Он платит за песню полной Луной, как иные платят звонкой монетой.

      Руи идеально знал свой дом– каждый поворот, каждый угол, даже, вероятно, не было трещинок в стене, о которых Руи не знал (за исключением тех, до которых не мог дотянуться в силу роста), вот и сейчас он уверенно шагает по скрипучим половицам, слегка касаясь ладонью шершавой стены, служающей тому ориентиром. Юноша вытягивает слабую ладонь вперёд, нащупывая ею лакированное покрытие старого фортепиано, которое удивительно держало строй, сколько сам Руи себя помнил. Камиширо касается бледными руками таких же бледных клавиш, но музыка не складывается, хотя игра отточена до стерильной чистоты. Руи не может больше играть после ухода Мизуки, хотя и с отъезда Акиямы прошло долгих четыре года. Мизуки, должно быть, уже не помнит про несчастного Камиширо? Не помнит про своё обещание вернуться, вновь рассказать Руи про внешний мир и его красоту, которая была недоступна юноше, рассказать о дальних странах и о людях, что обитают там. А ведь Камиширо до последнего верил в возвращение своего товарища.       Руи, откровенно, никогда не жалел о том, что у него никогда не было видящих глаз, как у других, никогда не завидовал другим, но ненавидел жалость, а вместе с ним и одиночество, на которое обрёк себя, вспылив на чужую заботу– примесь с той самой слащавой жалостью. Камиширо искренне считал, что сможет о себе позаботиться без чьих-то подачек, но юноша явно не был готов к такой изоляции от внешнего мира, на "помощь" которого был озлоблен. В конечном итоге он даже умудрился уверить себя в том, что этот внешний мир ненавидит его, что делать Руи там нечего. Родители с детства опекали несчастного, но так и не дали ему дороги к людям, окружив Камиширо преславутой жалостью и лицемерной заботой, от чего у ребёнка и сложилось мнение, что вся людская милость к нему– жалостливая фальшивка, а Руи ой-как не хотел такой "любви" из чистой жалости, бременем ложась на плечи невинных людей. Поэтому самому Камиширо было проще так. Ему было проще оградиться от людей, обузой которым он не хотел быть. Было проще, а потом в его жизни появился Акияма– соседский мальчик, который случайно увидел Руи на прогулке в родительском саду. Мизуки казался Руи слишком похожим на него самого, от того они и были друг с другом искренние. Две одинокие души, которые оказались на самом отшибе от общества, закрывшись по собственным причинам. Камиширо не испытывал от соседа жалости, только неподдельный интерес. Мизуки проявлял заботу, но не так как другие– парень приносил каждый день Руи домашних птиц, а не таскал несчастного, думая, что тот не может ориентироваться сам, Мизуки рассказывал Руи о пляже с темно-синим морем, иногда даже приносил ракушки, а не сетовал на несправедливость бога по отношению к Камиширо, слушал про цветные сны Руи и его тогда неумелую игру на фортепиано, рассказывал, как бы хотел стать кондитером, даже открыть собственное заведение в столице, в которую уехал учиться, дав Руи обещание постоянно писать письма и вернуться так скоро, как только сможет.       На этом Мизуки исчез. Руи не получил от него ни весточки, даже маленькой записки, а услышав родительский разговор, за которым старшие Камиширо частенько обсуждали новости, узнал, что Мизуки встретил в большом городе молодую и стройную художницу, дочь архитектора, которая тоже была несчастна, но по-другому. Именно она забрала Мизуки во внешний мир, вероятно, научив Акияму жаловать людей и радоваться им. С тех пор Руи возненавидел живопись за живописицу, которая увлекла Мизуки, за картины, которые вызвали в Акияме другой интерес, за цвета, которые не были доступны Камиширо, а художница игралась с ними прямо перед товарищем несчастного.       Руи окончательно закрылся от людей, изредка разговаривал со старшими, а про заловку и прислугу речи и не шло. Всё, что осталось у юноши– старое фортепиано, да и то начало подводить Камиширо. Или это дрожащие от гнева руки больше не могли играть для слушателя, который теперь отсутсвовал?       