Детям такое нельзя

      Футбол Слава обожал с малых лет. В детстве отец таскал его на любительские матчи и, вопреки причитаниям матери, периодически разрешал сидеть допоздна и смотреть с ним соревнования. Слава тогда мало что в них понимал, но всё равно не мог оторвать глаз от экрана, да и отцовские эмоции заряжали будь здоров — тот всегда одинаково экспрессивно кричал «гол!», когда команда, за которую он болел, забивала, и ругался матом, когда она же, по его мнению, лажала. Как правило, сопровождалось всё это полторашкой светлого нефильтрованного и парой упаковок сушёных бычков. Пить Славе, само собой, никто не давал, но вот лишний раз снять пенку — пожалуйста, за милую душу. Отец посмеивался над тем, с каким удовольствием он это делал, в то время как Слава чувствовал себя взрослым, равным ему.              Когда ему стукнуло десять, отец отдал его в футбольную секцию. Сам он тоже играл, но, в основном, с коллегами. Их матчи обычно проходили по воскресеньям — перед банькой — и ничем не отличались от тех, что устраивали дворовые пацаны, в том числе Слава и его школьные товарищи. Отец любил порассуждать о том, что футбол его несбывшаяся юношеская мечта и что он счастлив видеть своего сына разделяющим его интересы, ведь его время давным-давно ушло, а у того есть все шансы добиться чего-то, стать кем-то большим, чем просто любителем. Слава подобные его речи слушал с открытым ртом — с одной стороны, они тешили его самолюбие, а с другой, мотивировали стараться. Он отчего-то всем сердцем желал, чтобы отец им гордился, и из-за этого порой даже забивал на учёбу. Перед матерью было стыдно, но всё же врать самому себе казалось бессмысленным — гонять мяч он любил больше, чем корпеть над учебниками.              В четырнадцать он попал в городской клуб — старания принесли плоды. Не сказать, что состоять в городском клубе Хабаровска было так же престижно, как в городском клубе Москвы или Питера, но для Славы это было настоящей победой. В момент оглашения результатов отбора он был готов умереть от счастья. В тот же вечер мать накрыла праздничный стол — скромный, жили они совсем не богато, — чтобы отметить это событие. И даже приехала Даша, его сестра, жившая в общаге при универе, в котором тогда училась. Но больше всех рад, конечно, был отец — он же, впрочем, и сильнее всех напился. Не то чтобы это было чем-то новым, однако Слава прекрасно видел, что мать это расстроило, — благо она была достаточно терпеливая, чтобы не закатить скандал в день, когда для их сына произошло нечто настолько важное. Слава был ей за это благодарен — правда, позже. Когда прокручивал это воспоминание в осознанном возрасте.              А ещё через год отца не стало. Как раз тогда, когда он вовсю участвовал в товарищеских матчах, ездил на соревнования и корешился с ребятами из команды. Событие это ничто не предвещало, оно просто случилось — прилетело как удар под дых, неожиданно и пиздецки больно, оставив без почвы под ногами и разрушив всё, что было свойственно привычному укладу Славиной жизни. Он пережил это тяжело. Не плакал вечерами навзрыд, как мать и сестра, но замыкался в себе — то не выходил вечерами из комнаты, то пил обожаемое отцом пиво где-нибудь за гаражами в попытке притупить оглушающее одиночество. Из городского клуба не вылетел, разве что, чудом — поначалу думал, что всё напрасно, и пропускал едва ли не каждую вторую тренировку. И лишь спустя месяц всё-таки нашёл в себе силы и мотивацию продолжать. К счастью, у него была поддержка — в лице ребят из команды и тренера, Андрея Андреевича, который ко всем относился чуть ли не как к собственным детям. Как-то раз, во время одной из первых тренировок после смерти отца, Слава излил ему душу и получил в ответ столько сочувствия, что не выдержал, отпустил себя и накинулся на него с объятиями. Жест этот Андрей Андреевич не оценил, заворчал поначалу, но потом всё же обнял его в ответ. Сжалился. Почувствовал, что Славе это нужно.              Любили его, на самом деле, все. Не было в их команде никого, кому Андрей Андреевич не нравился, — быть строгим и жёстким он умел ничуть не хуже, чем внимательным и терпеливым, но менее комфортно от этого рядом с ним не становилось. Это был какой-то особый талант, и вряд ли у кого-то повернулся бы язык это не признать. Он и ругался исключительно по делу, охотно прощая им различного рода ребячество. Например, они с пацанами периодически стебали Федьку, самого душного в их команде, и на полном серьёзе Андрей Андреевич вступился за него лишь один раз, когда они перешли черту. Славе в моменте так не показалось, но, наверное, с точки зрения взрослого человека, накормить кого-то огурцом, который до этого остальные по очереди засовывали в трусы, чтобы визуально увеличить член, действительно было как-то слишком. Зато ржали до слёз. Федька, правда, месяц ни с кем из них после этого не разговаривал, но и по прошествии времени Слава мог сказать, что оно того стоило.              Три года с Андреем Андреевичем пролетели как один. С победами, поражениями, радостями, обидами, тренировками допоздна и долгими душевными разговорами. В декабре последнего учебного года, незадолго до своего совершеннолетия, Слава подумал, что хорошее людям ценить не свойственно, — делать это они начинают только тогда, когда это самое «хорошее» становится воспоминанием. В один прекрасный день Андрей Андреевич объявил об уходе. А уже в конце декабря провёл последнюю тренировку с ними — контракт закончился, и он должен был уехать в другой город. А на его место — прийти новый тренер. Его все ждали с замиранием сердца — Славе казалось, что после Андрея Андреевича привыкнуть к кому-то будет тяжело.              И он не ошибся. Мирон Янович оказался моложе, но заносчивее примерно в тысячу раз. Он вёл себя так, будто его разочарованию местной фауной не было предела, и всё время сетовал, как далеко им, хабаровским пиздюкам, до его пиздюков питерских. Славу это не задевало — больше раздражало его надменное лицо и выгибающаяся к месту и не к месту бровь.              