White Powder

Микки ещё с ранних лет понял, что ничего хорошего в жизни ему не светит. Первое осознанное воспоминание, которое долгое время хранилось у Микки в сердце с тёплом, была «семейная встреча». Понять, почему все его дяди раскидывали по пакетикам с «застёжкой» то ли сахар, то ли муку, Микки не мог, ему даже попробовать не дали. Хотя хотели. Не делятся. Ещё и посмеялись, мол, «уже разбирается малой». А в чём разбираться? В белой пудре? Мама почему-то сильно злилась в тот день. Тогда Микки впервые услышал слово «кокаин». Ещё и рассказал Мэнди, которой только-только исполнилось 2. А самому Микки будет целых 3. Он плохо помнил, сколько лет было их матери, но она была молодой и красивой. Не такой, как отец. Микки часто расстраивался, когда не понимал, что ему говорила Мэнди. Расстраивался и злился. А что? Взрослые ведь тоже злятся, когда не понимают, почему кто-нибудь из родственников бормочет, свисая на пол с дивана, ещё и с бутылкой в руке. Мэнди, понятное дело, так не делала, но всё равно ничего понятного не говорила. Да и Микки не говорил так, чтобы старшие братья могли его понять. О замкнутом круге было думать рано, но тогда Микки впервые познал злость. Он ударил пятилетнего Игги, когда тот пытался его обнять, и так и сидел расстроенный. Почему — чёрт его знает. Без причины. Может быть, из-за того, что у него начинали болеть пальцы от постоянного скручивания бумажек с травой. Пусть и остальным будет больно. Не только ему. Мама говорила, что так нельзя, и заставила Микки извиниться перед Игги, но первому простое «извини» сказать было сложно. Он его никогда не слышал. Дома никогда не извинялись, а сразу кидались в драку. Микки всё же попытался, и Игги такие глупые попытки принял, посмеялся, а потом и вовсе сказал, что не злился. Тогда зачем это? Зачем говорить то, что не имело смысла? Теперь Микки будет говорить меньше. *** Микки 6. Ему нужно идти в школу. Может быть, ему бы даже хотелось, чтобы хоть ненадолго побыть подальше от откровенно невыносимых ссор и драк. Микки пытался строить из себя защитника для матери и сестры, иногда даже успешно, когда Терри был пьян чуть ли не вусмерть, но в остальное время получал сам. По рукам, ногам, даже по голове пару раз. Отец даже угрожал ударить его прикладом, но своё обещание ни разу и не выполнил. Микки один раз увидел, как это выглядело. Ему так не хотелось. Микки нельзя было плакать. Колин как-то сказал, что младший брат был ребёнком с самым пустым взглядом, который он когда-либо видел. Вещи поменялись, когда Микки впервые наблюдал, как Терри с руками за спиной насильно вывели из дома. Тот самый кокаин, который Микки в последнее время помогал фасовать, тоже пропал, а один из полицейских сказал Микки к такому больше не прикасаться. И всё. Больше ничего. Никакой помощи. Микки смог выдохнуть, когда выдохнула и Лора. Всё закончилось. Он наконец заплакал. Всего на минуту, тут же заставил себя успокоиться, нельзя ведь так. Следующие дни были лучше. Веселее. Микки помог Мэнди построить настоящий форт из подушек и одеял, в котором они оба могли бы спрятаться и побыть вместе. Иногда туда заглядывали и старшие: приносили какую-нибудь мелочь, еду, да что угодно. Вместо бумажек и травы руки Микки теперь были заняты ручкой или карандашом. Оказывается, ему очень уж нравилось рисовать. Ничего особенного он не выдавал, гением не был, но зато показывал действительность. Мать с подбитым глазом, которая прикрывала детей от Терри. Самого Терри и остальных родственников за столом. Ножи и пистолеты. Единственный рисунок, от которого никому вокруг не становилось грустно — Микки, державший за руку Мэнди. Сестре ну очень уж хотелось, чтобы у неё было красивое платье, так что Микки уступил ей. Теперь среди всех чёрно-белых картинок выделялась именно эта. С розовым пятном, которое и должно было быть платьем. Микки стал замечать кое-что странное. Почему-то одежда мамы стала пропадать. *** Микки ходил в школу уже неделю. Мэнди всё жаловалась, что ей теперь скучно и одиноко, а