Со временем юноша потерял и последние клочки эмоций, тьма из глаз проползла к нему в душу, оставляя черные следы на его существовании. Каждый день был точной копией предыдущего, следующий день будет копией сегодняшнего. Если что и меняется– остатки надежды Камиширо и его возраст, и только цветные сны были его причиной не спускаться в объятия греха, за который Руи мог бы вечно гореть в огненной яме. Во снах юноша видел горы, но не осознавал их, ведь по утру перед глазами снова стояла сырая темнота, схватившая Руи ещё с самого рождения.       С недавних пор горы не снятся Руи. И они покинули его, и теперь его жизнь окончательно стала похожей на черную дыру пустоты и одиночества, заполнявший всё время от рассвета до заката, а потом и от заката до рассвета, но уже во сне. Несчастный уже в действительности задумывался над тем, чтобы отравиться, покончив со всем, что так и жрёт его жизнь день за днём, закрывая теплый свет смысла. Он уже даже сны не видит, значит, и надежды никакой внутри Камиширо не осталось. Нет больше смысла дальле волочить это существование.       Руи решился. Он решился, сидя на подоконнике своей комнаты, слушая последние звуки засыпающего города вдали. Ветер нежно трепал волосы, но это не доставляло Камиширо уже никакой радости. Юноше было плевать на весь мир, неважно, что бы он из себя уже не представлял.       Камиширо так и уснул у открытого окна уже не надеясь на что-то, просто провалился из одной бездны в другую, такую же темную и неприветливую, но колесо фортуны повернулось другим боком– теплые прикосновения обожгли вечно холодную кожу Руи, тепло проступило через оболочку в вены и сердце, а оттуда– в самую душу. Ещё никогда не было Руи так спокойно и хорошо, спокойно и мирно. Тёплые руки вырисовывали на его теле странные фрагменты– это же, вроде, называется узоры? Звонкая речь рассказывала о берегах других стран, о прелести местных красавиц и боевом духе в военном строю.       И Руи слушал. Слушал, полный радости и счастия, как давно он не спал так умиротворенно, ему снилась трава под пальцами, журчащая вода вдалеке, шелест листьев, сладкий аромат гипсофил, и звонкий голос незнакомого парня, что пришел к нему, чтобы хоть чуть-чуть украсить тот темный мир, в котором Камиширо жил с самого своего появления в мире. Глас незнакомца так и пах пряностями, так сильно, что у Руи кружилась голова, утонув в этом аромате. «Интересно, – думал про себя Камиширо,– а глаза у него такие же глубокие, как этот запах?». Желание видеть парня, желание знать, какой он, залило Руи целиком, будто бы вода, и, потеряв крупицы самоконтроля, Камиширо вытянул ладонь, чтобы дотронуться лика рассказчика, что вселил в Руи надежду, пусть и на одну ночь.       ...Сон рассыпался, стоило Руи только коснуться кожи, чью температуру он мог сравнивать бы только с кипятком, а голос с пряными травами. Тепло будто бы ещё осталось осколками на пальцах юноши, от чего тот улыбнулся себе. Теплые от сна пальцы коснулись холодных губ, и Камиширо рассмеялся– он так давно не улыбался. Просто так, сам себе, искренне и по-доброму, как добр был тот юноша. С изумлением несчастный обнаружил, что он не проклинает новое утро, что сердце бьётся спокойно, и вновь что-то горит в душе. Руи не злился на себя за пробуждение, но несомненно ждал новой встречи с незнакомцем, в мыслях о котором планировал провести весь день.       Так каждую ночь парень приходил к несчастному в сны, грел объятиями и рассказами, пока вдалеке пели птицы и бежал ручей, а утром Руи просыпался окрыленный и с вновь горящей в нём надеждой. В одну из таких ночей незнакомец не явился во сне к Камиширо, которого на утро накрыл настоящий ужас– неужели он покинул его, как Мизуки? Неужели он покинул его, как цветастые горы вдалеке? Руи бился по комнате, сбивал руки и колени, бури в душе давно не было, и вот– она вновь поднялась из глубин его подсознания, притупляя другие чувства, даже физические. Юноша полностью чувствовал себя потерянным в пространстве, не понимая даже как оказался в холле особняка, когда с улицы из открытого окна вместе с запахом жасмина до Руи дошёл и тот самый запах пряностей, и этот голос Камиширо узнал тут же.       