Потом, впрочем, природа этих выебонов прояснилась — к своим двадцати восьми годам Мирон Янович успел пожить в Англии и поиграть за её локальную сборную, название которой Слава запомнить не смог, потому что с английским у него было хуёво. Ванька, его ближайший товарищ из команды и, по совместительству, одноклассник — он попал в городской клуб раньше, — всё пытался выведать подробности, но получалось у него так себе. Мирон Янович был далеко не такой открытый, как Андрей Андреевич. Славе тоже было интересно, какого чёрта он притащился из своей пиздатой Англии сначала в Питер, а после — в их задрипанный Хабаровск, но, вместе с тем, он боялся Мирону Яновичу надоедать. Как минимум, потому что тот и так по неведомой причине уделял ему внимания больше, чем остальным. Доёбывал, делал замечания, стебал. В своём стиле, своеобразно и порой вообще не смешно, но, видимо, у англичан это считалось стёбом. Большую часть времени Слава, разумеется, был виноват сам, но всё же никому из ребят за подобные проступки не доставалось так, как ему.              — В школе тебя пускают на уроки, если ты на пятнадцать минут опаздываешь? — вместо приветствия, гневно поинтересовался Мирон Янович, когда Слава забежал в зал и выпалил хриплое «здрасьте».              — Если я опаздываю на уроки, я предпочитаю на них не появляться, — парировал он и улыбнулся уголками губ.              — Ах, вот оно что, — возмущённо выдохнул Мирон Янович. — И ты считаешь, что этот факт должен как-то тебе помочь?              — Но к вам же я пришёл! — развёл руками Слава. Его товарищи, ошивающиеся рядом, тихо захихикали. — Мирон Янович, ну не ругайтесь вы! У меня выпускные экзамены через полгода, я всю ночь варианты по математике решал. Честно-честно! Вот и проспал. Каюсь, дебил.              — А перегаром от тебя несёт, потому что ты энергетики с пивом перепутал? А?              — Вам мерещится!              — Ты у меня сейчас в банку ссать пойдёшь, мерещится!              — Я не хочу! — взмолился Слава.              — Двадцать отжиманий и два круга бегом на время! — рявкнул Мирон Янович. — Вперёд, Карелин.              Спорить с ним было глупо, да и Слава, если честно, напиздел — никакие варианты ни по какой математике он не решал. Январь ведь на дворе стоял, рано было готовиться. Действительно пил пиво с Ванькой, и хуй знает, почему тот, в отличие от него, в то утро чувствовал себя так бодро. В зале ещё и душно было, отчего два круга бегом уже на половине первого стали ощущаться как самый настоящий ад. Слава, пока бежал, успел проклясть и Мирона Яновича, и весь его еврейский род, и самого себя — за легкомысленное отношение к жизни.              Да, Мирон Янович однозначно был жёстче Андрея Андреевича. В разы. Порой даже неуместно жёстче. В феврале они поехали на междугородний турнир в Комсомольск-на-Амуре, где по глупости напились за день до матча. Ванька ещё по дороге твердил, мол, друг у него там есть совершеннолетний, купит пива, привезёт, и можно будет всю ночь кутить. Это ребят воодушевило — да и Славу, чего греха таить, — и план удалось придумать такой, что, казалось, Мирон Янович ни за что их не спалит. Ну, максимум — с утра. Да только они не учли, что ночевать им придётся в дешёвенькой гостишке с тонкими стенами и прекрасной слышимостью, так что уже в полночь Мирон Янович, которому их кутёж явно мешал, вывел их в коридор, заставил построиться в ряд и рассчитаться на «первый-второй».              С задачей они не справились — сбились на третьей паре, — на что Мирон Янович, разумеется, не на шутку разозлился.              — Вы идиоты? — прошипел он. — Если вы завтра облажаетесь, я с вас три шкуры сдеру!              — Да мы совсем чуть-чуть выпили! — попытался оправдаться Ванька. — Хотите, дыхну?              — Дыхни, — подойдя к нему, кивнул Мирон Янович.              И Ванька дыхнул. А Мирон Янович едва ли не отшатнулся, и в глазах его застыло такое изумление, что Слава еле удержался от того, чтобы заржать в голос. Сам он, при всём прочем, был одним из немногих, кто до «облавы» действительно успел выпить «совсем чуть-чуть». И это его спасло, потому что наказание Мирон Янович сообразил им довольно быстро.              — Десять кругов по коридору гусиным шагом друг за другом, — выдал он. Все тут же недовольно загундели, но тот и ухом не повёл.              Несмотря на относительно неплохую координацию, к концу десятого круга Слава желал одного — умереть. Половина ребят отвалилась на пятом, сославшись на то, что так можно задохнуться. Слава же банально хотел в туалет. Дойдя до исходной точки, он вскочил на ноги и собирался было ретироваться в его направлении, однако изрядно затёкшие ноги его подвели. И случилось кое-что странное. Колени подкосились, и он, не удержав равновесие, полетел вперёд. Думал зацепиться за стену, да не успел. А потому упал аккурат в объятия Мирона Яновича, наблюдавшего за этой картиной.              Сердце от этого моментально забилось быстрее — стало страшно, что Мирон Янович разозлится ещё больше или посмеётся над ним. Но ни того ни другого не произошло. Вопреки ожиданиям, тот поднял на Славу обеспокоенный взгляд.              — Ты в порядке?              — Да, — пролепетал Слава в ответ. И вдруг осознал, что тот по-прежнему крепко его держит. Сильный он, как оказалось. Хоть с виду и не скажешь — ростом не вышел.              — Тебе задача — вынести алкоголь и заставить всех лечь спать, — неожиданно выдал Мирон Янович, прежде чем отступить на шаг.              Слава едва не поперхнулся воздухом — опешил от этого поворота событий. Рёбрами он по-прежнему отчётливо ощущал фантомное прикосновение чужих тёплых рук.              — В смысле? — выпалил Слава. — Но почему…              — Потому что я тебе сказал, — улыбнулся Мирон Янович, и было в его взгляде что-то озорное. Будто он сговорился со Славой лично. Но Слава, в общем-то, не стал возражать.              Уложить ребят спать у него тогда, как ни странно, получилось довольно скоро — вряд ли благодаря своему авторитету, вероятно, те просто утомились, пока наматывали круги гусиным шагом. Но Мирон Янович это оценил, потому что с тех пор что-то изменилось. Он, безусловно, всё так же жестил и цеплялся к Славе, чаще, чем к остальным, но делал это теперь иначе. Мягче, что ли. Слава даже, грешным делом, стал подумывать о том, что с ним вполне реально найти общий язык. Может, и на пивко было бы прикольно его позвать как-нибудь, наверняка историй у него в загашнике полно, и под градусом пиздеть он был горазд без умолку. Вот только чуть позже произошло то, что заставило Славу отказаться от этого.              