Мальчик, который запускает самолётики

      Говорят, что большое всегда начинается с малого.        И катализатором беды огромной, масштабной может послужить даже незначительное на первый взгляд событие. Неважное, о котором окружающие все забудут через минуту, если вообще заметят, что произошло что-то прямо у них под носом. И вряд ли потом свяжут происшествие это маленькое с чем-то значительным, когда оно случится. Скорее будут ахать, что произошло всё так внезапно, и никто не мог даже подумать о подобном. Подумать о немыслимом, воплотившемся в жизнь одним днём.        А на самом деле виной всему будет лишь одна маленькая и безобидная в любой другой ситуации случайность.       Незаметная.        В их истории всё началось с самолётика. Простого кривоватого самолётика из зелёной бумаги, по случайности чистой прилетевшего ему прямо в макушку одним жарким июньским днём. И его владельца, встретившегося своими чуть испуганными глазами медовыми с голубыми напротив.       А закончилось тем, что сейчас он отчаянно крепко сжимает амулет в руке и делает шаг вперёд, надеясь, нет, зная, кого увидит через несколько мгновений. И не жалеет ни о чём.

***

      Он был расстроен. Звонок родителям радости никакой не принёс вовсе. Мать сказала, что приехать они смогут не ранее чем через месяц. Но и на возвращение родителей даже в конце июля надеяться сильно не стоило. И голос её холодом и безразличием сквозил, словно сына даже через экран она видеть не рада. Словно он у неё время, как всегда, отнимает своими звонками бесконечными каждодневными. Отвлекает лишь, время ценное тратит впустую. Обузой для неё является исключительно. Словно сбегает она от него в свои командировки частые и регулярные, не желая видеть его, находиться рядом.        И пусть все вокруг говорят ему, что не так это вовсе, что надумывает он себе. Что родители его — просто люди занятые, работающие. Что управление фирмами их огромными присутствия постоянного личного требует. Что он вовсе не нелюбимый ребёнок, рождённый лишь для того, чтобы эти все многочисленные компании и корпорации унаследовать в будущем. Что родители любят его и друг друга искренне, не притворяясь совсем. Что нет в его жизни лжи постоянной.       Все вокруг него бесконечно об этом твердят, убеждать пытаются. Только он им не верит ни капельки. Он не совсем слепой, чтобы думать, что слова их правдой являются. Видит ведь взгляды сочувственные, когда думают они, что не замечает он ничего. Слышит шепотки служанок в коридорах бесконечных особняка наследного. Жалеют все мальчика бедного. И глазки их бегают, когда о любви родителей к нему говорят. Когда о любви родителей лгут, думая, что не знает он ничего. Не понимает, глупый. Всё он видит, всё он чувствует. Всё ведь на поверхности лежит.        И тут мысль какая-то ему в голову ударила. Но спустя несколько мгновений понял он, что было то не озарение, а что-то из мира внешнего, откуда он вновь поглубже в пучину размышлений ушёл, в панцире своём спрятался, твёрдом и плотном, словно улитка в раковине.        Увидел он у ног своих самолётик кривенький из бумаги салатовой. Он-то его именно по голове и тюкнул, наверное. Тогда поднял он с земли самолётик этот и головой завертел во все стороны, пытаясь хозяина обнаружить. Но улица в ту минуту пустынна была совсем. Из живого кроме него на тротуаре только котёнок бездомный с зайчиком солнечным в догонялки игрался да голубей полдюжины в мусоре рылись.        Но когда голову задрал вверх, то увидел одно единственное окошко, настежь распахнутое. На третьем этаже старой городской больницы, что метрах в десяти от него была. И на подоконнике мальчик лет пятнадцати сидел. И прямо на него глядел неотрывно глазами своими жёлтыми, словно кот большой чёрный. А чёрный из-за волос угольных длинных, часть из которых в пучок на затылке забрана была, а остальные пряди по спине до поясницы нефтью обсидиановой струились. И толстовка такая же чёрная, на пару размеров больше, чем требовалось, плечо незагорелое оголяла.        И только шорты кислотно-салатовые, до коленок острых доходящие, выбивались яркостью своей из всего этого наряда мрачного жнеца. Они были похожи цветом на самолётик, отчего сомнений в том, что мальчик в чёрном и является его хозяином, стало ещё меньше. Вернее, не осталось почти. Но проверить всё же стоило.        Он спрашивает, мальчик в окне кивает. Попытка запустить самолётик обратно владельцу успехом не увенчалась — слишком кривым он был для того, чтобы точно в цель попасть. Так что спикировал он после полёта своего непродолжительного прямо в кусты под окнами.        Но хозяин его только плечами в ответ пожал на это и улыбнулся, голову с чёлкой короткой, из прически выбившейся, вбок слегка наклонив. Как бы показывая этим, что не слишком это и важно для него. Это ведь всего лишь бумажка сложенная.        Он мог бы уйти. Отправиться дальше по делам своим несуществующим на самом деле. Проигнорировать и выкинуть из головы происшествие это незначительное. Но что-то в мальчике этом черноволосом привлекало. Не отпускало, возле себя удерживало. Заставляло остановиться, развернуться и вновь к забору узорному, их разделяющему, подойти.        И окликнуть парня в окне, который так и сидел статуей застывшей всё это время, смотрел вслед ему, уходящему прочь. Глазами медовыми спину буравил, а после, не ожидав внезапной столь перемены, с голубыми вновь встретился. И на мгновение испуг в радужках жёлтых отразился от неожиданности, но исчез быстро, сменился спокойствием. И на губах вновь улыбка заиграла лёгкая, но словно призрачная, дымчатая. Будто была она лишь отголоском былого задорного смеха, в горле когда-то булькающего.       И черноволосый не вздрогнул даже, когда его откликом этим из задумчивости мимолётной выдернули. И наконец голос свой впервые услышать позволил, имя своё называя.