Игги и Колин занимались глупыми делами или вовсе вместе уходили на весь день гулять. Им в школе делать было нечего, уж Игги особенно. Тот день Микки запомнил особенно хорошо. Была пятница, на улице было невероятно тепло, даже жарко. В такие дни они вместе с мамой обычно ходили гулять. Она уже давно обещала научить Микки плавать, вот он вместе с Мэнди и ждал, когда же это наконец случится. Когда Микки только зашёл за порог, то его никто не встретил. Дома будто было пусто. Тёплой куртки Лоры почему-то не было. Сапог и кроссовок — тоже. Никакой паники не было. Только непонимание. Мэнди тогда сказала, что Лора обещала скоро вернуться. Её не было день. Второй. Неделю. Микки не плакал только ради Мэнди. Ей это было нужно сильнее. Старший брат ведь, должен защищать. Его так научили. А кто теперь защитит его самого? *** Белый порошок снова был на столе. Прошло всего два года, едва-едва наступил третий, и в руках Микки вместо листов для рисования оказались маленькие бумажки для самокруток. А чем ещё заниматься в свободное от школы время? Учился Микки откровенно плохо, не мог верно проговаривать сложные слова по буквам или правильно их написать. Один раз проскользнуло какое-то странное слово — «дисграфия», а после него Микки услышал, что «он же Милкович, они все дурные». Больше нового слова он никогда не встречал. А вот где Микки преуспел, помимо уже не таких уж и невинных выходок, так это в арифметике. Считал он быстро, ещё и в уме, и за это каждый раз получал какую-нибудь наклейку себе в тетрадь. В разорванную, державшуюся на добром слове (или смеси слюны и клея), изрисованную и исчёрканную. Вместо «милых» рисунков там уже появлялись члены. Да и не только там. Зато наклейки всё равно были. Прямо райский уголок, не иначе. Микки был относительно пассивным, если дело не касалось драк или перепалок, но на той же арифметике у него просыпался соревновательный дух. Был у него один одноклассник, которого так по-тупому звали Лип. Считал так же хорошо, мог объяснить свои методы, и в этом Микки ему уступал. У него-то методов не было, цифры просто сами «работали» у него в голове. Вот Микки этого Липа и невзлюбил. Выпендривается тут ещё. Почти на каждой перемене Микки уходил. Он уже прекрасно понимал, что некоторые учителя за ним поглядывали: конечно, а кто ещё будем чёрным маркером разрисовывать стены в туалете ругательствами (причём иногда вместо уроков)? Микки, конечно. Почти всегда учителя были правы, но иногда он получал наказание за то, чего не делал. Вполне мог бы сбегать, но оказываться подальше от дома ему нравилось. Мэнди он таскал с собой. Разрешали. Пока у сестры появлялись близкие подруги, с которыми можно было хихикать, над чем бы они там ни хихикали, Микки оставался один. А ему и не нужен никто, он справится. Недавно вот красть научился. Терри им гордился. Сказал, что раз уж Микки оказался настолько умным, то у него будут «специальные задания». Ночные. Какие — чёрт его знает, но это уже не так было важно. У Микки ведь была заточка из зубной щётки. Терри обещал кое-что ещё. Наверное, это было единственным хорошим обещанием, которое он по-настоящему выполнил. Теперь на заднем дворе у них была собака. Большой питбуль. Злой такой, лаял на всех, пытался сорваться с цепи… и получал за это похвалу. Микки тоже его хвалил. Пытался. Пару раз ему чуть не отгрызли руку, но погладить всё-таки хотелось. Пёс стал единственной мотивацией для Микки выходить на улицу в дневное время. Через пару месяцев, когда Микки наконец смог «подружиться» с питбулем и впервые его погладить, то заметил, что за столом стало не хватать одного человека. Спустя неделю после «пропажи», в воскресенье, своего друга Микки потерял. По наводке Терри. Так Микки впервые выстрелил из ружья. Оно было слишком большим. Сильно отдало в плечо. Микки не хотел. Тогда он впервые почувствовал скорбь и вину. Попробовал отцовский алкоголь. Понравилось. *** В 4 класс Микки не пустили. Мол, много пропусков, да и оценки, мягко говоря, так себе. А ещё наказания