На одну из тренировок в начале марта он явился с насморком и лёгкой болью в горле. Что не было существенным поводом для беспокойства, но определённо свидетельствовало о начинающейся простуде. В период оттепели болели практически все — Слава не успел заглянуть в поликлинику за справкой, да и чувствовал себя, в целом, нормально, а потому решил на это забить и понадеялся, что не разболеется. К тому же, какой бы сомнительной ни была эта мысль, спорт, в конце концов, закалял организм. Мирон Янович сразу обратил внимание на его бесконечные шмыганья носом и не оставил это без комментария.              — Припёрся заражать команду? — прыснул он.              — Я в норме, — возразил Слава. — Просто подмёрз вчера немного, вот и сморкаюсь теперь.              — Температуры нет? — уточнил Мирон Янович.              — Нет, — покачал головой Слава. — Сегодня горячего чаю выпью, пораньше спать лягу и уже завтра буду здоров.              — Ну, тогда ещё куда ни шло, — заключил тот.              Всю тренировку Слава носился как ненормальный и даже не думал о симптомах болезни. Ни нос, ни горло его не беспокоили — он вошёл во вкус и действительно ощутил себя здоровым. Но спустя ещё день слёг с острым бронхитом. И загремел в больницу — с температурой под сорок.              Первые несколько суток своего пребывания там он помнил смутно — ему постоянно ставили уколы и капельницы, и большую часть времени его клонило в сон. Способность мыслить здраво вернулась лишь на пятый день, когда температура, наконец, опустилась до приемлемой отметки и во время бодрствования появилось желание делать хоть что-то, помимо того, чтобы лежать и тупить в потолок. Тогда же к нему начали пускать посетителей — первыми, само собой, приехали мать и сестра. Привезли ему домашнюю еду — в больнице, конечно, кормили, но скудно, пресно, — ноутбук и пару книг. Слава был безмерно благодарен им за такую заботу — Даша после ухода матери даже вызвалась ему почитать. И в итоге просидела с ним до тех пор, пока её не выгнал врач, посетовав на то, что Славе требуется покой.              Потом приезжали ребята из команды. Ванька делился смешными историями с тренировок, а остальные жаловались на Мирона Яновича — мол, тебя, Слава, нет, вот он на нас и отыгрывается. Беззлобно это было, про себя Слава отметил, что они всё же к нему привыкли и в некоторой степени привязались. Потому что жалобы эти сопровождались смешками и звучали, скорее, забавно — не было в них того негатива, который сквозил поначалу, когда Мирон Янович только-только объявился.              — Он по тебе соскучился! — выпалил Ванька.              — Да ну, с чего? — хмыкнул Слава, свесив ноги с кровати.              — Он вчера сказал, что мы все кривоногие и что без тебя команда как чукча без севера, — отозвался Федька.              Слава заржал.              — Что, так и сказал? — выпалил он и закашлял. Горло пока не прошло, много говорить ему было противопоказано.              — Отвечаю! — подтвердил Ванька. — Я ему такой, типа, Мирон Янович, сравнения у вас дурацкие какие-то. А он мне говорит что-то вроде «рот закрой, Светло, а то на скамейку запасных отправлю». Он Витьку нападающим поставил, пока ты не оклемаешься. Ему особенно часто такие приколюхи прилетают. Не ебу, как он это терпит.              После этого Слава обнаружил себя сидящим с совершенно идиотской улыбкой от уха до уха. Слышать это было приятно — тот факт, что Мирон Янович думал о нём во время тренировок, отчего-то грел душу. Ребят, в конце концов, тоже разогнали с трудом — всё же они были шумные и мешали не только другим пациентам — несмотря на то что в палате Слава был один, — но и персоналу. Слава после их визита ещё долго не мог уснуть — взбудораженный и очень довольный. Перед тем, как отключиться, он на мгновение пропустил мысль о том, как здорово было бы, если бы Мирон Янович вдруг решил его навестить. Но задержаться на ней не вышло.              А во второй половине следующего дня это, и правда, случилось. Слава никого не ждал — мать работала, Даша училась, а ребята были заняты в школах, — и поэтому, когда врач сообщил, что к нему посетитель, он неслабо удивился. И чуть не поперхнулся воздухом, когда увидел знакомую бритую макушку.              — Привет, футболист, — улыбнулся Мирон Янович, присев рядом. — Как самочувствие?              — Здрасьте… — протянул Слава. — А вы что тут делаете?              — Пришёл узнать, как у тебя дела, — выгнув бровь, отозвался тот. — Ты не рад меня видеть?              — Да нет, наоборот, вообще-то, — прочистив горло, пробормотал Слава и, наконец, отмер. — Я в порядке, выздоравливаю.              — Ты похудел, — заметил Мирон Янович, окинув его внимательным взглядом.              Как он пришёл к этому выводу, Слава не понял, потому что на нём была мешковатая пижама — попробуй разбери, что там к чему. Но это действительно было так — пока у него держалась температура, он практически ничего не ел.              — Да у вас глаз-алмаз, — не без сарказма отозвался Слава. — Может, вы ещё и сквозь стены видите?              — У тебя скулы заострились, — хмыкнул Мирон Янович. — И коленка, вон, тощая торчит.              С этими словами он мягко схватил его за эту самую коленку и сжал. И от этого жеста Слава испытал такую бурю эмоций, какую не испытал даже тогда, когда впервые занялся сексом с понравившейся девчонкой. Место прикосновения обожгло, а к низу живота неожиданно прилила кровь. Славу охватила мелкая дрожь.              Он возбудился. Он, блядь, реально возбудился от того, что его тренер потрогал его коленку. Лицо его тут же залилось краской, и он отдёрнул ногу.              — Ничего страшного, — выдохнул он. — Мама откормит, не переживайте.              — Это хорошо, — хмыкнул Мирон Янович. — Потому что на поле ты нужен мне сильным.              