Сомнения порождают хаос
20 июля 2024 г., 16:18
Дыхание тяжелыми хрипами вылетает из легких, голова кружится, а в руках ощущается невероятная дрожь, что придает сходство с наркоманами, которые не приняли очередную дозу, что изнутри разрушает, отравляет кровь, выжигает вены и ломает. Только сейчас ломает от воспоминаний. Они уничтожают хрупкий организм, разъедают все внутренности, дробят и перетирают в порошок кости. Они не знают жалости, не щадят. Пересохшее горло сжимает очередным спазмом, что предотвращает истеричный вопль, который давно зародился в душе и просился наружу. Непослушные пальцы пытаются налить в стакан воду, но бутылка падает и с громким звоном тонкое стекло разбивается о паркет. Сердце колотится, подскакивает к горлу, а после опускает вниз, кажется, что прямо в преисподнюю, где трещат костры ненависти, кипят котлы, в которых замешаны поистине адские смеси из отчаяния и скорби, ненависти к себе.
Желание собрать рассыпавшиеся по паркету осколки иррационально, нелогично и неразумно. Пол, помимо прозрачных капель, орошают кровавые рубины, что, смешиваясь с водой, расплываются нежно-розовыми кругами и растворяются без следа. Тело коченеет, словно от мороза. Мерзкие мурашки бегают по рукам, что обессиленными тонкими плетями лежат на коленях. По сгорбленной спине бегут капельки противного липкого пота. На глаза наворачиваются слёзы, которые тёплыми дорожками бегут по щекам, срываясь с ресниц крупными каплями, падают на ледяную бледную кожу ладоней. Кровь шумит в ушах, пытается заглушить роящиеся в голове мысли, которые порождают желания, жалкие и эгоистичные. Но одно единственно желание этот стук заглушить не может: «хочу увидеть». Лишь раз взглянуть, даже издалека, только бы убедиться. Удостовериться, что всё хорошо, удовлетворить воющее от тоски чувство, что грызёт своими острыми клыками изнутри.
Жить с этой болью - привычка, обыденность. Со временем она не притупляется, не становится меньше - она всё так же бьёт наотмашь, со всей силы. Выбивает воздух из легких, заставляет кровь в жилах леденеть, а тело содрогаться в конвульсиях. Но человек - существо адаптивное, способное привыкнуть ко всему. Даже к каждодневной пытке, что схожа с адской каруселью. Горло сжимает очередной спазм и наружу вылетает горький, безнадёжный всхлип, который полнится обреченностью. Трещинки на истерзанных губах щипет от солёных слёз. Сердце в груди неистово стучит - ему тесно в своей костяной клетке, оно рвется наружу. Пальцы с силой сжимают виски, пытаясь ослабить давление, унять разбушевавшийся под тонкой кожей пульс. Боль стягивает череп терновым венцом, который с каждым ударом сердца сжимается всё сильнее. Перед глазами заплясали черные точки, что своей круговертью лишь усугубляли головную боль, разрывающую черепную коробку. На смену ледяному холоду, что сковал все конечности, приходит обжигающий до самого нутра адский огонь. Измотанное тело, которое до этого пыталось бороться с усталостью, падает на пол под тихий шелест одежды. Но уплывающее сознание успело зацепиться за одну единственную мысль: «лишь взгляну издалека и сразу уйду»
***
Шинья стоит за барной стойкой и приветливо улыбается посетителям, которые шумной толпой вваливаются в кофейню. За окнами серо и прохладно. С самого утра небо заволокли плотные тучи, дул порывистый ветер, срывавший с деревьев листья, а с незадачливых прохожих шляпы, норовя окунуть их в глубокие лужи, которые разлились по асфальту темными озерами. Редкие капли дождя лениво падали с неба, мочили воротники пиджаков и капюшоны толстовок, с тихим стуком ударялись о стекло и также лениво стекали вниз. Для кого-то раздражающая, неприятная погода, которая обычно бывает в начале осени, но никак не в начале марта, когда все ждут долгожданного тепла и ласковых южных ветров, ласкающих кожу. Она предвещает сезон проливных, почти непрекращающихся дождей и наступление холодов, навевает скуку и меланхолию, но Шинья так не считает. Ему такая картина за окном кажется довольно романтичной. В такую погоду хочется сидеть, укутавшись в плед, пить горячий чай, обжигающий язык и горло, и смотреть нуарное кино. Сегодня