Младший владелец дома вытянул ладони вперед, к выходу из дома, к саду, из которого доносился такой теплый и знакомый голос с запахом пряностей. – Я остановлюсь тут, с последнего похода не могут расселить рыцарей в городе, поэтому мы вынуждены искать места, чтобы переночевать,– у Руи затряслись ладони, –Но, конечно, я поставлю вопрос оплаты. Ведь я бы мог платить не только деньгами, но еще и рассказами с маленькими зарисовками тех стран, в которых я побывал за время войны, взгляните!,– на смену голосу из снов является шелест бумаги. Это... Рыцарь? Дворянин? Камиширо облокотился на стену, ожидая, когда незнакомец вновь заговорит. Однако вместо «пряного» голоса воина до ушей Камиширо донёсся знакомый голос золовки, которая уже договаривалась с незнакомцем, рассматривая черно-белые картинки. Руи постоял у выхода ещё немного и, наконец набравшись смелости, открыл увесистую дверь из дуба, неуверенным шагом направившись в сторону голоса, выставив перед собой руки. Едва завидев молодого хозяина дома, золовка тут же поспешила взять того под руку, от чего Руи затошнило. Пожилая женщина что-то тараторила, извиняясь, что договорилась с незнакомцем без ведома хозяев, в этот же момент на участок и зашёл этот молодой господин, ведь Руи отчётливо слышал, как дребезжит железо в ножнах. Камиширо едва ли мог терпеть, чтобы прикоснуться к гостю, убедиться, что происходящее– не бред воспаленного подсознания, Камиширо разрывало от необходимости удостовериться, что происходящее реально, не далёкий мираж, который раствориться от его ладоней. Бешеное сердцебиение начало успокаиваться, как только Камиширо ощутил горячую руку на своём запястье, а после и на ладони. Перед слепыми глазами Камиширо буквально пронёсся рыжий цвет, который исходил из самого сердца его гостя. – Ну, будем знакомы! Это же вы– хозяин дома?,– такой же звонкий, уверенный тон, как во сне Камиширо, – очень приятно! Я служу в армейском подразделнии, продолжая дело батюшки,–Руи очень удивился тому, как незнакомец называл своего отца «батюшкой». – А имя у вас есть, воинственный рыцарь?,– лукаво спросил Руи с ноткой яда, непонятно откуда взявшейся в голосе Камиширо, ведь раньше такого никогда не было. Парень прищурил незрячие глаза и ухмыльнулся, так по-ребячески, хотя душа его определенно желала отделиться от своей оболочки и, ликуя, вцепиться в гостя, благодаря наконец милосердного Бога за эту встречу. –Ну, а как же!,– явно задетый такими язвительностями парировал незнакомец, –Цукаса. Цукаса Тенма. – Руи. Камиширо Руи,– последовал кроткий ответ, ведь это- большее, что мог себе позволить Камиширо на тот момент, как бы не хотелось броситься в объятия Цукасы, пусть даже того бы это ошарашило, пусть знакомы они от силы несколько минут, Руи точно знал- знакомы они гораздо больше и, конечно же, встретились гораздо раньше.       В воздухе повисла скользкая неловкая пауза, и даже если молодой хозяин поместья не мог ничего видеть, он определённо чувствовал на себе изучающий взгляд Тенмы, но ощущался он не так как жалостливые взгляды родителей и нянечек, что с самого детства оплакивали мертвые глаза мальчика, не так как удручающие взгляды врачей, по котором родители таскали несчастного малыша, умоляя помочь ему, даже не так, как дружелюбный взгляд старого товарища Акиямы- он был абсолютно другим, будто Цукаса был вторым человеком, который смотрел на Руи не с высоты своих физических превосходств, Цукаса смотрел гораздо дальше, а значит и видеть мог больше и лучше других. Именно по этой причине Камиширо не ощущал той стены между собой и Тенмой, каковая ощущалась с другими, даже с Мизуки, пусть она и не была такой прочной и широкой.       