Слава молился, чтобы тот не заметил его торчащий из-под пижамы стояк. Впрочем, у него, пожалуй, всё было написано на лице, и стоило отдать Мирону Яновичу должное, потому что виду, что что-то не так, он не подавал. Слава не знал, что ему делать. С другой стороны, ничего, кроме ахуя и желания подрочить, он не испытывал.              — Угу, — пролепетал он, тряхнув головой. — Я приду на ближайших выходных. Ну, в плане…              — Тебя могут не выписать, — перебил его Мирон Янович. — Время ещё есть, набирайся сил.              — Время до чего? — недоверчиво поинтересовался Слава.              — До краевых соревнований.              — А, точно! — хлопнул себя по лбу он. Думать было откровенно сложно — рука сама тянулась к штанам.              Краевые соревнования должны были пройти в конце апреля. Переведут ли его после этого в основной состав после того, как ему стукнет восемнадцать, он не имел ни малейшего понятия, но искренне надеялся, что это случится. Потому что уезжать из Хабаровска он не хотел, да и бросать футбол по окончании школы не намеревался. А в университет собирался поступить больше для галочки, чем для того, чтобы учиться.              — Я тебе кое-что принёс, — снова заговорил Мирон Янович и полез в свой рюкзак. — Во-первых, вот… — он достал две шоколадки. Молочные, с цельным фундуком. Славины любимые. У него даже глаза загорелись. — Я спросил у Вани, что ты любишь, он мне подсказал.              — Ебать вы заботливый, а, — прохрипел Слава. Возбуждение, наконец, стало отходить на второй план.              — Во-вторых, вот, — продолжил он и вручил Славе книгу. — Я вижу, тебе уже принесли парочку, но, считай, что это подарок. Врать не буду — её я выбирал на свой вкус.              Слава прочитал название — «120 дней Содома, или Школа разврата» Маркиза де Сада. Лицо его вспыхнуло с новой силой. Мирон Янович издевался. Откровенно издевался. Слава понял это, когда поймал его шальной — немного потемневший — взгляд. Абсолютно осознанный — разумеется, реакция на прикосновение от него не ускользнула.              Тренеры не смотрели так на своих подопечных. Так смотрели хищники — на свою добычу. Вот только они были не в мире животных, а значит…              — С такими книгами нужно не шоколадки дарить, а конфетки с ликёром, Мирон Янович, — выпалил Слава.              — Детям такое нельзя, — хохотнул тот.              — Такое тоже! — возмущённо отбил Слава и потряс перед ним книгой. — Нет, спасибо, конечно, но это странно.              — Разве? — снова выгнув бровь, переспросил Мирон Янович. — Ну, тебе же скоро восемнадцать. Как исполнится — так сразу и прочитаешь.              — Испытываю непреодолимое желание послать вас в жопу, — буркнул Слава.              — Не стоит, — протянул Мирон Янович и поднялся с места. — Я всё ещё твой тренер. Ну, я пойду. Выздоравливай, Слава.              Слава был готов провалиться сквозь землю. Он надеялся было выдохнуть, как вдруг Мирон Янович… потрепал его по волосам. В безобидном жесте, однако Славе этого хватило. Потому что первое, что он сделал после его ухода, — это закрылся в туалете, стянул с себя пижамные штаны и, наконец, подрочил. Быстро, размашисто и с таким удовольствием, с каким не дрочил ни разу за последние месяцы. Но хуже всего было то, что, кончая, он видел перед глазами надменное лицо Мирона Яновича.              После этого, выписавшись и вернувшись к тренировкам, Слава шарахался от него как чёрт от ладана. Хоть, на самом деле, боялся он вовсе не его, а своих желаний. Слава ни разу не задумывался о том, нравятся ли ему мужчины, просто принял тот факт, что быть с девчонкой — это нормально. Да и отец всё время давал ему советы, как правильно ухаживать. Слава им следовал. А о том, что может быть по-другому, у него не возникало и мысли — эту тему просто-напросто никто не поднимал. Нет, безусловно, пацаны в школе обожали называть изгоев «пидорами», что автоматически характеризовало всех людей нетрадиционной сексуальной ориентации в негативном ключе, но относился Слава к этому так же, как и к любым другим оскорблениям. То есть, не вкладывал в это смысл.              А теперь получалось, что это он — пидор. И принять эту мысль оказалось крайне сложно — Слава толком поделиться ни с кем этим не мог. Вернее, мог, но, вместе с тем, имел все шансы схлопотать хук. А это виделось ему не самой заманчивой перспективой. Так что он изо дня в день занимался самобичеванием в гордом одиночестве. И ни на какое «пивко» позвать Мирона Яновича больше не хотел — ну его, от греха подальше.              Но Мирон Янович идиотом не был. В том, что перформанс в больнице был спланирован от начала до конца, Слава уверился, когда после очередной тренировки тот вклинился в их с Федькой диалог в раздевалке. У Славы, как назло, закончилась вода, и он решил одолжить у того пару глотков.              — У меня есть, но только минералка, — отозвался Федька и продемонстрировал Славе бутылку. На ней красовалась этикетка с надписью «Ессентуки».              — Фу, нет, — скривился Слава. — Как ты её пьёшь?              — Она вкусная, — возразил тот и пожал плечами. — Мне нравится.              — Она солёная, — фыркнул Слава. — Я не буду, спасибо, — разочарованно добавил он.              — Держи, — раздался голос Мирона Яновича. Слава поднял на него глаза — тот протягивал ему свою бутылку. — Я, правда, из неё пил, но тебе же похуй?              Слава уловил в его словах некую двусмысленность, да и смотрел Мирон Янович так, что только тупой на месте Славы не понял бы намёк. Он с несколько секунд таращился на бутылку с сомнением, но, в конце концов, всё-таки её взял. Открутил крышку и, прикрыв глаза, сделал несколько жадных глотков. На факт обмена слюной, и правда, стало плевать.              — Спасибо, — кивнул Слава, выдохнув и утерев рот.              — В книге, которую я тебе подарил, есть одна хорошая мысль, — сказал Мирон Янович. — О том, что всякая вещь, которая кажется тебе омерзительной, перестаёт быть такой, когда ты получаешь от неё удовольствие. Это я так, тебе на «подумать».              Слава растерянно захлопал глазами — вот тут двусмысленность была уже вовсе не иллюзорная. А Мирон Янович лишь ухмыльнулся и, подмигнув ему напоследок, направился к выходу из раздевалки.              — Что за книгу он тебе подарил? — нахмурился Федька, по всей видимости, удивлённый тем, что Мирон Янович вообще читает книги.              — Лучше тебе не знать.              Выходило, что Мирон Янович… клеил его, что ли? Или снова — просто стебал? Нет, вряд ли. Что-то подсказывало, что для стёба это было слишком жестоко. То есть, Слава, конечно, не сомневался, что Мирон Янович своими методами сломал психику не одному и не двоим подросткам, но не верил в то, что он играл в такие игры со всеми подряд.              С другой стороны, на кой чёрт ему было клеить Славу? Он ведь харизматичный, интересный мужик — разве девчонки не вешались на таких толпами? Или, на худой конец, парни? Мирон Янович был геем? Скорее всего. Но, если на то пошло, отличался ли Слава от тех парней, которые, по его мнению, должны были на Мирона Яновича вешаться? Если его самого к нему так тянуло. Ответов на эти вопросы у него не было.              В общем, месяц до краевых соревнований прошёл крайне беспокойно. И чем больше Слава взаимодействовал с Мироном Яновичем, тем стремительнее уверялся в том, что внимание к его персоне было вызвано отнюдь не профессиональным интересом. Не то чтобы Мирон Янович делал что-то недопустимое, вовсе нет — во всяком случае, потрогать Славу за коленку или потрепать по волосам больше не пытался, — просто были моменты, о которых Слава много думал постфактум, будучи не в силах найти им объяснение. Да и дело, вообще-то, было не только в Мироне Яновиче, но и в том, что чувствовал он сам.              Так вышло, что в середине апреля, когда в школе началась череда итоговых проверочных работ, он стал периодически общаться со своей одноклассницей Сашей. Она была красивая, приятная. После школы планировала пойти учиться на факультет дизайна местного университета, и её упорство в этом вопросе искренне восхищало. Славе было с ней легко и комфортно — ему нравилось помогать ей с математикой и физикой, — и в один день он поймал её на том, что она строит ему глазки. Ванька за всем этим наблюдал, давал советы — мол, девчонка зачётная, с такой грех не замутить. И Слава, в целом, был с ним согласен, вот только проблема в том, что его совершенно не тянуло к ней именно как к девчонке. Это удручало. Не мог же он сломаться после пары прикосновений тренера?              Не желая верить в свою внезапно проснувшуюся гомосексуальность, он решил всё-таки попытать счастье с Сашей. После школы, за пару часов до тренировки, позвал её прогуляться. Всё шло как по маслу — они болтали, хохотали, — и в удачный, по его мнению, момент Слава остановился, взял её лицо в ладони и поцеловал. У неё были мягкие, сладкие от блеска губы, и всё это могло закончиться страстными обжиманиями где-нибудь неподалёку, но… Слава ни черта не почувствовал. У него не привстал ни на сантиметр — при том, что раньше вставал как по команде, стоило девчонке лишь дотронуться до него. А потому он первый прервал поцелуй и, неловко попрощавшись и пообещав ей написать — что, пожалуй, было пиздежом, — пулей понёсся в клуб.              В раздевалке его встретил Ванька и, зная, что он должен был провести время с Сашей, сразу же накинулся с расспросами.              — Как прошло? — спросил он, прежде чем склониться над бутсами и завязать на них шнурки.              — Да никак, — отмахнулся Слава, вытряхнув из спортивной сумки форму. — Хреново.              — Это как так — хреново? — прошипел Ванька. — Отшила она тебя, что ли?              — Нет, — бросил Слава. — Я её отшил.              — Ты дебил? — возмутился Ванька. — Тебе такая девчонка перепала, а ты…              — Да хуйня это какая-то, Вань, — перебил его Слава. — Прикольная она, базара ноль, но не хочу я её.              — Пиздец! — не унимался Ванька. — Да если бы она… Да если бы я…              Его попытки оформить столь сложную мысль в слова прервал появившийся в раздевалке Мирон Янович. Судя по выражению его лица, настроение у него было приподнятое, и Слава ему в этом завидовал. Он ощущал себя конченым неудачником, потому что не мог разобраться в себе.              — Алоха, бойцы, — поприветствовал их Мирон Янович. — Как настрой?              Ребята тут же загалдели. Слава же бросил на него презрительный взгляд и отвернулся.              — Карелин, ты чего кислый такой? Говна навернул на обед? — хмыкнул он.              — Вот уж спасибо, Мирон Янович, — огрызнулся Слава. — У меня, может, хомячок сдох, а вы издеваетесь.              — Это правда? — переспросил тот.              — Да никто у него не сдох! — фыркнул Ванька. — На него, прикиньте, девчонка вешается, а он говорит, она ему не подходит!              — Вань! — едва не задохнулся от возмущения Слава. По лицу Мирона Яновича, тем временем, пробежала тень чего-то, что Слава считать не смог. — Обязательно тебе…              — Вот как, — перебил его Мирон Янович, протянув эту фразу нараспев. — Красивая, что ли, девчонка?              — Очень красивая! — продолжил Ванька. — И умная! Вы бы тоже заценили.              — Ну, я не увлекаюсь девчонками вашего возраста, — хохотнул Мирон Янович.              Слава так и подмывало спросить, увлекается ли Мирон Янович мальчишками их возраста, но у него хватило ума вовремя прикусить язык.              — Короче, осуждаю, — буркнул Ванька.              — Ну, сердцу не прикажешь, — с явной издёвкой в голосе заключил Мирон Янович и взглянул на Славу так, что по спине у него пробежали мурашки. Он глумился. Он был рад такому исходу. Он был рад, что Ванька поделился с ним этим. — Верно, Слава?              Слава гулко сглотнул, но, в конце концов, всё-таки сдался:              — Верно.              Краевые соревнования планировались в Хабаровске, однако по неким техническим причинам — которые им никто не озвучил — их перенесли в уже полюбившийся им Комсомольск-на-Амуре. Мирон Янович перед поездкой прочитал им целую лекцию о том, какая кара их ждёт в случае, если он снова застанет их за распитием спиртного, и на этот раз, как ни странно, ни у кого не возникло желания испытать судьбу, несмотря на то что с гостишкой им повезло больше, чем в прошлый приезд. В этой, по крайней мере, не было слышно, о чём говорят люди за стенкой, и за это, вероятно, следовало поблагодарить то ли судьбу, то ли организаторов, то ли Мирона Яновича.       