почти каждый день и… чрезмерная озабоченность мужскими половыми органами, которые тот рисовал абсолютно везде, ещё и с припиской «пошли нахуй». Последняя претензия Микки не понравилась, это же мерзко. Он не был «педиком». Будь у Микки воля, он бы расцарапал лицо и искусал руки тому, кто это сказал, кто так его назвал, но хоть немного страха перед директором у него всё же было. Выгонят же. Соцслужбы такое не поощряют. Тому однокласснику, Липу, Микки проиграл. Тот двинулся дальше, а Микки теперь был в одном классе с Мэнди и младшим братом того самого Липа. Неужели теперь придётся соревноваться и с ним? И… нет. Их заставили объединиться. Каждый дополнял слабые места другого, вот их и посадили вместе, чтобы помогали друг другу. Будет Микки ещё помогать кому-то. Пусть рыжий сам пытается что-то там считать, а Микки — писать сочинение о том, как провёл лето. Приходилось выдумывать. Делать вид, что внутри, в душе, ему уже не было так больно. Новый сосед оказался относительно тихим, много Микки не дёргал (боялся, может быть), только кудряшками своими мешался и иногда сверкал дырками от выпавших зубов, когда широко улыбался. А вот Микки с каждым днём становится всё злее и злее. Почему — сам не понимал, но один раз сорвался и стал угрожать зарезать его карандашом, если тот ещё хоть раз что-то у Микки попросит или заговорит с ним в принципе. Тот только посмеялся, сказал «хорошо», опять улыбнулся и отвернулся. Больше ни разу не заговорил. Потом Микки об этом пожалел. Оказалось, что у них была парочка общих интересов, но сосед, имя которого Микки успешно прослушал ещё в самом начале, а потом не потрудился запомнить, уже нашёл себе хорошую компанию друзей. У Мэнди тоже были подружки. Игги впервые закрыли. Колина неожиданно забрала мать. Микки, как абсурдно бы это не звучало, заливался пивом. И ведь ему всего 10… Микки перестал стараться. Совсем. *** Может быть, Микки себя переоценил. Или недооценил владельца магазина, в который часто захаживал, чтобы украсть что-нибудь, что не мог себе позволить, а это… все. Иногда везло с купонами, но им с Мэнди этого не хватало. Оказалось, что в магазине появилась должная охрана. В разы больше на тот момент уже 11-летнего Микки. Скручивали сильно и больно. Брыкаться было бесполезно, да и Микки даже пытаться перестал после того, как один из приехавших и явно крайне уставших полицейских будто специально заставил Микки удариться лбом о машину, пока садил внутрь. Так Микки впервые и оказался в голубой форме. По размеру она немного не подходила, ещё и была с непонятными пятнами. Ему дали 6 месяцев. Так, на первый раз, чтоб подумал. И снова очередное «он же Милкович, что с него взять». Да, он Милкович, и он чертовски этим гордился. Его начинали бояться. Микки это нравилось. Своего сокамерника он запугал до той степени, что тот тратил деньги со своего счёта на то, что Микки было нужно, и последний выжимал всё до цента. И ведь «сосед» был на 4 года старше, должно быть стыдно перед собой же. Уже несколько лет Микки наблюдал в себе небольшие изменения. Не сколько в теле, сколько в мышлении. Постоянные мысли о сексе его доканывали, и бывали периоды, когда он не спал всю ночь и мог истратить целую упаковку салфеток. Благо, часто комнату он ни с кем не делил. Мог себе позволить. Даже с братьями это обсуждал, а те без стеснения и особого размышления о том, что Микки всё же был в разы младше и некоторых вещей знать быть не должен, подкидывали ему идеи для «фантазий». Лесбийское порно. Вот, что они предложили. И Микки согласился. Ему пообещали передать журналы. А пока что… Теперь его сокамернику не повезло ещё больше. Микки наконец-то перешёл к действию. Последний всё наблюдал за сокамерником, особо в него не вглядывался, но вот рыжие волосы в нём чем-то отозвались. Микки невероятно надеялся, что и в журналах будут рыжие. Побольше бы. А с чего его вообще потянуло на рыжих? Таких вокруг не было. Почти. Только если парни. Но не на парней же ему западать или надрачивать… и почему это вообще