***

       Его зовут Сугуру Гето, ему действительно пятнадцать лет и у него врождённый порок сердца. Вот что Сатору узнал после первой их встречи. Первой, но не последней, потому что после он каждый день на это место приходил. И стена больничная его единственным открытым окном встречала. Потому что в такую жару только человек, с которым он и хотел увидеться, мог окно нараспашку держать.       Спустя почти месяц после того дня, когда Сатору в макушку прилетел зелёный самолётик, они знали друг о друге практически всё. И способствовали этому не только каждодневные разговоры на расстоянии десятка метров, но и то, что они додумались телефонами обменяться. Потому что Сатору часами стоять на солнцепёке было трудно вдвойне из-за практически мраморно-белой кожи, без солнцезащитного крема волдырями и ожогами покрывающейся буквально за секунды. А Сугуру приходилось терпеть жару в комнате и стараться угадать, в какое время придёт его новый знакомый, чтобы не заставлять его тратить время зря. Да и не хотелось, чтобы их заметили. Всё же парень, стоящий у забора больницы несколько часов, точно привлечёт внимание ненужное, на пользу им пойти точно неспособное. Поэтому общались они чаще всего онлайн, а когда хотелось увидеться лично, пользовались старым способом, возможность имея предварительно о времени договориться.        В переписке этой Сатору узнал, что Сугуру в деревне родился, но когда родители узнали о болезни его, в город переехать решили, чтобы доступ к больнице всегда иметь на всякий случай. И что он в больнице живёт уже полгода, потому что его готовят к сложной операции. Что у него есть две младшие сестры усыновлённые, близняшки. Что он не любит сладкое, а предпочитает вместо этого съесть острой лапши. Что он любит смотреть документалки про животных в свободное время, потому что это помогает расслабиться и успокоиться. Что ему больше нравятся кошки, потому что он с ними лучше ладит и считает себя похожим на кота.        Сатору же в ответ писал о том, что ему тоже пятнадцать, но никто не почему-то не может запомнить его возраст и дату рождения. Что он любит собак. Но обязательно больших, а не всяких чихуахуа, похожих на крысу с выпученными глазами. Что он вместо того, чтобы домашку делать, он смотрит аниме, а потом в школе отвечает наугад и всегда почти высший балл получает. Что ест он сладкое постоянно, но диабета или кариеса у него ещё нет почему-то. Что он занимается настольным теннисом и ненавидит футбол, куда его в детстве пропихнуть пытались. Что он мёрзнет постоянно, но так и ходит без шапки, потому что она волосы к лицу придавливает.        В бесконечных разговорах по ночам выяснялось, что хоть и кажутся они противоположностями, но подходят друг другу идеально, как разные полюса магнитов притягиваются. Словно созданы были друг для друга.        Но со временем кончились темы для разговоров нейтральные, которыми незнакомцы, желающие узнать друг друга лучше, обмениваются обычно. И на смену обезличенным фактам пришли разговоры о том, что волнует и тревожит в глубине души на самом деле. Чем не делились оба ещё ни с кем на свете, даже с собой честными до конца не были.       Сатору от того страдает, что никому до него дела нет. Никогда у него не было людей, которых можно честно и по-настоящему назвать друзьями. Так, всего лишь знакомые, с которыми можно на отвлеченные темы за обедом поговорить да попросить скинуть задание. Родители вечно пропадают в деловых поездках, а если и возвращаются, то ненадолго и не ради того, чтобы его увидеть. Не спрашивают ни о чём, жизнью его не интересуются на самом деле. Лишь смотрят на оценки и прибавляющиеся к каждому приезду их кубки спортивные, на полке стоящие в ряд. Раньше он пытался достижениями своими любовь их заслужить, заставить взглянуть на себя хотя бы. Но понял со временем, что бесполезно это, не поможет ни коим образом. Что не будет он никогда чувствовать от них тепла с их стороны того же, что и дети, его окружающие, от своих родителей. Что не будет у него этих семейных ужинов, где поделиться можно всем, что тебя тревожит. Что не будет походов в кино и по магазинам совместных, отпусков и семейных праздников. А он будет лишь возвращаться в пустую тёмную квартиру на двадцать первом этаже. С диванами дизайнерскими, картинами раритетными, вазами антикварными. Но где обои итальянские кажутся одиночеством пропитанными. Где несмотря на ремонт и на максимум отопление выключенное всё время холодно и сквозняк лапами невидимыми своими ног голых касается.        А в нём самом будут видеть всегда лишь наследника. И перешёптываться, завидовать богатству неслыханному и внешности сказочной, говоря, что выиграл он словно в лотерею при рождении. И никому дела не будет до того, что внутри у него творится.        