Соль на твоей коже

Казалось бы — к утру естественно устать, зевать во весь рот и мечтать только о том, чтобы завалиться в теплую уютную кровать в нашем вагончике, да побыстрее. Но нет. Именно этот отрезок суток я обожаю больше всего — в нем есть какая-то тайная звенящая магия, какой-то особый звук и цвет, именно в это время я ощущаю себя счастливым. Сегодня заключительный день, когда мы стоим в парке развлечений рядом с Блэкпулом. «Зеленка» закончилась, все сборы — утром, часов до 11, пока не открылись главные аттракционы. Вставать придется не поздно, чтобы успеть разобрать и погрузить на грузовики тезу, сложить мачты, проверить и устроить в дорогу животных. Но это утром. А пока, до утра, мы с Севером абсолютно свободны. Босые ноги скользят по прибрежной гальке, тело обдает легким бризом, я распахиваю объятия всему миру и кружусь по самой кромке воды, смеясь и то и дело едва не падая. Север идет за мной следом — старые джинсы закатаны почти по колено, свободная майка свисает на его плечах, и на животе ее, словно щекоча, то и дело треплют воздушные потоки. Волосы отросшими черными космами бьют в лицо, он отводит их в сторону, с улыбкой наблюдая за мной. — Гляди, запашешь носом! — кричит он, когда я едва удерживаюсь на подвернувшемся под ноги камне и только чудом остаюсь на ногах, ладонью коснувшись песка. — Никаким гримом не скроешь потом! Я хохочу, кружась в воде, идя то спиной, то боком, ору на весь пляж и бегу вперед, внезапно срываясь с места, как дурной щенок. Мы чудесно отработали в этом городе, публика была как никогда благосклонна. Северу с его канатом и ножами рукоплескали так, что я реально боялся за свои уши — звуки аплодисментов, сливаясь в единой целое с громкой музыкой, казалось, взрывались в голове фейерверками. Я парил под куполом на своей трапеции и с каждым новым днем будто становился все легче, все невесомее. Помню, как будучи еще совсем ребенком, то и дело приставал к Северусу с вопросом — могу ли я летать? Вот так, если оттолкнусь хорошенько от трамплина, потом схвачусь за перекладину и как следует раскачаюсь — я ведь смогу? Север смеялся, указывал мне на страховочную сетку и кивал — до нее — смогу. Пока так. А когда вырасту, он меня научит. Сейчас я действительно умел. Нет, не внутри шатра, не на своей трапеции. Я летал по-настоящему, только сейчас поняв, что это значит. Он действительно научил меня. Точнее, дал мне крылья. Бегом, по линии прибоя я возвращаюсь назад, солнце делает все вокруг ослепительно желтым: желтый песок под ногами, желтая галька на берегу, желтая вывеска «Арлекин» над куполом нашего цирка, желтое небо и весь мир вокруг — тоже желтый. И мы в нем — два небольших силуэта на фоне серого в предутренней дымке моря. — Север, — я подбегаю и влепляюсь в него всем телом, поднимаю голову и смотрю на него немного снизу вверх — на четко очерченные плотно сомкнутые губы, в черные, блестящие от солнечных бликов глаза, и понимаю, что я нереально, умопомрачительно счастлив. — Се-ве-рус. Он не высовывает руки из карманов, шутливо толкает меня грудью перед собой, и я отступаю назад — шаг, два, для вида упираясь ступнями в мокрый песок. — Когда ты повзрослеешь? — он фыркает, глядя на меня немного снисходительно, с иронией, а в глазах тепло, которым меня окутывает, будто пледом. Я знаю, что в его словах нет ни насмешки, ни издевки. Нам обоим слишком много пришлось пережить на двоих, чтобы он по-прежнему не считал меня взрослым. Он видел всякое в моих глазах, видел мои слезы и судорожно сжатые кулаки, он терял меня и находил снова, я терял и ловил его в своих страхах, во снах, — почему-то всегда пророческих, где другие пытались отнять его у меня. Мы оба слишком много раз ломали свои крылья, чтобы перестать в них верить. Ведь если болит, значит — существует. — Никогда, — смеюсь я, — так и буду вот таким! — со смехом я разворачиваюсь и падаю навзничь в песок и воду у самого берега, раскидывая руки и поднимая вокруг себя тучу брызг. — И я тебе таким нравлюсь, признай это! Он подходит ближе, так же держа руки в карманах, стоит