стояло вопросом? «Стояло»… Микки ухмыльнулся сам себе. *** Уже стало не так смешно, когда на фотографии девушек, некоторые из которых правда были рыжими, у Микки пусть и вставал, но с трудом. Может, просто не те модели. Теперь «попробовать» ему передали и гетеро-порно. Там всё работало. В один из дней к нему пришла Мэнди. Одна. Абсолютно. Как её вообще пропустили — чёрт знает, может, увязалась за кем-то, но первое, что Микки в ней увидел — пустоту в глазах. С ней ещё никогда такого не случалось. По крайней мере, Микки такого не помнил. Судя по жаре внутри, на улице было так же тепло, и Микки крайне удивило то, как сильно Мэнди куталась в одежду. Будто бы так, чтобы её никто не увидел. Микки едва-едва хотел пошутить, но вовремя себя остановил: даже спрашивать было не нужно, Мэнди сама начала рассказывать. Тихо, чтобы слышали только они. Чем больше Микки слушал, тем сильнее ему хотелось начать убивать. На словах «мне всё ещё очень больно» Микки крепко сжал губы, а единственной его мыслью было «я должен был быть рядом». Он не смог защитить Мэнди. Уже который раз. «Он перепутал меня с ней». Так быть не должно. И ведь отцу ничего не будет. Кто детей будет слушать? Да и стыдно о таком говорить. Мэнди и сама несколько раз повторяла, что «не должна была засыпать в гостиной». После разговора у Микки не было никакого настроения. Он всё думал и думал об этом, продолжал себя винить и до крови на костяшках бил стену, понимая, насколько он был бессильным в том положении, в котором оказался. Злости стало только больше. Вместе с ней пришло желание стать «круче». Микки и так уважали за относительное остроумие и продумывание мелких схем, вроде кражи парочки лишних пудингов (и делал он это, чтобы заработать побольше денег на бумагу и ручки, которые из-за «инцидента» заканчивались быстрее, чем хотелось бы), ещё и нагибал, кого хотел, но этого было мало. Хотелось большего. Было принято решение попросить у местного «татуировщика» сделать Микки наколки. Над надписью он думал долго, пытался подсмотреть у других, но в итоге остановился на… «FUCK U-UP» Именно так Микки себя и чувствовал. Взъебал бы любого, кто хоть пальцем тронет его, Мэнди и братьев, да и всех остальных, кто его раздражает, тоже бы взъебал. Жаль, что на средний палец не выпало ничего интересного. Пальцы болели ещё неделю. «Хотя бы без заражения». *** Микки вышел по условно-досрочному. Всего через три месяца. На испытательном сроке, помимо само собой разумеющихся условий, было и ещё одно: он должен был вернуться в школу. О том же ему сказал Терри. Походить недельку-другую, пока социальные службы делают вид, что им не страшно сюда соваться, а потом забить. Так Микки и сделал. В 11 лет он сидел среди четвероклассников, получал странные взгляды в свою сторону и пытался делать вид, что не считает себя униженным. Социальные службы всё же заявились. Мол, Микки приходил на занятия (когда приходил вообще) с большим количеством синяков, а один раз из-за чёрных растрёпанных и грязных волос виднелся кровоподтёк. За день до этого Микки хорошенько получил пистолетом по голове. Пора уже было уяснить, что пытаться постоять за себя в их доме — идея гиблая, равнялась самоубийству, так что Микки ещё легко отделался. Работникам было откровенно плевать. Микки вместе с Мэнди оказались вместе, всё же были друг другу родными, а не сводными, но попали они к очередным родственникам. К не таким маргинальным, пусть всё ещё преступникам, но, что удивительно, не злым. И даже здесь Терри имел над детьми полную власть: вскоре, под покровом ночи, они уже бегали туда-сюда с пакетиками с невероятно качественного белого порошка или кристаллов в разные районы города, ещё и под предводительством картеля Синалоа. Микки испытывал смешанные чувства: с одной стороны, он гордился тем, что настолько влиятельная организация стояла за тем, что он делает, и он был достоин такого внимания, а с другой — что-то в этом было неправильно. И чёрт с ним самим, но Мэнди такое касаться не должно. Девочка