воскресенье и, даже не смотря на ненастную погоду за окном, народу достаточно. Особенно много молодых девушек, что приходят сюда не только для того, чтобы выпить чашечку замечательного кофе, но ещё и полюбоваться тем, кто этот замечательный кофе варит. Вот и сейчас очередная посетительница открыто с ним флиртует, пытаясь выпросить номер телефона, но Шинья профессионально избегает неудобных вопросов, отделавшись ничего не значащими фразами. В итоге девушка уходит, так и не получив заветный номер. Мина смотрит ей в спину и посмеивается в кулак. - Ты прямо нарасхват! Почему не дал номер, она очень симпатичная! - Шинья с насмешкой смотрит на официантку, а после щелкает ее по носу. - Мне это неинтересно, радость моя. Мина подозрительно щурится, отчего становится похожа на маленького воробушка, и с подозрением смотрит на бариста. - Может, ты всех отвергаешь потому что у тебя есть девушка? - Шинья мотает головой в отрицании. - Тогда почему? Вокруг тебя постоянно вертятся красивые девчонки, но ты не на одну не смотришь! Он берёт в руки тряпку, стакан и начинает методично натирать хрустальные стенки. Стекло от соприкосновения с микрофиброй тихо скрипит и Мина незаметно морщится, когда неприятный звук достигает её ушей. Шинья сосредоточенно рассматривает стакан, словно в нём содержатся все тайны бытия. Мина тихо хмыкает, но продолжает выжидательно смотреть. Обречённый вздох срывается с губ Шиньи, что устало улыбается и ставит натертый стакан на полку. - Вертятся и что с того? Я не хочу отношений и я не хочу давать ложные надежды, потому что дальше одного свидания - это максимум! - у нас не зайдёт. Поэтому нет смысла растрачивать свои эмоциональные ресурсы на кого попало, только если это не ты, радость моя! - Он подмигивает девушке и отворачивается. Мина закатывает глаза. Шинья ей искренне нравится, он ей почти как брат, но иногда его непосредственность начинает раздражать. Несмотря на все его улыбочки, что-то в его поведении наталкивает на мысль, что он очень одинок. Мина почти стопроцентно уверена в том, что возвращается он в пустую квартиру, в которой живет один. Его одиночество не разбавляет ни домашний питомец, ни даже комнатный цветок. Колокольчик над входной дверью радостно звенит, оповещая о приходе очередного посетителя и Мина натягивает на лицо дежурную улыбку, обещая себе чуть позже всё-таки попытаться достать Шинью из его раковины. Перестановка и так стоящих ровно бокалов и чашек с места на место помогает Шинье немного расслабиться. Каждый раз, когда кто-либо из его окружения (чаще всего это Мина, чертовка) начинает разговор про отношения, у Шиньи едва ли не начинает дергаться глаз. Ему кажется, что благодаря массовой культуре феномен любви слегка завышен. В книгах и фильмах это прекрасное, светлое чувство, которое, словно маяк, ведет тебя через тёмные дебри жизни, наполняет ее яркими красками и громкими звуками. Нет, Шинья не отрицает любовь и чувства, он такой же обычный человек, которому свойственно проявление симпатии. Просто его раздражает то, как из этого делают культ. С самого детства родители твердят своим чадам, что, когда придёт время, они встретят любовь всей своей жизни, свою судьбу, вторую половинку, построят с ней крепкую семью и будут счастливы. Дети верят этим сказкам, их юные умы и наивные сердца наполняются надеждой и предвкушением, но стоит им выйти во взрослый мир и столкнуться с реальностью, где люди порой бывают жестоки, их воздушные замки рушатся. Взрослые говорят, что любовь прекрасна, что она вершит судьбы, но они забывают говорить о том, что она может быть и опасна, губительна. Шинья не отрицает любовь, он отрицает отрицает существование судьбы. Если всё в этом мире зависит от чего-то столь эфемерного и необъяснимого, то Шинья готов добровольно положить голову на плаху. Потому что если судьба действительно существует, то она - та ещё сука. Он принимает очередной заказ и неспешно начинает перемалывать кофейные зёрна, чтобы после приготовить очередной американо, коих он сегодня сделал несчетное количество. Пряный запах щекочет ноздри, наполняет легкие и согревает изнутри. К концу дня вся одежда