскружил ее в изящном витке танца так решительно, что шелк длинных локонов звонко хлестнул по моему лицу; к себе мою Лэйн затем притянул, чувствуя, как вжались в мою грудь ее выглядывающие из-под платья стройные лопатки.       Мне теперь даже подумалось — почувствовалось! — что она смягчилась в моих руках, что и сама теперь приникала ближе к касаниям моих ладоней, а я бесстыдно ими облапывал расшитую драгоценностями парчу ее наряда, на правах законного мужа почти интимно вместе с каждым бриллиантом на юбке сщупывал и под лоснящимися камушками ее женственные бедра. Мягкие.       Да и сама она, наверное, бывала мягкой. Я видел ее иногда в своей спальне (отходим ко сну мы, конечно, раздельно…), лежащую на постели и весело качающую ножками под какой-то очередной рыцарский роман на манер тех, которыми ее в отрочестве тайно снабжали гувернантки. Совершенная мечтательница, взращенная на книжонках о чистой и светлой, и, конечно, взаимной любви, недовольна была тем, что отдали ее за меня хмурого и вечно занятого… Грезила она наверняка о муже таком, какие описывались в этих ее сказочных чтивах, а может, грезы ее были даже о том, чтоб этот — текущий — муж был таким. Вот я и подукрал нынче в свою командировку одну из ее книг да прочитал ее в дороге. Теперь я был подкован.       Я уже не стал ей перечить, а только обнимал ее бережно и ласково, и она танцующе терлась о мое туловище. Ласковость мне надоела, и я, точно повинуясь какой-то неуловимой похабной воле, присобрал пальчиками подол ее юбки и потянул вверх, а затем вдруг столь же резко опомнился, когда она нарочно и больновато наступила на носок моего ботинка своим каблучком, напоминая, что мы не одни здесь…       С уст моих сорвался разочарованнейший вздох; я оглядел залу, мерцающую мягким светом лампадок, рябивших по стенам, полных придворных болванов; царедворцы не решались сейчас даже топнуть, дрожа от одной только мысли нарушить идиллию императорского танца. И верно делали: хоть я был управленцем гуманистического уложения, отправил бы на плаху каждого, кто посмел бы…       Скрипач с контрабасистом переглянулись: их перебил неприлично громкий озорной стук туфельного цоканья. Женушка моя приосанилась, в легком, почти невесомом пивоте разворачиваясь ко мне румяным и нежным лицом; своею строгою красотой она иногда напоминала мне икону, и мне захотелось ее поцеловать. Не страстно, — свято. Хотя, чего я хитрю… Мне хотелось обладать ею целиком, как только мужчина может обладать женщиной.       Мы продолжали двигаться в заученных движениях, коих требовал формальный вальс супругов; эти па мы вытанцовывали уже раз сотый, так отчего сейчас каждое ее касание, каждое ее игривое отбегание, каждый взмах руки, каждое приближение обратно — всё казалось таким новым, и новизна эта сладким и жгущим привкусом разгоралась где-то внутри, и я вспоминал, как там было в этой ее книжке… Продуманно проинструктированный женским романчиком, я положил одну свою ладонь на ее тонкую шею, нарушая с безразличностью любые этикеты танца, а она вдруг растеряла всю свою так долго строенную мягкость!..       — От тебя пахнет женскими духами. Чужими. Не моими… — Пнула она меня в ногу и вновь зашептала угрожающе, продолжая: — Если ты опозоришь мою честь… мою честь!.. пред всеми, пред всем государством, я…       — Что ты?.. — Я с нее только посмеялся и плотнее сжал на тонкой шейке пальцы, незаметно для взглядов чужих почти придушивая эту непослушную змею. Моя Лэйн силилась теперь вздохнуть, но увернуться не могла: слишком разоблачающим бы вышло это уворачивание, слишком непристойным для кроткой императрицы, которой осталось только прошептать тихое:       — Отравлю. Убью.       Я не сдержал очередного неприлично громкого смешка, накликая на нас сплетничающие ветры сановнических пересудов откуда-то из углов зала. Мне вдруг стало невыносимо нужно убрать от моей Лэйн все эти их пачкающие сальные взгляды; я заодно успокоил ее, объяснил, прижимая к себе и тут же, держа за руку, резво обернул ее вокруг оси, распаляя и распаляя наши кадансы.       — Это одеколон матушки. Я виделся с нею сегодня…       Губы мои легли на ее светлую золотую макушку, и неожиданно для себя я добавил какую-то нежную глупость вроде «верен только тебе», и Лэйн среагировала точно так, как положено реагировать на глупость вроде этой: цокнула и, скользнув легкою ручкою бесстыже вниз, ущипнула меня за бедро.       Не скрою: я вмиг стал возбужден так, что в брюках моих стало тесно; опустил свои пальцы на ее худую спинку, невольно прижимая ближе к себе, ближе и ближе, чтоб в близкости этой она ощутила мою нужду даже через плотные слои и складки бесконечных подъюбников. Провел я жаждущим пальцем сквозь вырез на спине по ее длинному позвоночнику, сщупывая бархат кожи, и на миг мне показалось, что она вздохнула томно и так же как я хотяще.       Под пресловутое трехдольное «раз-два-три» я, точно заправский вальсёр, вел ее в страстном танце, и впервые за все наше супружеское житие она мне не перечила — слушалась, покорно позволяла себя вести, гибко извиваясь и отдаваясь во власть моих настойчивых ладошек. Девичье дыхание, такое непривычно тихо-спокойное, щекотало мою шею, и я изгибал ее хрупко-стеклянное тельце в своих руках, радый тому, как доверяется мне безоговорочно и полностью.       Живот ее и без того тощенький под моими пальцами втянулся, и я посчитал это за знак того, что все-таки хочется ей передо мной выкрасоваться. Я впервые трогал эти формы, хотя трогать их должен был уже бесчисленное количество раз; я впервые был ей мужем: танцевал уже не понарошку, нежил ее не деланно, а искренне, как нежить обязан каждый муж свою жену. И она, стан свой хрупкий изгибая, отвечала мне точно так, как надлежит жене отвечать на трогания мужа.       Вдруг она от меня отстранилась; в кокетливом взоре я не нашел отторжения, а только взаимную страсть. Нежными виражами она закружилась по зале, уходя всё дальше и дальше от меня, ближе к выходу, и вот уже, зашагав женственно-хитрой поступью, скрылся померкивающий камнями силуэт за плотной шторой под громкие аплодисменты толпы нашему танцу. Одурманенный, я почти побежал за ней, нагнал, и не заметил, как уже голыми плечами я, раскинувшись всем императорским величием, тонул в рытом бархате кресла, а моя женушка целовала меня с такой страстью, с которой я даже не думывал, что умеет целовать.       Пылкие ее губки накрыли мои, и я ощутил разливаемое по всему тело сладостное томление. Я жадно, точно погибающий путник, долго терянный в знойных песках пустынь и вкушающий теперь живительную влагу, отвечал на ее поцелуй. Ручки-хищники ее заскользили с такой же алчностью по моему телу, вспотевшему в слоях одежд, и императрица моя принялась эти ненужные теперь одежды срывать. Я смеялся неумелому, неуверенному усердию, а про себя благодарил небеса и тот прочитанный бульварный роман. Стянул с себя рубашку; под нетерпеливые и просящие ее стоны, сливающиеся с доносящимся из шумной залы стуком каблуков и скрипом скрипки, принялся расшнуровывать ее мудреный корсет.       Бедняжечка. Не знает еще, до чего дошалилась… ㅤ ㅤ ㅤ ㅤ ㅤ