же, ещё и с шансом на обычную жизнь. Микки стал больше пить, впервые закурил. Это только поощрялась теми родственникам, к которым его подкинули. Научиться курить получилось не сразу, Микки часто кашлял, но как только смог, то остановиться уже даже не пытался. Он слышал, что Терри снова арестовали. Логику он не совсем понял, но соцслужба разрешила им с Мэнди вернуться домой. Микки крайне удивился, когда понял, что это было проделкой 14-летнего Игги, который уверял работников в том, что на время ареста и отсидки в доме будет безопасно. Так и оказалось. Микки наконец-то вернулся в кровать. Мог спать до обеда. Мэнди продолжала обычную жизнь. О том, что случилось той ночью, они больше никогда не вспоминали. Оба стали больше улыбаться. *** Начальная школа с горем пополам была окончена. От скуки Микки пошёл и в среднюю. Ему было 12. То ли у него внутри уже никаких чувств не осталось, то ли что, но всё переносилось в разы легче. Полиция под окном, побои, угрозы ножами или пистолетами, да что угодно. Всё это было не важно. В один из дней у Микки промеж глаз чуть не оказался клинок. Он успел его поймать, прямо за лезвие. Изрезал всю руку, от болевого шока даже не дёрнулся, а Терри гордо посмеялся и потрепал сына по голове, так и приговаривая, что хоть один достойный наследник в доме есть. На том всё и закончилось. Джейми, который был одним из самых старших братьев, перематывал Микки руку, пока сзади его держал Колин, чтобы сам Микки не полез царапаться и кусаться от боли. Перекись слишком жгла. С Джейми, к слову, Микки общался крайне мало. Тот дома появлялся редко, да и, как Микки заметил, ну совсем уж не вписывался. Слишком он был… не таким. Другим. Девушку, с которой тот якобы жил, Микки никогда не видел, чаще замечал Джейми с каким-то из его друзей, и что-то в этом было не так. Микки завидовал. Чему — не знал. Не присутствию друга же… близкого друга. Как же раздражало. Микки пытался отвлечь себя. Рука, которую он поранил, была правой, что создавало для него некоторые проблемы, вот мысли и завели его к тому, что он считал крайне унизительным. Да что уж там, Микки даже думал о том, чтобы пойти в библиотеку и использовать компьютер для «сбора информации», но от одной только мысли о том, что ему вообще пришло в голову, ему стало мерзко. Нет, он точно этим не займётся. В школе на состояние Микки никакого внимания не обращали, и как же он был этому рад. Микки не был единственным, с кем дома обращались «так себе», это же Саутсайд, только про него и так все знали. Раз он был малолетним преступником с наколками, то, значит, заслужил. Чаще он сам был источником всех проблем и неплохо так отрывался на тех, кто его раздражал. А таких было много. Несмотря на постоянные «стрелки», которые Микки назначал 1 на 1, его мягкая часть никуда не пропала. Он всё поглядывал за Мэнди, на которую уже обращали внимание парни из более старших классов, и Микки честно не мог понять, нравилось ей это или нет. Иногда, конечно, она флиртовала в ответ, но сальных комментариев слышала больше. Когда Микки было 13, прямо перед вторым годом средней школы, он впервые подрался за сестру. Не проиграл, но и победителем себя назвать не мог. Особенно со сломанным носом. *** Дома становилось хуже. Вокруг часто мелькали непонятные девушки, даже слишком уж молодые, и одну из них Микки случайно увидел без одежды. Просто прошёлся по коридору не в то время. Казалось бы, вот оно, братья бы такую возможность не упустили… а Микки, видимо, был дефектным. Его тело никак не отреагировало. Комната всё больше и больше наполнялась «творческими проектами» и другим хламом. В какой-то момент Микки почему-то крайне привлекала разная символика сатанизма, да он даже пентаграмму пытался начертить, чтобы этот дом к чертям сгорел, но эта фаза быстро прошла. Зато Микки обзавёлся парочкой бутафорских черепов. На стенах стали появляться плакаты. Вообще любые. В основном, с любимыми музыкальными группами, которые иногда попадались в журналах — единственной вещи, которую