Спрячься под моим крылом от зла мирского

Тишина звенит. Тишина давит. Тишина гремит, как Гром. Нет, нет. Не думать об этом. Не давать волю даже беглому воспоминанию. Всё, лишь бы не причинять ему боль вновь. Сергею тошно от вида этой комнаты с мягкими стенами. Тошно от тишины в той же мере, как тошно, когда приходит Рубинштейн, говоря с ним. Расспрашивая. Впихивая в глотку таблетки, после которых всё перед глазами расплывается, и хочется не то плакать, не то кричать, задыхаясь, не то сворачиваться в комок от головокружения и проваливаться во тьму. Но он знает – Птице куда хуже. Он не говорит с тех самых пор, как их заперли. Он лежит мрачным клубком в углу, распушив перья в бессильной злобе, рычит загнанным зверем в спину врача, избегает взгляд Разумовского и словно бы сжимается под ним. Любое упоминание полицейского, что завёл их сюда – и Птица глухо воет, дрожит всем телом, его когти впиваются в мягкий пол, оставляя одному лишь парню зримые полосы. Он винит себя во всём этом – и проблема в том, что впервые за всю их дружбу Сергей не знает, о чём тот думает. Их связь напоминала идеально натянутую струну – они понимали друг друга с полуслова, полувзгляда, полумысли. А сейчас вместо струны – звон, с которым она порвалась. Доктор так часто крутился рядом, что в первую неделю Разумовский не мог подступиться к Птице. Не мог найти время, чтобы подобрать верные слова. Чтобы не спугнуть. Но сейчас… Его посетила идея. И пока они одни, и шагов за дверью нет, нужно попробовать. – Птица, – тихо зовёт Сергей, сминая в пальцах плотную ткань смирительной рубашки от внезапно охватившего волнения, – пожалуйста, поговори со мной. Мне… одиноко. Крылатая фигура не двигается, лишь сильнее сжимается в комок, прижимая крылья к себе. Лишь перья на выпирающем от худобы позвоночнике стоят дыбом, и Разумовский по старой памяти знает, что сейчас тот в сомнениях, знает, что это его единственное слабое место. – Мне страшно… И холодно, – произносит Сергей одними потрескавшимися губами, судорожно облизывая их, и Птица вздрагивает. Его самопоглощающая злоба и обида сильны, но желание заботиться о единственном друге всегда было сильнее. – А ты всегда тёплый… Иди сюда, пожалуйста. Хотя бы на пару минут. Пока доктора нет. Поговори со мной, я… – голос предательски срывается, – Я-я не хочу по-настоящему сходить с ума… Фигура осторожно, медленно поворачивает голову, не поднимаясь. Край янтарного глаза упирается в осунувшееся лицо Разумовского, разглядывает его жирные, слипшиеся в некрасивые патлы рыжие волосы, спустившиеся и того ниже, чем прежде. Но его глаза… Такие же ясные, как прежде. Такие же наивные и дружелюбные. Птица кусает губу, как делал всегда сам Сергей, и когда тот вновь набирает в лёгкие воздух, дабы ещё раз попытаться позвать, тульпа за мгновение пересекает комнату тенью, прокатывая волну ветра по камере. Парень улыбается слегка, смотря на крылатого друга, чьи когтистые руки неловко обхватили его талию. Словно извиняющаяся собака, он положил голову на колени Разумовского, приобнимая крыльями совсем слабо, будто боясь, что тому будут противны его объятия. Сергей мягко обнимает Птицу в ответ, и тот едва ощутимо напрягается и дёргается под этим движением, прежде чем глухо заурчать и прижаться ближе. Наклоняясь ближе, парень втягивает носом душный воздух, ощущая от чужих рыжих волос запах костра и мускуса. Притянуть его к себе не так сложно – сложнее заставить его говорить. Он ведь был рождëн молчаливым, рождëн безликой тенью, и эта мысль сейчас причиняет боль, но, может, где-то в его истоках таятся нужные слова? Ведь почему-то же он заговорил впервые.