Наконец золовка предложила отправиться в дом и передохнуть путнику с дороги, пообещав теплого молока и ветчины, параллельно заваливая бедного Цукасу расспросами о походах и дальних странах, но гость даже не задумывался над ответом, ведь взгляд его был прикован к молодому хозяину дома. Рыцарь отчетливо чувствовал связь с ним, внутреннее чутье подсказывало воину, что с этим юношей он знаком, что они достаточно близки, но Цукаса забыл, забыл кое-что очень важное, а теперь будет мучаться.       Тенма Цукаса жил в поместье Камиширо порядка трех недель, за которые он и Камиширо мало контактировали, но всякий раз, когда это происходило, то получалось абсолютно неловко и комично: вот рыцарь был уверен, что самая дальняя в доме комната с белой пустой дверью принадлежит золовке, которой тому нужно было обратиться за чем-то срочным, а выяснилось, что комната принадлежит молодому хозяину дома, или вот вернувшийся из города Цукаса случайно сбивает с ног Камиширо, которому в нос тут же ударил запах масляных красок. Почему-то этот аромат вызвал в Камиширо отвращение и тошноту, не только из-за воспоминаний, как отец вызывал художника для написания семейного портрета, тогда парню пришлось сидеть несколько часов неподвижно, от чего заныли все мышцы. Но это не могло бы вызвать в Камиширо такой неприязни, как воспоминания о дорогом товарище, которого отняла девушка, что, должно быть, тоже пахла масляными красками. Юноша потерял равновесие и начал падать уже мысленно представляя ушиб в любом месте на теле от удара об холодный пол, но этого не произошло ни через секунду, ни через две, зато теплые ладони, как из своего сна, обхватившие его за плечи он чувствовал ой-как хорошо.       Когда до Тенмы дошло, что он делает, тот отпустил младшего Камиширо, извиняясь слишком быстро, даже для такого человека, как Цукаса. И рыцарь недоумевал- он не понимал, почему тянется так к Руи, почему так странно себя ведёт при нём, почему так пристально наблюдает за медленными, будто плывущими движениями этого юноши, почему его так забавляет эта разница, ведь движения самого Цукасы, отточенные армией, были быстры, резки и живы. За свою жизнь рыцарь успел повстречать много молодых барышень разных национальностей, среди которых, определенно, встречались такие красотки, которым сложно было отказать, ведь, (подумать только!) когда в жизни ему ещё удастся закрутить однодневную интрижку с очаровательными, круглолицеми и румяными дамами, которые так и норовили утянуть Тенму в танец, громко заливаясь смехом посреди шумной толпы.       Руи был не такой. Руи был куда сдержаннее, медленнее и спокойнее, а ещё младший Камиширо был бледен и выглядел как фарфоровая статуя, и Тенма боялся прикоснуться к нему лишний раз- мало ли, отвалиться кусочек от холодной ладошки или щеки. Молодой хозяин этого дома вообще мог сидеть неподвижно несколько часов, уходя куда-то далеко и глубоко в свои мысли, Цукаса даже не показывался лишний раз перед тем, дабы не отвлечь, частенько забывая, что Руи слеп.       Но в конце концов, Камиширо сам подозвал солдата к себе. Как это произошло? Как он почувствовал, что Цукаса наблюдает за ним, притихнув на входе в комнату младшего хозяина, фактически вторгнусь в часть существования того? Но больше всего Тенму удивила реакция Камиширо на такое вторжение. Точнее, её полное отсутствие- тот лишь усмехнулся, предложив солдату дружескую беседу, обещая занять не более десяти минут. И у Цукасы не нашлось причин отказывать, тем более молодому хозяину, в такой маленькой просьбе. Камиширо вытянул бледную ладонь в направлении шагов Тенмы, который тут же устремился аккуратно пожать тому руку, хотя действие то было больше похоже на то, будто Руи вот-вот свалится с несчастного кресла, а Тенма не успеет его поймать. – Вы служили, верно? – Служил. Какое отношение это имеет к делу? – И вы, верно, видели много стран и городов? – По службе, разумеется, видел. Камиширо умолк, вновь погрузившись в мысли, однако