А Сугуру признался, что и с операцией его не всё так безоблачно, как кажется на первый взгляд. Врачи хоть разрешение и дали, но предупредили сразу, что большой риск есть смерти на операционном столе. И чтобы снизить его, нужно сердце стараться напрягать меньше. Поэтому и поселили его в больницу, чтобы от потрясений на случай всякий защищать. И не говорят ему ничего о том, что на самом деле в семье происходит. Думают, что не замечает он, что не договаривают, скрывают. Волновать не хотят. Но этим только больше беспокойства вызывают. Заботой своей.       Но он не сердится. Понимает, что родители ему добра только желают, хоть и делают иногда хуже. Но беспокоить их не хочется. Поэтому он молчит, вид делая, что всё хорошо. И верит он их словам искренне.       И объяснил Сугуру, почему всё время самолётики запускает из окна своего. Он сказал, что всегда пишет на них какие-то пожелания для прохожих, что их обнаружат. Но чаще всего люди просто мимо проходят, не замечая или предпочитая внимания не обращать. И лежат эти самолёты потом на тротуаре или в кустах, за что его медсестры ругают постоянно. Но бумагу всё же не забирают, так что он продолжает складывать и запускать.        И Сатору был первым человеком из всех проходящих через этот безлюдный переулок, кто обратил внимание и попытался запустить самолётик обратно. А потом не ушёл, а ещё два часа с ним разговаривал.       Разговорам этим способствовало во многом то, что проходили они уже не на таком расстоянии значительном, как раньше. Теперь Сугуру позволили гулять по всей территории больничной, так что он мог продраться через кусты прямо к забору. И теперь их друг от друга разделяла только решётка металлическая узорная.        Тогда Сугуру передал ему амулет. На вид всего лишь разрисованная стекляшка круглая, на потрёпанном шнурке висящая. Но то лишь на первый взгляд. Ведь после Сугуру рассказал о Дороге.        Оказалось, что Дорога — это связь своеобразная между мирами параллельными и всеми вселенными и галактиками, что вообще существуют. А их много. И все их Дорога перекрёстками соединяет, паутиной покрывает. А сама она продолжается бесконечно, нет у неё начала или конца.        И у каждого, кто на неё попадает после смерти, она своя. Особенная, неповторимая. Уникальная. Так что с человеком другим на ней встретиться можно только на перекрёстке. На пересечении двух Дорог. И решать, пойдёте ли вы с ним дальше вместе по Дороге одной на двоих или разойдётесь сразу после встречи нужно только вам.        Но чтобы точно встретиться с тем, кто тебе дорог и кого видеть хочешь больше жизни, использовать можно амулеты парные. И притягиваться друг к другу они будут всё время, показывая путь, которому следовать нужно. Нужно просто идти вперёд, пока не добьешься своего. И нельзя сказать, сколько времени на это потребуется — его на Дороге не существует попросту. Ведь находится она не в какой-то из вселенных, а в бесконечной пустоте.        Но даже там амулеты всегда будут работать.        Тогда Сатору спросил, откуда он знает об этом. О Дороге. Сугуру в ответ лишь улыбнулся слегка, но не ответил ничего, только плечами пожал невесомо и ещё раз амулет ему протянул, но более настойчиво. И сказал, что это их последняя встреча, потому что операция уже через три дня. А до этого дня его из больницы не выпустят больше.        Сатору на это возразил, что слова его так звучат, будто больше они не увидятся не только до операции, но и вообще. Сугуру на это ответил лишь молчанием долгим, а после сказал, что с его телефона сообщение отправится автоматически, если он умрет. И взглядом встретился своим пустым, эмоций лишённым с глазами небесными шокированными.       Но несмотря на взгляд неживой, Сугуру улыбался. Своей улыбкой фирменной призрачной, когда только уголки губ и выдают настроение. Склонил и голову и спросил, может ли он Сатору поцеловать. На прощание. Хотя бы один раз. Чтобы было хоть что-то, ради чего можно вернуться.        Губы у Сугуру оказались сухими и тёплыми. Даже за прикосновение секундное сумел он это понять. А отстранился когда, увидел, что в глазах медовых напротив изменилось что-то незримо. Словно потеплели они, но вместе с этим и тоска на дне радужки кошачьей поселилась, обосновалась там, как хозяйка распоряжаться начала. Сатору против был. И дело вовсе не в конкуренции. Он хотел, чтобы Сугуру только на лучший исход надеялся, но понимал с этим, что заставить его не может. Оставалось разубедить его только после операции, когда они встретятся вновь, и все эти рассуждения о смерти неминуемой смешными покажутся.        На прощание Сугуру лишь коснулся прядей белоснежных задумчиво и ещё раз про амулет напомнил. И ушёл, не обернувшись ни разу, словно не желая прощание затягивать.