Вот только Славу везение обошло стороной. И это могло бы быть смешно, если бы не было так стрёмно: надежду на спокойный вечер он похоронил ровно в тот момент, когда Мирон Янович сообщил, что места в общих номерах для него не хватило. А потому Славе предстояло разделить номер с ним.              Слава был готов биться головой об стену. Он не имел ни малейшего понятия, в какой момент его жизнь стала похожа на ромком, но это его не радовало. Однако спорить с администратором на ресепшене оказалось бесполезно, а поменяться местами никто из ребят не вызвался, так что ему не оставалось ничего, кроме как смириться. Ну, не изнасилует же его Мирон Янович? Или изнасилует? А точно ли он сам этого не хочет? Это допущение привело Славу в ужас. Хуже, пожалуй, было только то, что понять, о чём думает Мирон Янович, по-прежнему было невозможно — заселиться требовалось быстро, так что они эту ситуацию не обсудили.              Остаток дня прошёл в суете. Сильно гонять их накануне матча Мирон Янович не стал, но и лайтовой тренировки вполне хватило, чтобы утомиться. Вечером Слава добрался до номера первым и успел принять душ. Во всей этой свистопляске радовал, разве что, тот факт, что кровати было две: двуспальная и односпальная. Семейная, мать её, комната. Дохуя пространства для одного, если так подумать. Интересно, всегда ли тренерам доставалась такая роскошь? Они-то с ребятами были вынуждена ютиться по несколько человек.              Мирон Янович показался на пороге, когда Слава более-менее обсох и переоделся в домашнюю одежду — футболку и шорты. В руках у него были банки с пивом.              — Это ещё что такое? — изумлённо поинтересовался Слава. — Нам пить запрещаете, а сами квасите?              — Я взрослый дяденька, мне можно, — ухмыльнулся Мирон Янович. — Но я и тебе взял.              — Но ведь…              — Мы никому не скажем, — заверил его Мирон Янович и протянул ему банку. — Или ты не хочешь?              — Хочу! — выпалил Слава. — Но чувствую себя предателем.              — Это привилегия.              — Много их у меня в последнее время, — пробормотал Слава и открыл банку.              — Я в душ, потом присоединюсь к тебе, — проигнорировав его замечание, сообщил Мирон Янович. — Мы много не будем — тебе всё-таки играть завтра.              — Да-да, — кивнул Слава. — Я в курсе, спасибо.              К тому моменту, когда Мирон Янович принял душ и вернулся в комнату, Слава выпил две трети банки, и его слегка разморило. Приятное это было чувство, особенно после тяжёлого богатого на эмоциональные потрясения дня.              — Ты где хочешь спать? — спросил Мирон Янович, прежде чем усесться на двуспальную кровать напротив Славы. Он сидел на односпальной.              — Я не привередливый, посплю на этой, — отозвался Слава и похлопал ладонью по одеялу.              Мирон Янович проследил за его жестом, а затем — пожал плечами и тоже открыл пиво. На нём были треники и какая-то потрёпанная футболка.              — Как знаешь, — сказал он и сделал несколько жадных глотков.              Слава долго молча на него смотрел. Спокойствию Мирона Яновича можно было позавидовать — не чета его неуёмной нервозности.              — Можно вопрос? — наконец, осмелев, выдохнул он. Мирон Янович кивнул. — Почему вы именно меня к себе подселили?              Мирон Янович заржал. А Слава снова присосался к банке в попытке скрыть свою досаду. Он ощущал себя дураком.              — А сам как думаешь? — ловко вернул ему вопрос Мирон Янович. И бровь его опять поползла вверх. Красиво это было всё-таки. Пожалуй, не так уж Славу и раздражал этот жест. Он фыркнул и отставил пустую банку в сторону.              — Никак, — ответил он. — Только что это всё меня пугает! То, как вы со мной общаетесь.              — А как я с тобой общаюсь, позволь узнать? — прищурившись, переспросил Мирон Янович.              Слава покраснел. Ну, что он, в конце концов, мог ему сказать? Что жесты Мирона Яновича — пидорские? Тот легко мог его высмеять. Да и, действительно, по-прежнему нельзя было исключать, что Слава всё это себе надумал. Только он не понимал, расстраивает ли его это.              — Не так, как с остальными, — только и смог выдать Слава. — Как-то так, что я вечно не понимаю, какого хуя происходит. Врубаетесь, о чём я?              — Ну, у тебя большой потенциал, — спокойно произнёс Мирон Янович. — Таким, как ты, требуется дрессировка, чтобы его не растерять.              Слава, открывавший вторую банку, едва не выронил её из рук.              — Дрессировка? — выдохнул он. — Я вам, типа, собака, что ли?              — Это фигурально выражаясь, Слава, — улыбнулся Мирон Янович. — Поверь, я работал с разными ребятами и знаю, о чём говорю.              — О, и многим вы подарили Маркиза де Сада? — с нескрываемой иронией в тоне поинтересовался Слава. — Это, кстати, тоже часть «дрессировки»?              — Только тебе, — ответил Мирон Янович. — Захотелось приятно сделать. Решил, что ты оценишь.              — Я оценил, — сказал Слава и тут же смягчился. Внезапно он осознал, что сейчас — тот самый момент, когда он может поговорить с Мироном Яновичем о чём угодно. Задать ему вопросы — нормальные, касающиеся него, — которые было неудобно задавать прежде. И было в этом что-то особенное, волшебное, что витало в воздухе и завораживало. Либо же это ощущение ему навязывало затуманенное алкоголем сознание. Как бы то ни было, Слава не спешил разбираться. — Слушайте, вы же из Англии к нам прикатили. Как так? — сам сменил тему он. Может, и неправильно это было, учитывая, что ответ на предыдущий вопрос его не удовлетворил, но слова опережали мысли. — В плане, зачем вы приехали сюда? И что забыли в Хабаровске? Это же та ещё дыра! Да и денег явно меньше.              — Не всё в этой жизни делается ради денег, — философски отметил Мирон Янович. — Ты прав, но, видишь ли, ещё будучи в Англии, я получил травму. И больше не смог играть.              — О, мне жаль… — попытался было встрять Слава.              — Первое время я дико сокрушался. Потом полегчало. Да и было что-то в том, чтобы гонять пиздюков, — хохотнул он. — В Англии, правда, стать востребованным тренером у меня не получилось, поэтому я решил вернуться в Питер. Я же оттуда родом. Не знаю, в курсе ли ты. А в Хабаровск поехал, потому что интересно стало, как живут люди вдали от той среды, которая для меня привычна. Контрасты, вся хуйня.              — И как? — поинтересовался Слава. — Вы говорите как типичный столичный мажорчик.              — Не правда, — возразил Мирон. Он тоже успел расправиться с первой банкой и открыл вторую. А ещё — забрался на кровать с ногами и привалился спиной к изголовью. Слава скопировал его позу. — Пока ты болел, мне Ваня, друг твой, историю про огурец рассказывал.              — О господи… — стыдливо отвёл глаза Слава.              — Когда я играл, мы с ребятами похожую хуйню творили, — снова улыбнулся Мирон Янович. — Был у нас один товарищ, которого мы обожали подкалывать. Только мы яйца зубной щёткой чесали.              Лицо у Славы вытянулось, и он не сдержал истеричный смешок. Звучало отвратительно.              — Его зубной щёткой? — уточнил он.              — Ну, одной из тех, что были в одноразовых наборах. Мы их с собой привезли, — продолжил Мирон Янович. — А потом подсунули её ему. Он спрашивает, мол, чистая она? И мы ему говорим, типа, да-да, чистая. Как мы ржали, ты бы видел. Нам тоже лет по пятнадцать было.              — Пиздец! — заржал Слава. — Вы ужасный человек, Мирон Янович! Ещё хуже, чем я.              — Ага, — всё с той же улыбкой на лице согласился Мирон Янович.              Подобные байки он травил аж до часа ночи. И всё это время Слава пребывал в дичайшем восторге. Страхи и сомнения улетучились — узнать Мирона Яновича с такой стороны оказалось приятно. Слава забыл и о неловких прикосновениях, и о двусмысленных фразах, на которых периодически его ловил. Они так и уснули на разных кроватях — уставшие и довольные этим спонтанным разговором по душам.              Однако Славино воображение решило сыграть с ним злую шутку. И то ли дело было в алкоголе, то ли в перенасыщении эмоциями, то ли в событиях последних полутора-двух месяцев, Слава сказать не мог. Сны ему снились редко, а эротические — и вовсе ни разу, даже на пике пубертата. А тут — охуеть просто — эротический сон с участием Мирона Яновича. А главное — ровно в той же гостишке, в том же номере. И поцелуи ощущались так реалистично, и прикосновения — сладкие, томительные. До такой степени, что…              Слава распахнул глаза и обомлел. Он не успел осознать, что это сон, потому что ему пришлось осознать обратное — сном это не было. Мирон Янович лежал на нём. И целовал. А Слава буквально сгорал — от возбуждения, от ахуя и от того, что всё это происходит на самом деле. И Мирон Янович стопроцентно ощущал его стояк своим бедром, но на это было плевать. Гораздо больше Славу интересовало, какого хуя тот его не разбудил, а действительно, по всей видимости, по-настоящему решил изнасиловать.              — Мирон Янович… — хрипловатым после сна голосом позвал его Слава. Ответа не последовало — чужая рука скользнула вниз к его животу, и Слава замер, будучи не в силах пошевелиться. Ему это нравилось. Ему это пиздец как нравилось, и пора было это признать. Он не хотел сопротивляться. — Мирон Янович, я… — выдохнул он и застонал, когда горячая ладонь Мирона Яновича накрыла его выпирающий через ткань шортов член. — Вы… Это… Нет, мне нравится, и я тоже вас хочу, но было бы круто, если бы вы…              Вдруг до Славы дошло. Мирон Янович спал. Блядь, ну, конечно, спал — поэтому его движения были такими странными и поэтому он ни на что не реагировал. Слава ни разу в жизни не сталкивался с лунатиками, но в эту секунду был уверен, что причина именно в этом. Не мог Мирон Янович вести себя так в обычном состоянии, несмотря на всю его непредсказуемость. И оттого Славу накрыло — то ли ужасом, то ли разочарованием, — и он резко скинул Мирона Яновича с себя и рывком принял сидячее положение.              Тот упал на пол — благо тумбочку не задел, — зашипел от удара и, кажется, проснулся.              — Мирон Янович?.. — снова позвал его Слава.              Его глаза успели привыкнуть к темноте, а потому он хорошо различал эмоции на чужом лице — Мирон Янович был дезориентирован.              — Что? В чём дело? Почему я?.. Ты меня столкнул, Карелин?              Он был искренен в своём недоумении. И голос у него был такой же хриплый, как у Славы.              — Вы пытались меня трахнуть! — невозмутимо выпалил Слава. Удивительно, как легко ему дались эти слова. — Ну, во сне. Вы что, лунатите?              Мирон Янович, наконец, всё понял, и глаза у него округлились. Он беспомощно застонал и закрыл лицо ладонями.              — Блядь! — выругался он. — Пиздец. Извини, нужно было тебя предупредить. Раньше у меня такое случалось. Но уже сто лет не было, и я… Мне жаль.              С этими словами он поднялся на ноги. А Слава, ведомый хрен знает чем — вероятно, страхом, но другим, от осознания, что он упустит момент, и это больше никогда не повторится, — вскочил следом и схватил его за плечо.              — Нет, — произнёс он практически одними губами. Сердце бешено заколотилось — в груди застыл страх, но отступать было глупо. Помирать, так с музыкой. А с другой стороны, хотеть мужика — это ведь не приговор? Не приговор. — Я не против. Вообще-то, я примерно это и имел в виду, когда говорил, что вы общаетесь со мной не так, как с остальными. Мне нравится. И вы мне нравитесь. И я на вас дрочил. Когда в больнице лежал. И вообще…              — Слава, — оборвал его Мирон Янович. — Тебе семнадцать.              — Это всё, что вас останавливает? — прошептал Слава и подошёл практически вплотную. Глаза у Мирона Яновича опасно блестели.              — А тебе мало?              — Возраста согласия я достиг, — возразил Слава. — И восемнадцать мне через пару недель!              «Сейчас или никогда», — подумал Слава и, собрав остатки смелости, потянулся к нему. Впрочем, никаких активных действий ему предпринимать и не пришлось — Мирон Янович тут же положил одну ладонь ему на шею и поцеловал сам, до того, как Слава преодолел оставшееся расстояние. Поцелуй вышел жаркий и настойчивый — так Славу не целовала ни одна девчонка, и оттого он моментально вспыхнул снова. Импульс возник в коленях и поднялся выше, трансформировавшись в новую волну возбуждения. А Мирон Янович опять прикоснулся к нему ладонью — на этот раз уверенно, так, что у Славы едва не подогнулись ноги. Он рефлекторно двинул бёдрами навстречу — ему было мало, хотелось освободиться от одежды. Но Мирон Янович убрал руку. Слава разочарованно хныкнул.              — Тихо, — шёпотом произнёс Мирон Янович. Он тоже дышал отрывисто, смотрел в упор. Таким, сука, взглядом, что Слава был готов расплавиться. Подчиниться ему. До чего же необычно было этого желать. — Давай на кровать.              Слава послушно опустился на спину, и Мирон Янович навис сверху. Хорошо, что ссать не тянуло — пиво вышло перед сном, иначе конфуза было бы не избежать.              Мирон Янович снова поцеловал его — широко, мокро, — он делал это хорошо, правильно, до того, что у Славы поджимались пальцы на ногах, и, по сравнению с ним, он ощущал себя жутко неопытным. Слава даже перестал стесняться стонать ему в рот — дело, правда, было не только в поцелуе, но и в том, что всё это время он тёрся о чужое колено, выставленное между его ног. Член сочился смазкой и пачкал бельё, и его ткань то и дело елозила о головку и холодила её. А ещё — Слава чувствовал, что у Мирона Яновича тоже крепко стоит. И это ни капли его не пугало.              — А вы… — задыхаясь, заговорил Слава. — А вы реально меня сейчас трахнете? Или такое детям тоже нельзя?              Мирон Янович прикусил мочку его уха, а затем — одним слитным жестом скользнул рукой сразу под бельё. Обхватил член, провёл по нему, и Слава зажмурился от избытка эмоций — гормоны у него зашкаливали, и кончить он был готов буквально от пары таких прикосновений.              — А ты готов?              — Честно? — проскулил Слава. — Нет.              — Значит, не сейчас, — хрипловато отозвался Мирон Янович. — Это долго, сложно и далеко не так приятно, чем когда тебе, скажем, отсасывают.              — О, я догадывался.              — И смазки у меня сегодня с собой нет, — добавил тот. — Вернёмся к этому позже.              — Приятно знать, что завтра вы не собираетесь делать вид, будто ничего не произошло, — усмехнулся Слава. Не то чтобы он сильно из-за этого переживал — сконцентрироваться на чём-то, кроме сладко ноющего от удовольствия члена было сложно, — но попасть в такую ситуацию он, безусловно, желанием не горел.              — Нет, конечно, — отозвался Мирон Янович и несколько раз коснулся губами его шеи.               Отвечать Слава не стал — поверил на слово, да и не до того ему уже было. Потому что Мирон Янович вытряхнул его из одежды, оставив только футболку, и спустился. Понять, что за этим последует, было несложно, но, стоило тому обхватить налившуюся кровью головку губами, как все мысли повылетали. Слава шумно выдохнул и развёл ноги шире, а Мирон Янович проскользил вниз до самого основания и принялся интенсивно двигать головой.              Минетов в Славиной не шибко богатой сексуальной жизни было немного, но, пожалуй, ни один из них не был настолько же хорош. И плевать, что ровесницы его были, в основном, неопытные — им при любом раскладе понадобилось бы немало времени, чтобы научиться делать это так же, как Мирон Янович.              Да, сосал он просто охуенно. Славе даже пришлось зажать рот ладонью и прикусить её с внутренней стороны, чтобы не стонать чересчур громко. Член с каждой секундой становился твёрже, и, когда до финала навскидку оставались считаные секунды, он почувствовал, как чужой палец провёл по мокрой от слюны и пота мошонке и двинулся дальше. Надавил на дырку и принялся её ласкать, проникая внутрь примерно на половину фаланги. И, вопреки всем сомнением, это оказалось охуительно. Слава сначала сжался, но после — расслабился, отпуская себя и позволяя удовольствию разлиться по всему телу. Ему хватило ещё пары движений головой, и он кончил Мирону Яновичу в рот, сжав зубы на указательном пальце правой руки, а левой — вцепившись в одеяло.              — Бля-я-ядь, — сбивчиво прошептал он. — Как же вы круто сосёте, это просто… ебать…              Мирон Янович напоследок облизал его член и выпрямился. Слава же пытался прийти в себя, содрогаясь в сладкой посторгазменной истоме.              — Спасибо за комплимент.              Слава несколько раз моргнул, подскочил и потянулся к нему. Мирон Янович-то не кончил, и ему наверняка хотелось.              — Можно я…              — Давай рукой, — строго сказал Мирон Янович. — Я не буду учить тебя сосать сейчас.              — Нихуя попробовать не даёте! — возмутился Слава.              — Знал бы я, что всё так выйдет, прихватил бы смазку, — похотливо улыбнулся Мирон Янович.              Бельё Слава стянул с него сам. Взял его член — большой, тяжёлый — в руку и стал размашисто дрочить. Это оказалось совсем не сложно — почти так же, как и себе. Не сразу, правда, сообразил поцеловать, с несколько секунд заворожённо смотрел Мирону Яновичу в глаза — потемневшие, он смотрел томно, и его ресницы то и дело подрагивали, — но потом всё же подался вперёд и подхватил его губы своими. Времени на это ушло, конечно, больше, но зато, когда тот тихо застонал, а между пальцами стало горячо и вязко, Слава ощутил себя победителем.              Остаток ночи они провели в одной кровати — во второй раз Славу отрубило так, что не просыпался он до самого утра. Счастливый, в объятиях своего когда-то ненавистного тренера. Больше во сне тот к нему не лез — хуй знает, что именно провоцировало сомнамбулическую активность, но расспросить об этом он решил как-нибудь потом.              Матч на следующий день они выиграли, несмотря на то что голова у Славы слегка побаливала и перформанс в роли нападающего мог получиться и лучше. Это было не важно — куда более важно было то, каким взглядом Мирон Янович на него смотрел, когда они обнимались, радуясь победе. Внимательным и каким-то нежным. Тогда-то Слава и поверил в его слова окончательно. А ещё — признался себе в том, что влюбился. И ещё никогда ему не было так классно ощущать, что это, похоже, взаимно.