длилось то от силы пару секунд. – Вы были в столице?, – наконец тот вновь подал голос. – Я там родился. – Ваша комната пропахла маслом и странной химией. Что же вы там делаете? – Зарисовки масляными красками. – Так вы художник? – Вполне бы мог быть, не выбри в своё время армейское дело. В комнате вновь стало тихо. Цукаса решился спросить: – Вы избегаете меня? – Всего лишь не хочу досаждать. – Вы не причиняете никаких неудобств своей компанией! – Смеётесь? Мы едва ли можем говорить о одних и тех же вещах. Наши души, наше бытие, мы сами слишком отличаемся друг от друга. Разве сможем мы поладить? – Но мы же говорим прямо сейчас! – Это из-за того, что вы стояли за моей дверью. Рыцарь не нашёлся с ответом на такую претензию Камиширо, только обратил внимание на громоздкий инструмент, который навряд-ли мог принадлежать кому-то ещё, кроме младшего Камиширо. Цукаса счёл его отличной темой для обсуждения, так и выдал обыкновенное "ты играешь?" на выдохе. Не получив в ответ ничего (только заметив, что Руи сильно помрачнел), Каса не отступил и продолжил: – Это ваш инструмент! А вы играете? Сыграйте мне, пожалуйста! – Я вынужден вам отказать. – Почему? – Инструмент давно в негодности, как, впрочем, и мои навыки игры. – Глупости! Ведь я слышал, что даже если инструмент не может больше звучать, в правильных руках он запоет! А руки помнят, руки все помнят, Камиширо, пожалуйста, это будет единственной прось,– Руи не дал договорить солдату. – Хорошо-хорошо! Но только один раз. И я вам не могу пообещать чего-то грандиозного... Младший владелец поместья медленно встал, вытянул руки вперёд (Цукаса было рванул помочь ему, но тот странно дёрнулся (не брезгливо и отверженно, а именно испуганно), стоило Тенме коснуться плеча Руи). Добравшись до иснтрумента, Камиширо открыл лакированную крышку, пальцы застыли над клавиатурой и...       Чуда не произошло. Скорее всего Руи отвык, сильно отвык, музыка вновь не складывалась, со стороны Камиширо часто доносились раздраженные вдохи и выдохи, но как будто те и не достигали Цукасу, который просто замороженно наблюдал за тонкими ладонями Руи. – А... Мы с вами нигде не встречались раньше?,– наконец нашёл в себе силы подать голос рыцарь.       У Руи из груди словно выбило воздух. Он медленно повернул голову в сторону Цукасы, дрожащие руки упали на клавиши, отдавшись по комнате неприятным лязгом. Слух Руи даже немного резануло. Но то было неважно. Камиширо будто потерялся в пространстве– вот только что его руки были у белоснежных клавиш, а теперь он будто в полном вакууме, а весь остальной мир перестал существовать.       Звук чужого сердцебиения привёл младшего Камиширо в чувства, вернув на Землю. Ему не показалось, не почудилось, то было не просто странныи совпадением. Вот он– Цукаса Тенма, доблестный рыцарь, нашел выход из снов Камиширо, чтобы отогреть ледяное сердце того, чтобы расписать все тело масляными красками, пусть Камиширо никогда не взглянет на эти узоры, но они прорастут в нем цветами и вьюнком. И вот снова появился повод садиться за пианино. Руи не сошёл с ума.       Цукаса посмеивался, так по-доброму, прижимая к груди Камиширо, который вот-вот грозился упасть, ведь ноги того были, очевидно, ватными, совсем ватными. Тенма обошёл пол мира, а прохладные, родные ладони затерялись где-то в самом его уголке, но вот он сам- нашёлся, прижимается к Цукасе, хватает тогт за спину настолько сильно, насколько бы мог (хотя по меркам самого Тенмы это все ещё было слабовато), прижимается ухом к груди, слушая сердцебиение рыцаря. Он, кажется, до сих пор не верит, что всё по-настоящему. – Цукаса... Цукаса, так ты... Правда тёплый...,– хрипло смеётся Руи,– не уходи, оставайся реальным... Пожалуйста...       Цукаса обомлел- с какой стороны открылся ему Камиширо: с мягкой и чувственной. И, черт возьми, шла она ему не меньше, чем холодная или язвительная. Руи полностью облокотился на Цукасу. По фарфорово-бледной щеке покатилась слезника.