***

       Ветер завывает, играется с волосами белыми. Ресницы трепещут, футболка развевается у него за спиной, но он этому значения не придаёт. Лишь смотрит вниз, крепче за балку ухватившись, чтобы не сорваться.        Забавно, он не соврал. Сообщение и правда пришло две недели назад, почти сразу после того, как Сугуру Гето скончался во время сложнейшей операции на сердце.        Сатору надеялся, что и то, что его ждут на Дороге, окажется правдой. Поэтому он лишь крепче сжимает амулет в руке. Так что стеклянный край, отломанный немного, впивается в ладонь до крови, а шнурок кожу натирает до следов красных.        Сугуру говорил, что нужно всего лишь представить место, куда хочешь попасть, и сделать большой шаг вперёд. Главное только вытеснить предварительно все сомнения из сердца прочь. Нужно просто поверить.        И он верит.        И даже знает, как выглядит его Дорога. И среди такой же салатовой, как и прилетевший к нему когда-то самолётик, травы он видит знакомую фигуру в чёрной толстовке. И шорты, кажется, стали ему чуть короче с момента их первой встречи. Зато волосы собраны в такую же прическу, что и тогда.        И он уже почти не чувствует перила балкона под ногами. Он ощущает мелкие камушки, впивающиеся в босые ступни.        И он делает шаг. Большой, как и говорил Сугуру.        Он не чувствует, что стремительно вниз летит, с каждым мгновением к земле приближаясь.        Он бежит вперёд.        В конце концов, какие могут быть сомнения, когда Сугуру, стоя на перекрёстке, машет ему рукой, в которой зажат точно такой же амулет, как и у него самого.        Им не потребовалось времени много, чтобы встретиться. Ведь противоположности притягиваются.        И сейчас он бежит так быстро вовсе не из-за силы амулетов обоих. Ноги сами несут его навстречу тому, кого он так хочет видеть.

И он ни капельки не жалеет, что в тот день самолётик прилетел в голову именно ему.