***

– Хочешь, я расскажу тебе про звëзды? Серëжа, ловко (на самом деле, довольно нелепо, но главное, что никто не видел!) выбравшийся на улицу вопреки комендантскому часу в приюте, упал на траву, весело смотря на вальяжно севшего рядом Птицу, совсем как замирали на ветках настоящие вороны. Тот с интересом повернул клювастую маску в сторону мальчишки. Он уверен, что незримый остальным друг приподнимает брови, слегка улыбается уголками губ – он не знает наверняка, какое у того лицо, но эмоции видит интуитивно. – Я сегодня в книге про них читал! И всë-всë выучил! Серëжа гордо улыбается, и Птица слегка наклоняет голову на бок – ему любопытно, и это понятно даже без слов. Всë-таки он – слушатель, он никогда не заговаривает сам и не отвечает человеческой речью. – Смотри! – мальчишка ложится на траву, указывая пальцем на ясное небо. – Вот это Малая Медведица, она ковшик, а на конце у неё Полярная звезда! Птица запрокидывает голову, издаёт тихий фыркающий звук, а затем падает на спину, протягивая крылья – большие перья он подкладывает под голову Серёжи, и тот послушно устраивает рыжую макушку на импровизированной подушке. – Над ней – Дракон, большой такой! А под ней Жираф, маленький совсем. Большая Медведица слева, в неё тоже есть ковш… Мальчишка самозабвенно болтает, тыкая пальцем в небо, и его слушатель водит кончиком клюва вслед за его движениями. Им так хорошо друг с другом – никто больше не хочет вот так молчаливо сидеть с ним, слушая его мысли, а Птице это нравится, это чувствуется. Иначе он бы не приходил всегда, когда его друг в нём нуждался. Они почти как братья. – А это… – Серëжа указывает на ещë одно скопление звëзд, правее Жирафа, и вдруг серьëзно хмурится, кусает губу в задумчивости, прежде чем обиженно буркнуть, неловко опуская глаза, – забыл… “Кассиопея. Это Кассиопея,” – раздаëтся в его ушах отчëтливый хриплый голос, и мальчишка дëргается испуганно, рывком садясь на траве, прежде чем вдруг понимает что-то и оборачивается на Птицу. Он смотрит клювом и золотистым блеском по ту сторону тëмных стëкл ровно на Серëжу. И ему кажется, что улыбается.