и даже волосы впитают этот запах, от которого почти невозможно избавиться, но Шинье нравится. Так пахнет тепло и уют, спокойствие и умиротворение. Так пахнет дом. С тихим стуком чашка опускается на стойку и Мина тут же её подхватывает, стараясь обслужить гостя как можно быстрее, пока кофе не остыл. Шинья смотрит ей в спину и чуть улыбается, когда задорная кудряшка выпадает из её ровного пучка. Так даже лучше, мимоходом отмечает он, прежде чем повернуться в сторону окна. Дождь закончился, но тучи всё также сковывают небо своими стальными оковами и не дают весенним лучам пробиться сквозь них. Ветер также стих, перестал гнать по поверхности луж сорванную листву, прекратил будоражит серебряную гладь. Стихия успокоилась, дала отмашку на отдых, но люди всё равно спешат и не видят ничего вокруг, отстукивая разнообразные ритмы жизни своими каблуками туфель и подошвами ботинок. Когда Шинья быстро справляется с работой и может урвать себе несколько минут отдыха, то он просто смотрит в окно на людей, что проходят мимо кофейни. Некоторые бросают на вывеску равнодушные взгляды, кто-то даже не замечает ее, погруженный в свои проблемы и чувства, а кто-то останавливается и заходит. Шинья всегда был проницательным, а за время работы научился ещё более тонко чувствовать настроение людей. Ему хватало одного взгляда, чтобы понять состояние человека. Вот женщина, что застыла напротив окна и с раздражением отряхивающая от грязных капель подол платья, опаздывает - ее взгляд то и дело возвращается к часам на запястье, движения дерганные и нервные. Поравнявшаяся с дамой девушка, напротив, выглядит радостной, пусть и не показывает этого так явно - блеск глаз и едва заметная улыбка в уголках губ говорят за себя. Каждый день через него проходят десятки людей. Все они разные, как стеклышки калейдоскопа, но оттого в такой же степени прекрасные. Шинья улыбается своим мыслям, которые с каждым днём становятся всё более сентиментальными. А может это старость? Он поворачивается к Мине, что своим звонким голосом озвучивает очередной заказ - ванильный раф - и не замечает на себе чужой взгляд, который уже несколько минут прикован лишь к его фигуре.***
Вечер мягко опустился на город, захватывая в свои чернильно-чёрные мягкие лапы. Первые искорки звёзд зажглись на небесном полотне, и, словно играясь и шутя, перемигивались друг с другом из-за мохнатых угрюмых туч, что лениво ползли по небу. Идущая на убыль луна насмешливо блестит, но свет её не настолько ярок, как хотелось бы, и не может тягаться с огнями мегаполиса. Шинья запирает за собой дверь кофейни, проверяет окна, закрытые стальными ставнями, чтобы нигде не было зазоров и убирает ключи в сумку, взамен вынимая кейс с наушниками. Стоило первым аккордам заиграть в ушах, а ему повернуться, как воздух из легких вышибает. Казалось, что кто-то ударил в солнечное сплетение: невыносимая боль вперемешку с горькой обидой гремучей смесью облизывает сердце. В свете фонаря стоит машина, её чёрный капот блестит в тусклом свете, а рядом, опираясь бедрами на на него и сложив руки на груди стоит он. Внутри всё перевернулось, похолодело, на лбу выступил пот. Пальцы, сжимающие тонкий корпус телефона, предательски задрожали, но Шинья смог взять себя в руки. Попытка улыбнуться, как ему показалось, вышла более чем успешной, хотя со стороны казалась жутким оскалом. - Привет, Курето! Что ты делаешь здесь в столь поздний час? Мне казалось, что твой дом в другой стороне. Или ты тут по работе? - Холодный, мертвый взгляд, который абсолютно не вязался с улыбкой на губах, впился в некогда любимое и родное лицо. Шинья так давно его не видел. И видеть не желал. - Я приехал за тобой, Шинья. Забрать тебя домой. - Нервный смешок сорвался с губ Шиньи. Домой? Вернуться домой? Что за бред Курето несёт? - Я как раз и собирался идти домой. Попытка обойти брата не увенчалась успехом. Одним рывком Курето дернулся и схватил его за плечо. Длинные пальцы сжались, причиняя сильную боль, но она была ничем по сравнению с болью внутренней. Тяжёлый вздох сорвался с губ и Шинья посмотрел мужчине в глаза. Курето изменился, повзрослел. Можно даже