надо мной и смотрит, ухмыляясь и нарочито качая головой, будто отродясь не видел такого идиота. — Признайся, что ты не хотел бы другого Гарри! — я брызгаю в него водой, он делает вид, что отворачивается, бросает взгляд на полосу горизонта, и солнце заливает его золотом, освещает фигуру, словно посыпая золотой пылью. Я даже на миг забываю дышать, восхищенно глядя на него снизу вверх. — Такого дурачка? — хмыкает он. — Конечно! Всю жизнь мечтал! Я тянусь и дергаю его за ногу, вынуждая от неожиданности рухнуть в воду на одно колено. Он тут же тянется за мной, пытается схватить край моих вытянувшихся джинсов, ловит пальцами футболку, которая опасно трещит на моей спине, но я уже выскальзываю из его руки и, чуть не падая на скользкой гальке, бегу в сторону качающегося на ветру огромного детского надувного батута. Он устремляется за мной, захлебываясь ветром и свободой, бежит следом, стараясь перерезать мне путь. Во мне все поет и ликует, глаза горят сумасшедшим блеском азарта, я запрыгиваю на качающуюся подо мной, как огромное желе, площадку батута, и понимаю — я в ловушке. Стенки так высоки, что мне даже не скатиться боком, а еще выше — сетки, имитирующие такелаж пиратского корабля. Мне не сбежать. Он тоже понимает это и появляется на пороге, прерывисто дыша и смеясь одновременно. И я готов на все, только бы видеть его таким всю свою сознательную жизнь. Он выдергивает из джинсов край своей растянутой майки, проводит по лицу — даже утром в это время года у моря невообразимо жарко, и я облизываю губы, вскидывая бровь, дразня его. — Поймал? — зубы то и дело прихватывают соленую от морской воды нижнюю губу, я пальцем маню его войти внутрь. Он тоже облизывается, глядя на меня так, будто я впервые в жизни попал в его силки. Будто я долгожданная жертва, которую ему наконец удалось выманить на удобное место. — Доволен? Он смотрит на меня искоса, его длинный хищный нос и впрямь сейчас как клюв ястреба, почуявшего в опасной близости доступного цыпленка, в черных глазах играют черти. Медленно кивает в ответ, срывая с себя насквозь мокрую майку и медленно приближаясь ко мне, окидывая меня горящим плотоядным взглядом. От адреналина и ощущения опасности сердце бьется в кончиках пальцев, я упираюсь расставленными руками в надувные столбики за своей спиной, с каждым его шагом ко мне конструкцию качает, мы словно на лодке посреди моря. Но оно осталось позади, оно шумит тихим прибоем где-то в стороне, а здесь, в укрытии под набросанными сверху сетками, в полутьме и прохладе игрушечного корабля мы в своем личном океане на двоих. Броску, которым он сбивает меня с ног, валит на пол надувной конструкции, позавидовала бы королевская кобра. Мне кажется, он даже шипит от наслаждения, как настоящий змей, подминая меня под себя, хватая за запястья и распиная на покачивающейся прохладной площадке. Раскрываю рот, чтобы обвинить его в использовании нечестного приема, но не успеваю — его губы находят мои, и они горячие и соленые от ветра и морской воды. Взгляд — каким же темным он кажется здесь, в сени болтающихся над нами веревок! — встречается с моим. И я погибаю снова, как и каждый раз, когда он так смотрит на меня. — Север… — мой выдох уносит легкий ветерок, когда я со стоном отвожу голову в сторону, а его губы горячо и сладко касаются моей шеи. — Северус… Он покрывает поцелуями мое лицо, и я отвечаю не менее горячо, слыша запах моря от его кожи, запах утра от его волос. Раньше, чем успеваю понять, что делаю, обхватываю ногами его бедра, прижимаясь всем телом, сбито и рвано дышу ему в приоткрытый рот. Он ловит мои губы снова, будто ответа из слов, из любых слов ничтожно мало, обхватывает меня руками, ладонью под затылок, и я весь растворяюсь в нем, в этом поцелуе, в запахе мокрого песка, нагревшейся за день резины, сладкой ваты, карамели, йода и соли. Мне горячо и жарко, он жгучий, как чертова преисподняя, его губы везде, руки быстро скользят по моему телу. Я не успеваю произнести и слова, когда моя футболка, в которой я путаюсь неловкими руками, локтями, пальцами, летит