Микки честно покупал, а потом ещё и зачитывался, когда было скучно. Прямо у кровати висели постеры и с чересчур сексуализированными женщинами. Микки надеялся, что ему это поможет. …не помогло. На обложке одного из журналов красовался молодой Сет Грин. Рыжий, голубоглазый… это был первый раз, когда Микки не был рад эрекции. Он же не может быть «неправильным» или «сломанным». Это просто случайность. Он не хотел быть тем, кого презирал. Одной ночью он всё же позволил себе сделать то, чего так боялся. Ещё никогда его не накрывало настолько сильной эйфорией, да он даже увидел эти самые «звёздочки» перед глазами. Когда ноги перестали дрожать, журнал был к чёрту выкинут. Микки не такой, это просто случайность. После этого Микки впервые занялся сексом с девушкой, ровесницей. С Энджи Заго. В темноте, чтобы ничего не видеть, и полной тишине. Он даже особо не понял, куда точно вставил, да и двигаться оказалось сложнее, чем ему казалось, но от узости было приятно. …от узости, слишком похожей на ту, которая была у того самого рыжего сокамерника. Почему-то время от времени Микки о нём вспоминал. И как же он, чёрт возьми, был похож на Сета Грина. Только через несколько часов после окончания этой непонятной для Микки мерзости, до него дошло, что вставил он не совсем туда, куда нужно. А как это самое «не туда» вообще ощущалось с принимающей стороны? Советы, вроде «больше клетчатки» и «очень много смазки», надолго засели у Микки в голове, и его всё никак не отпускало ощущение того, что ему хочется попробовать. Каждый раз становилось мерзко. Это ведь он должен вставлять, а не… ему. Встречи с Энджи стали проходить чаще. Микки один раз всё же сделал всё «правильно». Не понравилось. Даже наоборот, от этого стало ещё хуже, чем от мыслей о том, что он мог бы с собой сделать. Он даже кончить не смог. Теперь отрицать уже не получалось. Микки был «сломанным». Пришлось притворяться, что это не так. После такого опыта встречи прекратились. Микки решил взяться за себя. Разобраться, чего ему правда хочется. *** Микки пытался понять, что было не так с его сильной зацикленностью на рыжих. Откуда она вообще пошла, почему они ему так понравились… не из-за сокамерника же. Должен был быть кто-то ещё. Микки пытался памятью вернуться в прошлое, в детство, ещё до школы, но и там не мог никого вспомнить. Рыжий человек в его «настоящей» жизни был только один — тот самый, с которым он сидел за одной партой. Микки видел его в школе, они с Мэнди как-то подружились, он ей даже, как Микки понял по её рассказам, немного нравился, но только она его ни разу в дом не приводила. Странные. Ничего попробовать Микки не успел. Опять закрыли. Он наткнулся на слишком уж подозрительного покупателя, который ещё и сказал странное «я тебя знаю», и через несколько часов у дома уже была полиция. Что получил Микки? Крепкую руку разъярённого Терри у себя на шее, синяки от пальцев, первое в жизни осознание того, что жить-то хочется, а не умереть задушенным, и ещё… год тюрьмы. Что получил Терри? Да ничего он не получил. Предупреждение о вызове службы опеки, уже чёрт знает какое по счету. Полиция видела, что Микки душили. Они ничего не сделали. Микки даже стало легче, когда он оказался в машине. Отведёт все плохие мысли, подумает ещё раз, а нужно ли ему это всё, и попытается продолжить учёбу. Как он заметил, легче ему становилось только во время занятий, потому что все мысли сразу забивалось потоком ненависти к учителям, к самой школе и ко всем вокруг. Будет время порисовать… подумать просто так. Хорошо себя вести и быстренько выйти. Скоро Микки будет 14. Теперь он просто так не отделается, придётся искать работу. Что-то строительное, может быть. Сила-то есть. Ещё и спортом займётся, когда совсем делать нечего будет. …Микки тут же потряс головой и нахмурился. И почему он пытается стать нормальным человеком? Ему такое к чёрту не надо. Да и потом, недалеко от станции наземного метро, у лестницы, он приметил только-только открывшийся магазин. Продуктовый. Забежит туда