сказать, что постарел. Черты лица огрубели, стали резкими и сухими; скулы заострились, а в уголках губ и между бровей уже появились глубокие морщины, словно у старика; под тёмными глазами залегли синяки, что ярко выделялись на бледной коже; бескровные губы были сжаты в тонкую линию. Шинья хмуро изучал его лицо, пока Курето сжимал его плечо, не позволяя уйти. Вопреки его ожиданиям и желаниям, слабое беспокойство взметнулось внутри, кольнуло сердце и поскребло рёбра, с каждой секундой становясь всё больше и сильнее. - Ты называешь тот клоповник домом? Я приехал забрать тебя в твой родной дом. К семье. - Голос Курето был настолько пропитан ядом, что, казалось, даже воздух вокруг него становился токсичен и опасен. Тревога, что до этого клубилась в лёгких густым едким туманом, развеялась вмиг, стоило этим словам сорваться с губ брата. Вернуться к семье? К людям, что бросили его, перед эти унизив? Теперь вместо тревоги в Шинье назревал гнев. Он опалял внутренности, заставлял кровь кипеть. Глубокий вдох через нос, резкий выдох. Шинья попытался успокоиться, потому что ссора не принесёт никакого толка. - Для начала отпусти, Курето, мне больно. - Рука с его плеча исчезла и Курето встал перед ним. Взгляд его, такой знакомый, был серьёзен и строг. Такой же был и у отца. В детстве это было предвестником беды и нагоняло страх на маленького Шинью, но всё изменилось. Он изменился. Больше он не мальчик, что трясётся лишь от вида сурового брата, а мужчина, что гордо смотрит в ответ. - Курето, лучше честно скажи, зачем приехал. В голосе слышатся первые нотки раздражения. Затылок начинает ломить от усталости и накопившейся злости. Шинья сейчас мог быть дома, лежать в тёплой кровати и смотреть какое-нибудь развлекательное шоу, которое не требует никаких сложных мыслительных процессов, но вместо этого он должен стоять на холодном ветру и слушать тот бред, что Курето заливает ему в уши в надежде, что Шинья в это поверит. - Я тебе уже ответил. Я приехал за тобой. - Тон, не терпящий возражений, тоже очень хорошо знаком с детства. Курето привык, что ему подчиняются, исполняют его приказы и не думают перечить. Он не допускает даже малейшей возможности, что Шинья откажется и просто уйдёт. Он и так переступил через себя, поборол в себе желание сбежать, стоило увидеть знакомую фигуру в тусклом фонарном свете. Он пошёл навстречу, решился на разговор, но только на него. Внутри у него взметнулись вверх костры из всех возможных чувств: обиды, разочарования, страха. - Давай поговорим в машине. На улице слишком холодно. Снова этот дурацкий приказной тон, но Шинья слушается и покорно садится в машину вслед за Курето. Чем раньше случится этот неприятный разговор, тем раньше он закончит и пойдёт домой. Да и Курето не отстанет от него, пока не получит ответ. Который его, бесспорно, разочарует. В салоне тепло и тихо, пахнет дорогой кожаной обивкой и тяжёлым парфюмом брата, которому он не изменяет с университетских времен. Где-то глубоко внутри, рядом с сердцем зашевелилось полузабытое, давнее чувство единения. Курето не изменяет себе, своим привычкам. Он всё такой же, каким был раньше. Шинья поворачивает голову и встречается с ним глазами. Тот пристально вглядывается ему в лицо и взгляд этот проникает под кожу. Так обычно смотрят на конкурентов, пытаясь найти слабые места, на которое можно надавить. Напряжение, что висело между ними всё время, стало ещё гуще, хоть ножом режь. В звенящей тишине салона малейший звук казался слишком громким и Шинья едва подавил в себе нервный смешок. - Ты приехал поговорить или помолчать? Если поговорить, то начинай. У меня не так много времени, как тебе кажется. - Голос ровный, безэмоциональный, но от его слов Курето едва заметно вздрогнул, словно не ожидал, что Шинья откроет рот первым. Он и не открыл, если бы не волнение, которое узлом скрутилось внизу живота. - Ты стал более решительным. Молодец. - Коротко и сухо, как собаку похвалил. - Я действительно приехал, чтобы поговорить и убедить тебя вернуться домой… - Да что ты заладил! Вернуться домой, вернуться домой! Я уже сказал, что никуда не поеду. Неужели ты разучился понимать