***

– Хочешь, вспомним звёзды? Шепчет вдруг Сергей, улыбаясь слабо, почти болезненно. Птица дёргает крыльями, и лишь сильнее утыкается носом в его бок. Едва различимый урчащий звук заменяет его согласие. – На самом севере – длинный Дракон, под ним – Малая Медведица… – мелодично тянет Разумовский, его голос напоминает колыбельную. Крылатая фигура тихо мычит, укрывая того крыльями плотнее, как прежде, пряча своего единственного друга в защитный кокон, будто бы это поможет им забыть, где они находятся. – Дальше Жираф… – А правее – Кассиопея… – хрипит Птица, и Сергей улыбается сильнее, его дрожащие от постоянной тревоги и кошмаров пальцы поглаживают пламенные волосы тульпы, сухие и рассыпчатые. Он смотрит в мутно блестящие перья, и кажется, словно в них можно найти искры, схожие со звёздами. Словно он украл на крылья само ночное небо над Петербургом. – А я всегда её забываю… Совсем как в детстве, да? – Прости меня, – Птица резко переводит тему, понимая, к чему клонится разговор; голос его срывается, словно он только закончил рыдать. – Я вытащу нас отсюда, я обещаю тебе… – Зачем ты сделал это? – срывается с губ заветный вопрос, и Разумовский затаивает дыхание, ожидая ответ. Ему нужно разобраться в этом основном, мучительном пробеле в их взаимопонимании, иначе их ментальная струна никогда не натянется вновь. Птица долго молчит. Тревожно, судорожно – его дыхание сиплое и тяжёлое. Сергей уже думает, что поспешил, хочет извиниться и вернуться к звёздам, когда тульпа наконец сдавленно отвечает, его голос подрагивает в такт крыльев: – Я хотел защитить тебя. – Когтистые пальцы за спиной Разумовского сжимаются в кулаки, тульпа хмурится мрачно. – С тех пор, как ты достиг вершины, добился всего, о чём мечтал, я всегда слышал, как тебе противно их лицемерие. Как тебя злит их безнаказанность. Я помню, как они кололи тебя своими мерзкими языками, как они считали тебя юнцом и глупцом прежде… И я хотел, чтобы они больше никогда не посмели ранить тебя. Даже словами. Даже мыслями. Птица подобрался ближе – Сергей и сам почти лёг, позволяя фигуре прижаться мягкой от перьев щекой к его груди. Парень зарывает пальцы глубже в чужие волосы, словно стремясь успокоить незримого другими друга, гладит теперь не только его голову, но и шею, старается заглянуть в блестящие глаза, в этот миг кажущиеся стеклянными от воспоминаний и гнева. Разумовский снова ощущает их единство – отголоски этой злости опаляют и его грудь изнутри. – Я был уверен, что никто не узнает. Я скрывал тебя под маской, в которой родился сам. Тогда я думал, я чувствовал, что я сам – как живой… Эта мысль вонзается в сердце, и Сергей болезненно кусает губу. Они оба всегда мечтали о том, чтобы Птица стал поистине настоящим. Чтобы весь мир увидел его, чтобы не считал эту дружбу сумасшествием. – Всë было хорошо, пока этот… Э-этот… – фигура запинается, глухо рычит, и Разумовский вновь обнимает крепче, шепчет что-то бессвязное, но успокаивающее, неаккуратными ногтями чешет тульпе макушку. Обычно это навевало на того сонливость, и сейчас он тоже прикрывает глаза, но продолжает рычать: – Если бы не он, то всë бы было иначе. Я бы выжег всех, кто мог тебя обидеть. Ты был бы счастлив. Действительно счастлив, в безопасности. И я тоже… Но теперь ты здесь. Прости… – Я не обижаюсь, чтобы тебе извиняться, – обрывает его Сергей, смотря куда-то в пустоту. Он хочет подобрать слова, но всë кажется ему неверным – Птица всë ещë жестоко убил нескольких людей, сделал это руками друга и даже не посчитал нужным спросить, хочет ли того Разумовский по-настоящему. Но ведь… Он хотел, как лучше. С самого рождения в нëм клокотала ярость к тем, кто задевал мальчишку, который его придумал – и отчего удивляться, что его не научили это контролировать? – Ты ненавидишь меня? Хочешь, чтобы я ушëл? – вдруг спрашивает Птица, вскидывая глаза к парню, и в них плещется тревога, от которой Сергей в первое мгновение теряется. – Если я уйду, тебя больше не будут считать нездоровым… К тебе могут относиться лучше… Тëмную фигуру обрывают, сильнее стискивая в ослабевших руках. – Я – часть тебя. Я не могу тебя ненавидеть. Эти слова вырываются без раздумий, неосознанно, но тон у Разумовского уверенный. Он знает, чувствует чем-то внутри, что они правильные. Птица смотрит, не моргая, словно медленно осознаëт произнесëнное. Сергей и сам запоздало понимает: я – часть тебя. Так говорил только тульпа, и никогда наоборот. Он только что сравнял их, и, кажется, именно это сбило крылатую фигуру с толку, заставляя осознать что-то новое. А затем Птица резко льнëт к его шее, обнимая за неë, запуская когти в спутанные волосы и урча утробно, почти стискивая в крыльях. – А я – часть тебя. И я не могу оставить тебя одного, – хрипит он на ухо парню, и хрип этот пронизан странной благодарностью. Разумовский только сейчас, отвечая на эти крепкие, жадные объятия, думает, что все эти годы ошибался. Он думал, что тульпа взрослел с ним, что был его старшим братом, а на деле – повзрослел только Сергей. Птица же до сих пор Птенчик – ребëнок, загнанный до злобы ко всему живому, кроме того, кто всë это время был настоящим старшим среди них. И от этой мысли ещë сильнее не хочется отпускать его. Пусть даже придëтся просидеть здесь всю жизнь, ведя себя дико, рыча и скалясь на персонал – он не позволит Рубинштейну и его гадким таблеткам отобрать у Разумовского брата. Не отныне, когда в его сознании они равны.