как-нибудь, если отец этого не сделает раньше. Так будет даже лучше. *** Микки корил себя каждую ночь на то, что засматривался на парней в зале, на их тела, а утром пробирался к сокамернику. Самое странное, что это и изнасилованием-то назвать нельзя, тот и сам без проблем подставлялся. Чёрт, да они даже сдружились, в камере было не так понуро и серо. Делили сигареты, когда выпадала возможность, и Микки почти что заворожённо слушал его истории. И ведь хороший человек, просто оказался не в том месте не в то время. Не то, что Микки. И всё равно своего нового друга Микки считал «своей сучкой». Неправильно? Да. И он это понимал. Заводило ли его это? Абсолютно. Микки наконец осмелел достаточно, этот разговор бы никуда за пределы камеры не вышел, но теперь знаний стало больше. Теперь Микки знал не только про клетчатку и смазку. Ещё и про осторожность. С этим будут проблемы, но Микки постарается. Прощаться было грустно. Одиночество по Микки обычно не било, но сейчас, когда он наконец-то от него отвык, сокамерника выпустили. Прошёл всего месяц. Пообещали как-нибудь встретиться через стекло. Так и не встретились. Теперь соседом Микки был его же собственный двоюродный брат. Видимо, всем было совсем плевать. У них даже фамилии одинаковые, но всё равно они оказались вместе. Почему-то такая встреча дала понять Микки, что и он, и Мэнди были «другими». Что-то человеческое в них было. Всё из-за Лоры. Микки по ней скучал. Вспоминал иногда. Надеялся, что она ещё была в порядке и жила где-то там, далеко, где всегда мечтала жить. Как бы Микки на неё не злился, он всё равно с надеждой её ждал. Вспоминал, как, после стычки с Терри, она обещала, что заберёт детей с собой. Микки помнил, как этому обрадовалась Мэнди, и как рыдала, когда узнала, что их оставили. Всё могло быть совсем иначе. Человечность тоже пришлось давить. *** Время шло. Микки взрослел и взрослел. Жизнь становилась относительно лучше. Он снова стал одноклассником Мэнди и… как же его там звали… а, да. Йен. Рыжий. Зеленоглазый… вроде. Или голубоглазый? Не то чтобы Микки всматривался, но запомнить всё равно не мог. Комната у Микки была завалена всяким хламом, которым он и правда гордился. Табличка из зоопарка, саи, куча каких-то свечек, крошечный телевизор с проигрывателем для кассет под ним, разные чучела (которые, к слову, ему доставались от Игги, ненадолго увлёкшегося таксидермией), ножи, в разы больше рисунков и плакатов, да всего. Микки любил свою комнату. И терпеть не мог, когда в неё заходили. Вот и повесил картонную табличку прямо на двери. «Съебись отсюда». Читать в этом доме, конечно, никто не умел. Отношения с Мэнди больше не были похожи на те, в которых нужно было выживать. Сестра выросла и прекрасно могла за себя постоять, а Микки уже так, только поддерживал её или мог помочь, если будет нужен. Рано или поздно это бы всё равно случилось. Для уже 16-летнего Микки это был лучший подарок. Микки понемногу принимал себя. Прямо у кровати стояла наполовину использованная баночка вазелина, и по ночам Микки отлично проводил время наедине с собой. Ему это нравилось. До одури. В голове больше не было места для Сета Грина, а вот для Йена — вполне. …до момента, когда Микки узнал о том, что он навредил Мэнди. Первый год старшей школы. Зима. Внутренний конфликт снова вернулся. Микки было страшновато представлять довольно милую мордашку, украшенную синяками, но Мэнди ему всё же была важнее. Микки найдёт себе ещё кого-нибудь для ночных фантазий, ничего страшного. Мусор сам себя вынесет. *** Микки проснулся от громкого возгласа о том, что кто-то там был геем, прямо у него под окнами. Это ж пиздец как смело. Увидеть, кто это сказал, Микки не успел. Он узнал только вечером. В мыслях снова появлялось милое рыжее лицо. Оно мелькало в школе, в арабском магазине, да везде. Теперь у Микки наконец-то появилась цель. Он выведет Йена из себя настолько, что у того не будет выбора. «Если чё, ты знаешь, где я живу». Может быть, что-то хорошее в жизни Микки всё же заслужил.