всё с первого раза. Шинья сам от себя не ожидал такой вспышки, но раздражение, которое после каждого слова, произнесенного братом, ядовитой змеей скручивалось внутри, выпустило клыки и брызгало ядом. - Не перебивай меня, Шинья. Для начала дай мне договорить, а потом можешь возмущаться сколько угодно. - Скептично выгнутая бровь и сложенные на груди руки говорят сами за себя, но Курето всё равно. - Ты знаешь, что отец всегда был чрезвычайно требователен к тебе и строг. Да, бывал несдержан и мог повысить голос, наказать. Но всё это он делала ради твоего блага. Тебе повезло родиться позже и избежать все ответственности, которую на меня возложило клеймо старшего сына. Курето обхватывает руль и дорогая кожа скрипит под его пальцами. Каждое его слово колоколами звучит в голове, пробирается на подкорку, заставляет жалеть. - Самый лучший в учебе, спорте и общественной деятельности. Несгибаемый, сильный и амбициозный. Это всё про меня. Таким меня хотел видеть отец и я старался соответствовать, потому что понимал, что многим ему обязан. Он вложил в меня своё время и ресурсы, поэтому я просто не мог ударить в грязь лицом. Мои единственным желанием было, чтобы отец гордился мной. Чтобы говорил: это мой сын! - Горькая усмешка красит сухие губы. - Но ты, Шинья...Ты всегда был моей полной противоположность. Иногда это невероятно раздражало, но я всё равно тебя любил. Проказливый, но бесконечно ласковый; шумный, но чрезвычайно сообразительный; неусидчивый, но невероятно понимающий. Ты весь состоял из контрастов, разных граней, но я… - На несколько секунд Курето замолкает, словно тщательно обдумывает, что ещё сказать. Это могло бы сойти за волнение, если бы Шинья не знал его достаточно хорошо. Курето не из тех, кто волнуется и переживает понапрасну. - Мы все: я, мать и отец - любили тебя, желали тебе только самого лучшего и ждали того же в ответ. Но ты решил сделать всё по своему. Твоё решение повлияло не только на твою жизнь, но и на нашу. Мы думали, что твой уход - необдуманное и глупое решение, совершенной в пылу эмоций. Мы думали, что ты рано или поздно вернёшься. Но ты не возвращался, сменил номер и разорвал все связи. Знаешь, как плакала тогда мама? Никогда я не видел такого горя, как в тот день, когда заглянул ей в глаза. А как был расстроен отец? Пусть он и молчал, не показывал своих чувств, но после твоего ухода он еще больше замкнулся в себе. Я не мог смотреть на то, как мучается мама, как молчаливо страдает отец, поэтому пытался тебя найти, звонил Гурену и спрашивал про тебя, но он сказал, что ты уехал. Представь мой шок, когда я это услышал. Тогда я подумал, что ты просто вычеркнул нас из своей жизни, решил забыть и начать всё с чистого листа. Да, от этой мысли было очень больно, но я постарался принять это как должное. Ты вырос, стал взрослым и сам принял такое решение. Курето замолкает и выжидающе смотрит на Шинью, но тот лишь молчит, не в силах вымолвить ни слова. Все, что он услышал сейчас, потрясло его, заставило задуматься о том, правильно ли он поступил. Насколько было дальновидно бросить всё и уйти в никуда, без какого-либо плана, имея перед глазами лишь зыбкую цель, которая в любой момент могла утечь сквозь пальцы, словно песок? Молчание в салоне затягивается, становиться неуютным. Курето коршуном следит за Шиньей, подмечает малейшие изменения в лице. Вот и сейчас он хмуриться, рассматривая свои сцепленные в замок руки, что лежат на коленях. Они бы так и сидели в тишине, если бы телефон Шиньи не зазвонил. Он вздрогнул, услышав рингтон, и пустым взглядом посмотрел на смутно знакомый номер, отразившийся на дисплее. Звонок прервался и снова воцарилась тишина, но на этот раз Шинья оторвал взгляд от своих рук и посмотрел Курето в глаза. Чувства, которые бушевали внутри после монолога брата, поутихли и на их место пришли мысли, рациональные и правильные. - Курето, я искренне поражен. И я правда не знаю, что сказать... - Если не можешь ответить сейчас, то я дам тебе время. Ты взвесишь все за и против, а после огласишь мне свое решение. Держи. - В руках оказывается белоснежная визитка с номером телефона. Шинья смотрит на карточку в растерянности, не зная, принять ее или выбросить в первую же урну. - Позвони мне, я буду ждать. У Шинья нет сил что-либо говорить, поэтому он просто ковает и выходит из машины, тихо хлопнув дверью. Курето простоял несколько секунд, а после резко сорвался с места, подняв мириады брызг. Несколько капель попали на толстовку, но Шинье было плевать. Он ничего не видел и не слышал, кроме гула мотора, что с каждой секундой становился всё тише и вскоре смолк вдали.***