в сторону, а он подхватывает меня рукой под задницу, прижимая к себе так тесно, что о воздухе, о нормальном человеческом дыхании можно просто забыть. — Гарри… — одно слово лучше тысячи всяких других, мое имя с его губ горячее всяких ласк, он шепчет его мне в ухо, губами прихватывая край, вбирает мочку, ведет языком по раковине, заставляя меня изнывать и плавиться в его руках. — Север, скажи… — выдыхаю я, моего шепота не слышно, но он понимает. Коротко, с улыбкой дышит мне в шею, проходится поцелуями до уха, ладонью подо мной с широко расставленными пальцами ведет по моей спине, приподнимая, прижимая к себе. Он знает, что я хочу услышать. Чего я ждал все эти годы, что мы работали и жили вместе, в одном вагончике, рядом, разделенные нашим общим «нельзя». Он знает, какие слова будут лучшей музыкой для моих ушей. Губы касаются уха, он отводит взъерошенные мои волосы кончиком длинного носа, выдыхает в самую раковину, и я слышу эхо, как от морской ракушки, слышу его шепот, от которого мое сердце замирает и пропускает удар. — Я люблю тебя… Мои руки обвиваются вокруг его шеи, я буквально повисаю на нем, ерзая влажной кожей по его груди, трусь всем собой о горячее тело надо мной, задеваю его сосками, губами, немилосердно напрягшимся членом в джинсах, я глотаю воздух и его стоны, когда мои руки короткими ногтями царапают его спину. — Я люблю тебя… — шепчу я в ответ, и он ловит слова жадно, голодно, пьет мои вскрики, слизывает их, как морскую пену с моих припухших губ, терзает меня, как хищник добычу. Моих сил не хватает, вообще никаких сил не хватает терпеть, и я жадно бьюсь бедрами в его руки, неловкие пальцы, которыми он пытается расстегнуть мою ширинку, свою, поймать оба наши стояка, сгребая их в ладонь, переплетая наши тела. Поцелуи сыплются на мои щеки, плечи, я едва успеваю ловить его губы, сбито дышу в его жадный рот, задыхаюсь от возбуждения и невыносимой сладости момента, прижимаю его к себе, как удавкой обхватывая рукой вокруг шеи, толкаюсь в его кулак, хриплю что-то невразумительное. — Люблю тебя, люблю… — перед глазами все плывет, темнота кружит меня и вращает, как на аттракционах, надувная площадка под нами скрипит винилом и качает нас на волнах, босые ноги скользят по влажному песку, который мы принесли сюда с собой, прохладным ветерком обвевает влажные спины и вспотевшие плечи, мокрые волосы у шеи, сушит губы. Я не открываю глаз, я больше не вижу ни золотого солнца, ореолом окружившего его голову, не слышу шума моря позади, все мои ощущения, весь мой мир сейчас там, где мое горячее тело жадно сжимают его руки, где он целует меня, слизывая мои стоны, ловя мои беззвучные вскрики. И где он шепчет мне в шею, смазано целуя, кусая, лаская меня, одно слово, снова и снова одно самое важное для меня слово: — Мой… мой… Вспышкой золотого света взрывается моя вселенная под его рукой, он стонет сбито, хрипло, сжимая меня до дрожи, и я рождаюсь заново, залитый этим светом, распахивая глаза и встречая другое золото, отражающееся в моих глазах лучами рассветного солнца. Тело бьет крупной дрожью, я вскрикиваю…

***

Сквозь пыльные окна моей крошечной съемной квартиры льется тусклый утренний свет. Я с трудом поднимаюсь на руках над подушкой и долго смотрю на нее, пытаясь понять, почему мне так мокро и солоно, почему сердце рвется от ощущения потерянного счастья, которое — вот же, вот, — на кончиках моих пальцев морским бризом, жаркими объятиями, скрутившей тело силой оргазма. Пытаюсь понять и понять не хочу. Не могу, не хочу, отторгаю от себя эту, окружающую реальность, стремясь вновь нырнуть в ту другую, где я был так счастлив. Я сильный, я сильнее всех на этом свете — ведь я живу без него. Но сейчас слезы катятся по моим щекам, сейчас я глушу рыдания, утыкаясь лицом в подушку. Сейчас я сжимаю, рву ногтями наволочку и вою раненым зверем. Сейчас я стону, катаясь по своей кровати, повторяя его имя, бью кулаками в стену, захлебываюсь этой болью. И облизываю губы, еще помнящие вкус соли с его кожи. И впереди у меня еще целая вечность в этом аду.