Привычный холод паркета, тьма коридора и гладкость входной двери, по которой Шинья медленно сползает на пол. В груди, где-то в области сердца, царит хаос, а в мыслях парадоксально пусто. Виски пульсируют от боли, на языке привкус горечи и обиды, а на глазах застыли слёзы. Стоило Курето уехать, как Шинья резко сорвался с места и бежал до самого дома, останавливаясь лишь на светофорах. Всё же здравый смысл и инстинкт самосохранения внутри него работали без перебоев и внушали, что попасть под машину - не самое хорошее завершение и так откровенно паршивого вечера. Да и Гурен явно не обрадуется перспективе таскаться к нему в больницу, скорее, он его собственноручно добьет. Нужно было встать с пола, привести себя в чувство и собраться с силами, но Шинья чисто физически не мог этого сделать. Ноги дрожали с непривычки, колени подгибались и где-то на задворках сознания мелькнула мысль, что завтра он с трудом встанет с кровати из-за тянущей боли в мышцах. Если дойдёт до неё, конечно же. Чужая визитка, казалось, обжигала даже сквозь одежду и противным клеймом отпечаталась на сердце, запечатлевая все внутренние сомнения. Телефон в сумке оживает входящим вызовом, но Шинье всё равно, кто звонит, хоть сам президент. У него нет никаких моральных сил вести конструктивный диалог, поэтому звонивший будет ждать до завтра, когда эти силы появятся. От настойчивой трели ещё сильнее начинает болеть голова. Кажется, что в затылок вогнали раскаленный болт и с каждым его движением или посторонним звуком проворачивают, словно стремятся причинить как можно больше страданий. Телефон прекращает звонить и Шинья облегченно выдыхает. Противное предчувствие, копошащееся внутри целый день, не обмануло. Встреча с братом разбудила внутри те чувства, которые были спрятаны за семью печатями и скинуты в глубокую пучину воспоминаний, от которых очень хочется избавиться. Он не желал думать и вспоминать. Но сегодняшний разговор. Курето выглядел довольно искренне, когда произносил все те слова. Шинья прекрасно понимал, о чем говорил брат. Все детство он наблюдал за тем, как отец муштрует Курето, лепит из него нечто идеальное и правильное, под стать себе и тому обществу, в котором вращается. И Курето поддавался. Он смиренно принимал все, что делал с ним отец, надрывался и бился изо всех сил, чтобы стать тем, кем не является. Может, именно поэтому Шинья и бросил все. Глядя на те издевательства, коим подвергался брат, маленький Шинья все больше сомневался в себе. Действительно ли он хочет стать экономистом или этого хочет отец? От осознания этой простой истины вкус горечи на языке стал сильнее. Но если раньше к нему примешивалась обида, которая была такой сильной, что буквально разъедала изнутри, то сейчас она поутихла и лишь изредко, с некоторой долей лени облизывает сердце, как бы напоминая о своём существовании, но не тревожа лишний раз. С каждой секундой, проведённой в тишине на холодном полу, сердце, что до этого пойманной птицей билось в груди, начинает успокаиваться, возвращать свой размеренный ритм. Сбитое после долгого бега дыхание выравнивается, и напряженное тело расслабляется. Шинья запускает пальцы в волосы и ерошит пепельную чёлку, которая непослушными прядями спадает на глаза и лоб. Встреча с Курето взбудоражила его, выбила из колеи и дезориентировала. Он снова, впервые за шесть лет, почувствовал себе неразумным мальчишкой, который устроил глупый подростковый бунт, а умудренный опытом родитель взирал на него своим строгим взглядом и молчаливо укорял за его ребячество. В какой-то момент Шинья действительно почувствовал себя подростком-максималистом, что упрямится чисто из принципа и чтобы побесить. Может, это действительно так? Он вспомнил искаженное удивлением лицо Курето, его тёмные глаза, что сощурились в непонимании, складку меж густых бровей и рассмеялся. Его громкий смех отразился от стен и рассеялся эхом в тёмных комнатах. Со смехом всё нервное напряжение, копившееся внутри, спало. Даже головная боль стала терпимее и Шинья, кряхтя, поднялся на ноги. От долго сидения на полу в неудобной позе спина и ноги затекли. Шинья сделал мысленную пометку купить в коридор ковер, чтобы после таких потрясающих воображение вечеров, которые своей внезапностью доводят до истерики, было удобнее и теплее сидеть. Потирая поясницу он вышел на балкон и водрузил локти на перила, впервые пожалев, что не курит. Сейчас он бы не отказался от сигареты, - даже от ужасающих Мальборо, что курит Гурен - хотя ужасно не любит их запах и сразу же начинает чихать. Иногда казалось, что друг специально начал курить, дабы отвадить от себя Шинью, который был готов обнять его в любой момент времени. Каждый раз он отталкивал его и рычал разъяренным зверем, чтобы руки убрал, но когда Шинье было плохо, Гурен пусть и неловко, несмело, но обнимал его за плечи, выказывая молчаливую поддержку, мол, я всегда рядом. Тихий смешок сорвался с губ и растворился в темноте вечера и шуме ветра, игравшего с пушистыми кронами кленов. Один из листьев, кружась, опустился Шинье на плечо и он рассеянно покрутил его пальцами, рассматривая резные острые кончики. Где-то в недрах дома раздался телефонный звонок и Шинья вошёл внутрь, прикрывая за собой балконную дверь. Мобильник разрывался третьим вызовом за последние три минуты, а высветившееся имя друга на дисплее дало понять, что он в курсе разговора Шиньи с братом. Первым порывом было сбросить звонок и получить порцию нравоучений завтра, на свежую и не такую больную голову, но одна мысль о том, что это аукнется неукротимым гневом и криками, сопровождаемыми матами, заставила желудок похолодеть. Звонок прервался, но лишь для того, чтобы через несколько секунд раздаться снова. Шинья вошёл на кухню и включил свет, параллельно принимая вызов и щелкая кнопкой включения на чайнике. Сначала в трубке молчали и Шинья посмотрел на экран, дабы удостовериться, что принял звонок. Секунды на экране отсчитывали время разговора, а по ту сторону линии царила тишина. Чайник тихо шипел, закипая. - Ты в порядке? - Голос тихий и обеспокоенный. Гурен не скрывал своего волнения и Шинья сжал корпус мобильника от переполнившей его благодарности и нежности к другу. Он был единственным человеком, что беспокоился за него и пекся о его благополучии. - Да, всё хорошо, Гурен. Тебе не стоит волноваться. - На лице сама собой расползлась ухмылка. - Когда ты волнуешься, то хмуришься. А если много хмуриться, то морщины появятся. Ты и так в свои двадцать четыре выглядишь на сорок из-за вечно серьезного выражения лица, а что будет с морщинами? Ты будешь выглядеть на все пятьдесят! Тяжелый вздох на другом конце трубки заставляет улыбку расползтись ещё шире. Чайник выключается и Шинья наливает в чашку с кипяток. Накручивая на палец ниточку чайного пакетика, он слушает ворчание Гурена о том, что у него скоро появятся седые волосы, если Шинья не будет брать трубку. - Для чего тебе телефон, если до тебя никогда не дозвониться!? Чтобы в следующий раз взял трубку после первого гудка, иначе я тебе телефон к руке прикручу, ясно? - Есть, мой капитан! - Клоун. Я спать. Шинья кладет телефон на столешницу и делает глоток жасминового чая. Сколько он себя помнил, по какой-то неизвестной причине в самые тяжелые минуты он пил именно этот чай. Тонкий, совсем не приторный аромат умиротворял и приводил в порядок разрозненные мысли. Вдыхая этот аромат сейчас, Шинья медленно успокаивается, мышцы расслабляются и сонливость накатывает волнами, обволакивая уставшее тело. Глаза начинают слипаться и он оставляет недопитый чай на столе вместе с телефоном. Уже лёжа в постели Шинья вспоминает о странном звонке, но одеяло кажется ему таким тяжелым, что он просто не в силах подняться. Дав обещание подумать об этом завтра, он проваливается в сон, крепкий и без сновидений.
