Назад

Мир объят любовью и ненавистью, Ветер пахнет кровью, я жду новостей.

Би-2 — Любовь и ненависть

      Вскоре Эдмунд понял, что его обещание было слишком амбициозным.       Чем больше проходило дней, тем чаще он ловил себя на крамольной мысли о том, что он предпочёл бы войну томительному её ожиданию: так бы он смог оценить реальный масштаб проблемы и тактику врага, и это помогло бы ему поскорее найти какой-нибудь выход. Однако ничего такого не происходило. Мираз выжидал, Тисрок, если он вообще собирался принять участие в войне, тоже; изредка Каспиан получал сведения от своих людей о событиях в Тельмаре, но и они происходили с переменным успехом, а от помощи нарнийских солдат в урегулировании внутреннего конфликта он стабильно отказывался, что было правильным — и одновременно всё усложняющим — решением.       Потому выбора не оставалось: тратить время на военные советы, когда о войне не шло речи, казалось Эдмунду бессмысленным, и основную часть своего досуга он посвящал тому, чтобы заново познакомиться со страной, которую сам и создал. Он осмотрел дворец, близлежащие территории и, конечно, порт, чтобы убедиться: Нарния процветала, как могла. Он много общался с местными лордами и слугами, собирая разные мнения, но все как один были довольны Альбертом и его правлением, что грело душу. По сути, Эдмунд и сам тепло относился к молодому королю: да, Альберт был неопытен и, вероятно, действительно уступал почившей матери, но он горел своим делом и действительно хотел сохранить вверенное ему государство. Возможно, поэтому он так тянулся к Эдмунду за советами и беседами, ну а ему было не то чтобы сложно взять под своё крыло ещё одного обладателя королевской крови. Опекая Альберта, он словно пытался искупить вину перед его далёким предком, в своё время оставшимся без наставника, и на душе действительно становилось легче.       Однако обучение не было односторонним: у Альберта тоже имелись знания, которые Эдмунд стремился получить. Когда выпадала возможность, он расспрашивал племянника о роде Пэвенси и королях, правивших в Нарнии эту тысячу лет. Альберт был хорошо подкован в истории, оттого с лёгкостью и удовольствием отвечал на вопросы. Слушать о свершениях было довольно увлекательно, но однажды Эдмунд заинтересовался кое-чем другим.       — Значит, короли Нарнии женились в основном на иностранных леди, верно? — спросил он как-то, когда они сидели в библиотеке за очередной беседой. Для наглядности Альберт принёс какую-то книгу, посвящённую династии Пэвенси, и теперь Эдмунд задумчиво водил пальцем по яркому генеалогическому древу, изображающему первые поколения правителей.       — Да, причём именно леди, — кивнул Альберт. — Наследных принцесс в жёны не брали, чтобы уберечь трон Нарнии от иностранных притязаний. Если эти девушки и были родственницами правителей, то только дальними, ни на что не претендующими.       — Умно, — усмехнулся Эдмунд: когда-то он предоставил Питеру список кандидаток в королевы, руководствуясь отчасти именно таким принципом. Сердце на миг защемило от воспоминания о Мариан, но, признаться, не так сильно, как могло бы раньше: всё же визиты в крипту — он наведывался туда регулярно, принося цветы и иногда разговаривая с почившими близкими, — имели свой эффект, и ему не хотелось лезть на стену от боли, когда его взгляд случайно цеплялся за знакомое имя в генеалогическом древе. — А что насчёт дриад и других человекоподобных существ? Я читал, что старые короли часто заключали браки с ними. Я имею в виду, ещё до моего правления.       — Да, я тоже об этом слышал, но таких браков больше не было. Знаете, о чём поговаривали? — Эдмунд вопросительно вскинул бровь, и Альберт, чуть понизив голос, произнёс: — Что Ледяная колдунья захватила Нарнию именно из-за этих браков.       — И как же это связано? — не понял Эдмунд.       — О, всё просто. Вам наверняка известен закон, что Нарнией должны править исключительно дети Адама и Евы — а ими являются люди и только, — объяснил Альберт. — В детях, рождённных от смешанных браков, человеческой крови меньше, и таким образом в какой-то момент её стало так мало, что защита Нарнии исчезла, и, фактически оставшись без правителя, она стала уязвимой для Ледяной колдуньи.       — Попахивает нацизмом, — нахмурился Эдмунд. Идея, что человеческая раса выше всех остальных, не менее разумных, и без того была неприятной, а если учесть, что он пережил войну в Англии, причиной которой стали именно подобные взгляды, ему и вовсе было мерзко это слышать, пусть он и не винил Альберта за эти слова.       — Нацизм? Что это? — не понял Альберт. Мысленно хлопнув себя по голове — снова он забыл, что в Нарнии понятия не имеют о чём-то совершенно простом и банальном для него, — Эдмунд пояснил:       — Это когда один народ, ну или одна раса, начинает считать, что они выше всех остальных. На этой почве происходят войны, пытки, издевательства…       — Дядюшка, что вы! У меня и в мыслях такого не было, — заверил Альберт, округлив глаза. — Я с большим уважением отношусь ко всем расам, населяющим Нарнию. Здесь все равны.       — Вот-вот, — кивнул Эдмунд, всё ещё сохраняя серьёзное выражение лица. — Я знаю, что по законам Аслана править Нарнией должны люди, но другие расы ничем не хуже нас. Потому я не считаю, что эта теория верна, а те короли-полукровки как-то хуже других. Дело было в том, что Нарнию охраняло волшебное древо; когда оно завяло, пришла Джадис. Всё.       — Конечно. То, что я сказал, — лишь теория, в которую я не то чтобы верю, — мягко улыбнулся Альберт. — Но всё же факт остаётся фактом: короли рода Пэвенси женились только на человеческих девушках.       — И с какими странами мы теперь связаны узами? — спросил Эдмунд, меняя тему на нейтральную.       — Со всеми, полагаю, — задумавшись, ответил Альберт. — Жена вашего племянника Эдриана, если вам интересно, была из Теревинфии; более того, браки заключались с девушками из Одиноких островов, Гальмы и Орландии. А король Винсент Победоносный даже женился на тархине…       — Да? — Эдмунд вскинул бровь: брачного союза с Тархистаном он не ожидал. Взглянув на генеалогическое древо, он, впрочем, быстро нахмурился: — Здесь значится, что женой короля Винсента и матерью его сына, короля Эдуарда, была леди Эллена. Не очень тархистанское имя.       — Она и не была тархиной, — усмехнулся Альберт. — Леди Эллена родилась в Орландии и погибла через, если не ошибаюсь, четыре года после рождения сына. Тархина Аллия — его вторая супруга, которую он взял после войны с Тархистаном.       — Своеобразное у него было понятие о военных трофеях, — хмыкнул Эдмунд.       — Ну, это было сделано, чтобы укрепить мир, — пожал плечами Альберт. — Заключить брак — логичный ход, но, вероятно, его величество не хотел, чтобы его сын обручился с девушкой из Тархистана, и сделал это сам. Этот брак особенно ничего не дал: Аллия умерла, не подарив ему детей, от какой-то болезни. Не сочтите меня циником, дядюшка, но… Мне кажется, оно и к лучшему. В жилах семьи Пэвенси не течёт кровь тархистанцев, и Тисрок не может претендовать на наш трон законно.       — Не то чтобы ему нужен был закон, — пробормотал Эдмунд. Тема войны давила на них обоих, поэтому он поспешил осторожно её сменить: — А твоя мать — она была единственной правящей королевой Нарнии? — Раньше он боялся спрашивать о Розалин, чтобы не ранить Альберта, но осмелел, когда понял, что племянник и сам не прочь о ней рассказать. Судя по всему, Альберт оценил способ проживания трагедии через разговоры, так что они часто возвращались к этому в беседах.       — Да, — подтвердил Альберт. — Женщинам, разумеется, не запрещено править Нарнией, но так уж сложилось, что первенцами королей всегда были мальчики. Уж не знаю, почему…       — Чудеса генетики, — фыркнул Эдмунд. Эта шутка была сказана не только с целью позабавиться: он знал, что Альберт схватится за незнакомое слово, и их разговор уйдёт в другое русло. Обсуждать прошлое Нарнии было занимательно, но каждый раз у Эдмунда на языке крутился вопрос, задать который казалось неуместным, как бы сильно его это ни интересовало. За прошедшее время, даже говоря о своей матери, Альберт ни разу не упомянул своего отца; Эдмунд не слышал о нём от жителей дворца, не нашёл его могилу, и в целом у него складывалось впечатление, что с бывшим королём-консортом была связана какая-то тёмная история, которую никто не хотел вспоминать. Догадки у него в голове возникали самые разные — от какой-нибудь трагической смерти до незаконности происхождения Альберта, — но он их, конечно, не озвучивал, не желая, чтобы племянник выходил из зоны комфорта, веря, что однажды он всё-таки узнает ответ.       А пока им с Альбертом и без того было что обсудить.       Помимо Альберта, Эдмунд, разумеется, проводил много времени с Каспианом — просто не мог держаться в стороне. Тренировка стала неплохим началом для дружбы, и совместные прогулки и беседы приносили удовольствие обоим, что не могло не радовать. Вместе они читали и обсуждали прочитанное, совершали променады по саду и побережью, обменивались историями, тренировались, ездили верхом… Не обошлось, разумеется, и без интересных открытий. Когда Эдмунд только оказался в прошлом и смирился с происходящим, приняв второй шанс как награду, он часто задумывался о том, как пройдёт их встреча с Каспианом, — и никогда не мог представить её в деталях, вообразить свои эмоции и реакцию. Впрочем, как бы там ни было, это событие виделось ему чем-то ярким и красочным; так оно и было — только вот рвущееся из груди сердце поддавалось усмирению легче, чем он предполагал, а отчаяние и порывистость сменились спокойной нежностью и уверенностью. И, анализируя свою реакцию, Эдмунд пришёл к любопытному выводу: нет, его любовь не угасла, и желание прожить с Каспианом остаток своих дней горело в нём ярким огнём; разница крылась совершенно в другом.       Он повзрослел.       Да, всё это время Эдмунд не признавал этого факта: годы, проведённые в Нарнии, подарили ему бесценный опыт, но всё-таки откат в физическом развитии не позволял окончательно это осознать. Однако теперь, подсчитав свой настоящий возраст, он удивлённо закашлялся: Таш, да он старше даже своих родителей! Быть старше и умнее своих брата и сестёр казалось естественным, а вот осознавать себя зрелым мужчиной — нет; впрочем, это объясняло непривычную взрослость его чувств. Он слишком многое пережил, чтобы чувствовать себя безнадёжно влюблённым подростком рядом с близким человеком; нет, он больше не мог трястись, как осиновый лист, от одного взгляда Каспиана, и вскоре он понял, что в этом имелась своя прелесть. Эдмунд научился контролировать свои чувства, и это позволяло ему действовать резонно и продуманно, да и, в конце концов, разве хоть кому-то из них в их обстоятельствах нужны были юношеские пламенные отношения?       — А ты стареешь, Эд, — усмехнулся он как-то своему отражению; подросток в зеркале внешне признаков старости не подавал, и ирония ситуации заставляла его извращённо веселиться и порой даже сетовать — жаль, некому рассказать такую шутку…       Однако, как бы там ни было, проводить время с Каспианом было самым приятным делом на свете — особенно когда отношения между ними потеплели настолько, что Каспиан начал делиться с ним более сокровенными мыслями, чем мнение о прочитанной книге или мечты о морском путешествии. Однажды после прогулки они разместились около небольшого озера, и Эдмунд взялся учить Каспиана игре, которую ему когда-то показали мальчишки из старших классов, — пусканию «блинчиков» по воде. Сам Эдмунд быстро овладел этим навыком, и его камешек ударялся о воду как минимум пять раз, прежде чем утонуть. У Каспиана получалось куда хуже, но он не сдавался, упорно продолжая попытки добиться хотя бы одного «блинчика»; серьёзный разговор ничто не предвещало, но в какой-то момент, опередив очередной добродушный комментарий Эдмунда, Каспиан задумчиво сказал:       — Знаешь, иногда мне кажется, что моя честь всё усложняет.       — Что? — Эдмунд удивлённо вскинул бровь. Он как раз пытался выбрать камень получше для следующего броска, но замечание Каспиана заставило его забыть о всём остальном.       — Я говорю, мне кажется, что моя честь всё усложняет, — вздохнул Каспиан. — Я имею в виду… Узнав о предательстве Мираза, я мог бы просто избавиться от него и преданных ему людей — когда его восстание только началось, у меня было достаточно сил для этого. Так поступил бы Каспиан Завоеватель, и многие его потомки тоже сделали бы именно это. Да и сам Мираз…       — Но ты не Мираз, — негромко заметил Эдмунд.       — Да, я не он. Но я и не отец, — Каспиан подпёр щёку рукой, изучая гладь озера. — Я всегда считал и буду считать его самым благородным человеком в мире, на которого стоит ориентироваться. Как только на мою голову возложили корону Тельмара, я поклялся себе, что пойду его путём, стану достойным сыном и покажу, что он не зря всегда на меня надеялся. Но я не учёл одного: я не он. У меня нет его влияния, его силы, и без этого всего мои усилия бессмысленны. Его методы не сработают.       — А каковы были его методы? — поинтересовался Эдмунд. Как Альберт любил рассказывать о матери, так и Каспиан часто говорил о своём отце; впрочем, это были скорее семейные воспоминания о совместных тренировках, уроках и охоте. Каким королём был Каспиан Девятый, Эдмунд не знал, пусть у него и были кое-какие догадки.       — Он никогда не спешил с казнью, — принялся рассказывать Каспиан. — Для него это было крайней мерой пресечения, к которой нужно обращаться лишь в исключительных случаях. В целом он не был поклонником наказаний. Если кто-то делал что-то не так, он предпочитал наблюдать за этим человеком, чтобы собрать доказательства или наоборот помочь ему встать на истинный путь, а не сразу бросал его в темницу или пытался обезглавить. Он был честен, но при этом проявлял хитрость, когда это было нужно, всегда пытался во всём разобраться, а не рубить с плеча. И он ценил семейные узы, — на этом моменте Каспиан печально вздохнул. — Именно из-за этого он не женился во второй раз после смерти мамы и был предан ей до конца жизни. И поэтому он старался приблизить дядю, даже когда тот открыто выражал несогласие с его политикой. Мираз всегда был его советником, с тех пор, как стал для этого достаточно взрослым.       — Ты считаешь это умным шагом? — не мог не спросить Эдмунд. — Всё же это помогло Миразу стать сильнее, что сейчас принесло проблемы.       — Отец мог себе это позволить, — пожал плечами Каспиан. — У него было достаточно силы, а следовательно, и возможностей держать предателя близко и при этом не пострадать. Что до меня… Как минимум я очень юн и просто не успел взять власть в свои руки. У меня есть союзники, но в основном меня поддерживают из-за того, что я прямой наследник отца, а значит, трон мой по закону. Не из-за того, что я — такой уж хороший король…       — Но ты хороший король, — мягко произнёс Эдмунд, не в силах сдержать эти слова.       — Ты не видел, как я правлю, — покачал головой Каспиан. — Ты знаешь меня как человека, и я рад, что тебя устраивает моя личность, но правление — это другое. Да ты и сам знаешь.       — Знаю, — кивнул Эдмунд, остро жалея, что не может рассказать всего. Он уже давно решил, что Каспиану лгать не станет, и рано или поздно тот узнает правду, но время ещё не пришло. Значит, придётся обойтись красноречием. — Но поверь, моего опыта достаточно, чтобы увидеть правду. Я не лгу тебе, чтобы подбодрить. Я говорю то, что думаю. Да, ты прав, что твой отец был сильнее, но на то, чтобы обрести эту силу, у него ушли годы — сразу ничего не даётся даже королям.       — Да, — пробормотал Каспиан. — Он говорил мне об этом… О проблемах, с которыми сталкивался, когда только взошёл на престол.       — Вот именно. И он не стал от этого худшим королём, — улыбнулся Эдмунд. — У тебя всё впереди. Да, с дядей тебе не повезло, но признайся самому себе: если бы ты его казнил, лучше бы не стало. Тебе так точно.       — Разве мои чувства имеют значение? — удивился Каспиан.       — Конечно. Как минимум, для меня, — Эдмунд постарался сказать это весело, но в его словах крылась серьёзность. — Но если говорить в контексте страны… Кем бы ты хотел быть для своего народа: убийцей своего дяди, жестоким правителем, или всё же справедливым, мудрым королём, который не рубит с плеча и не поступает горячно?       — Тираном я точно быть не желаю, — покачал головой Каспиан. — Но посмотри, какой ценой обошлась моя справедливость…       — Иногда мира не бывает без войны, — с печалью произнёс Эдмунд. — И не все войны зависят от нас. Я тоже никогда не хотел сражаться, но с этого началось моё правление. Не мы были виновны в том, что случилось с Нарнией, как и ты не виноват в коварстве своего дяди. Потому перестань винить себя и думать о том, как бы всё сложилось, поступи ты иначе. Твоя совесть осталась чиста, и ты должен настроиться на будущее, а не прошлое. У тебя нет причин ни о чём сожалеть.       — Ты… Думаю, ты прав, — наконец признал Каспиан; когда он повернулся к Эдмунду, в его глазах плескалась благодарность. — Спасибо за правильные слова. Я часто думал об этом, но мне стоило услышать это от кого-то другого. Кого-то, кого я уважаю и кому доверяю.       — Рад подбодрить, — Эдмунд широко улыбнулся. Ему хотелось сделать так много, но переходить грань он не мог, так что ограничился лёгким похлопыванием по плечу. Это прикосновение, простое, совсем дружеское, отозвалось тёплым ощущением в груди.       И он понимал: в тот день между ними многое изменилось, и он стал на шаг ближе к своей главной цели. Нет, Каспиан не начал проявлять романтическую заинтересованность — для этого пока было и не время, — но доверия в их взаимоотношениях стало куда больше. Теперь они могли делиться друг с другом эмоциями и сокровенными вещами — а большего Эдмунд пока не хотел.       По крайней мере, он знал: он всё делает правильно.       Не забывал он и о семье: оставить их сейчас казалось кощунством, и пусть каждый упорно делал вид, что всё в порядке, Эдмунд лучше других знал, что это не так. Сьюзан, к примеру, выглядела на первый взгляд как обычно, но он видел разницу: из её глаз пропал блеск, и даже свои некогда любимые дела она выполняла будто бы механически. Больше всего времени она проводила на тренировочном поле; некоторое время Эдмунд наблюдал за ней издалека, но однажды всё же решился подойти.       — Альберт ведь рассказывал тебе о трофейном зале? — поинтересовался он, дождавшись, пока Сьюзан закончит очередной раунд по стрельбе. — Там тебя дожидается твой лук. Никто не будет против, если ты его возьмёшь. Он твой, Сью.       — Мне нравится этот, — Сьюзан пожала плечами и показала ему свой лук — и Эдмунд сразу понял, что это не просто тренировочное оружие из оружейного зала. Плечи были сделаны из явно дорогого, украшенного изящной резьбой дерева, рукоять выглядела удобной, словно изготовленной специально по руке своей хозяйки, а тетива, очевидно, была прочной и не порвалась бы от малейшего дополнительного натяжения. — Я назвала его Струной. У моего оружия тоже должно быть имя, раз оно есть у вашего с Питером. Альберт был очень любезен, позволив мне заказать этот лук у лучшего королевского оружейника…       — Ты никогда не давала имя своему волшебному луку, — мягко отметил Эдмунд. — Ты…       — Волшебный, конечно, — Сьюзан сказала это спокойно, но в её голос всё-таки прорвались горькие болезненные нотки. — Это странно, Эд: лук всегда направлял мои стрелы, и это должно было меня восхищать, но самым волшебным моментом, связанным с ним, стал тот, когда я стреляла, а мою руку держал человек, которого я любила всем сердцем.       — Сью, — прошептал Эдмунд, чувствуя, как его сердце разрывается от боли. Да, Сьюзан определённо страдала, пусть и не показывала этого явно, и он хотел предупредить её, что ей не обязательно расцарапывать открытую рану, но она мотнула головой, отвергая заботу.       — Всё в порядке, Эд. Я справлюсь, — Сьюзан почти что нежно провела пальцами по тетиве своего нового, не омрачённого мрачными воспоминаниями лука. — Но если у меня есть возможность лишний раз не думать о том, что сейчас находится глубоко под землёй, я ей воспользуюсь, пусть это и эгоистично.       — Не говори ерунды: ты не эгоистка, — Эдмунд вздохнул. — И не должна чувствовать вину за свою боль. Если тебе понадобится помощь…       — Я знаю, куда идти, — слабо улыбнулась Сьюзан. — Не переживай за меня.       Но она так и не пришла к нему: нет, она не избегала общения, но и не искала его намеренно, проживая свою боль иначе. Как-то раз, заглянув в покои Сьюзан, Эдмунд застал её за кройкой парусов для кораблей; ещё в один день он увидел, как она руководит развешиванием гобеленов, а однажды и вовсе обнаружил её на кухне диктующей поварам рецепт печёной картошки с грибами и нежного суфле. То, что она не хотела говорить о своём горе, немного расстраивало Эдмунда, но он не пытался это изменить: в конце концов, если она способна найти мир и покой в будничных занятиях, пусть будет так.       А вот Люси, в отличие от старшей сестры, искала утешения именно в беседах, и Эдмунд всегда был готов помочь ей и провести с ней время. Это не было ему в тягость: так или иначе, он любил сестру, да и она больше не возвращалась к теме Аслана, предпочитая говорить о других вещах.       — Знаешь, мне очень жаль, что нам нельзя уходить далеко от замка, — заметила она однажды во время прогулки по пляжу. — Я бы съездила на Танцевальный луг. Это могло бы помочь отвлечься всем нам…       — Ты же знаешь, Нарния в состоянии холодной войны, — вздохнул Эдмунд. — Покидать Кэр-Параваль нерационально. Мы подвергнем себя риску… — «А я так и не выяснил, что будет с человеком в нашем мире, если он умрёт в Нарнии», — мысленно добавил он.       — Да, я это понимаю, — покачала головой Люси. — Потому никуда не еду. Но знал бы ты, как мне порой хочется даже не веселья, нет — простого общения!       — Я с тобой общаюсь, — резонно заметил Эдмунд. — И мне это нравится.       — Знаю, — Люси мягко улыбнулась ему. — Но ты не можешь быть рядом со мной всегда, да я и не требую. Но одиночество порой очень меня печалит. Я пыталась найти себе приятелей из жителей замка, но ты и сам видел — мы для них не более чем короли и королевы, совсем не друзья.       — Ты боишься оставаться одна? — вскинул бровь Эдмунд. Он никогда не помнил за Люси подобных страхов: да, она была дружелюбным и компанейским человеком, любящим общение и веселье, но у неё никогда не имелось проблем в том, чтобы побыть одной, когда нужно. Неужели Нарния настолько её изменила?       — Нет, дело не совсем в этом, — Люси покачала головой. — Я знаю, что мне ничего не грозит, даже если я останусь одна. Просто одиночество… Оно сводит с ума, — она вздохнула, и в её глазах промелькнула секундная, но очевидная слабость. — Мы и так многого лишились и многих потеряли. Когда я одна, мне порой кажется, что у меня никого не осталось, и в голову лезут разные мысли…       — О, Лу… — Эдмунд остановился и обнял Люси за плечи, с болью обнаруживая, что она дрожит. — Мне очень жаль. Я могу помочь?       — Ты уже помогаешь, — Люси прижалась к нему ближе. — И знаешь, я кое-что поняла. Это уже не та Нарния, что мы знаем. Питер был прав… Но лишь отчасти.       — Отчасти? — вскинул бровь Эдмунд.       — Да. Это не значит, что нам нужно сбежать, — мягко улыбнулась Люси. — Это значит, что нам нужно научиться жить здесь, принять судьбу и не противиться ей. И я научусь этому. Обещаю.       — Знаю, — Эдмунд серьёзно посмотрел на неё. — Ты всегда была воином, Лу.       — Брось: я даже не сражалась, — фыркнула Люси, возвращая разговору непринуждённый тон.       — Ты же знаешь, что я не о сражениях, — покачал головой Эдмунд.       — Да, — кивнула Люси. — И ещё я знаю, что мы справимся, что бы нам ни было уготовано.       И Люси была не единственной, кто был на это настроен: Питер тоже выглядел уверенным, пусть и предпочитал всё же прятать свои переживания. Он говорил в основном о войне и мечтал с ней покончить, пусть и не знал как; Эдмунд часто перебирал стратегии вместе с ним за завтраком, и хотя порой ему хотелось разговорить брата, он этого не делал, терпеливо дожидаясь, пока тот сам захочет обсудить что-нибудь личное. И однажды такой диалог всё же случился.       — Я заметил, что ты сблизился с королём Каспианом, — сообщил как-то Питер, намазывая масло на крекер.       — Это правда, — спокойно ответил Эдмунд. Он уже решил, что однажды расскажет брату о своих истинных чувствах к Каспиану — этап, который он упустил в прошлой жизни, — но сейчас было не время, так что он не чувствовал скованности в своих словах. — Он хороший человек и, что самое главное, мы на одной стороне в грядущей войне. Нам нужен такой друг.       — Так, значит, ты завёл нового друга… — протянул Питер. — Почему-то я так и думал, что первым будешь ты.       — Пит, я ничего не забыл, — Эдмунд примирительно поднял руки. Он пока не понимал, к чему клонит брат, но на всякий случай решил объясниться. — Те, кого мы потеряли, навсегда в моём сердце и моей памяти. Но для Нарнии прошла тысяча лет…       — Нет, я не пытаюсь тебя обвинить, — со странной улыбкой перебил Питер. — Напротив, в этом что-то есть — помнить, но двигаться дальше. Мне нравится твоя мысль. — И прежде чем Эдмунд успел что-то ответить, он перевёл тему: — Обсудим ситуацию?       Тогда Эдмунд не стал продолжать странный разговор — всё равно Питер был упрям, и если он чего-то не хотел, добиваться от него этого было бессмысленной затеей, — но его не покидало чувство, что вскоре что-то изменится. Тревога привела его в покои Питера несколькими часами позже, но брата он в них не застал.       — Ты не знаешь, где лорд Питер? — спросил Эдмунд у первого попавшегося стража-минотавра, охраняющего королевское крыло.       — Некоторое время назад он интересовался у меня, где захоронены прошлые правители Нарнии, — учтиво ответил тот. — Думаю, вам стоит поискать его в крипте, милорд.       В подземелье Эдмунд спускался весь бледный, с гулко стучащим сердцем: он так старательно пытался уберечь Питера от потрясения в виде могил его близких, а теперь тот сам стремился к этому. Учитывая его нестабильную психику, реакция могла быть какой угодно, и Эдмунд спешил как мог, надеясь, что худшего удастся избежать. Однако его ждало удивление: когда он добрался до крипты, то увидел, как Питер совершенно спокойно стоит над могилой Мариан и вовсе не пытается что-то с собой сделать.       И, как оказалось, внимательность он тоже не растерял.       — Эд, — мягко произнёс Питер, не глядя на него. — Подойди, не бойся.       — Я тебя не боюсь, — Эдмунд приблизился и встал рядом. — Почему ты здесь? — Вопрос был неуместен, но сам сорвался с губ.       — Почему? — Питер слегка нахмурился. — Наверное, по той же причине, по которой отец часто навещал могилу бабушки в Лондоне. Да ты ведь и сам сюда ходил, правда? — он указал на свежий букет ромашек на могиле.       — И не раз, — подтвердил Эдмунд. — Она ведь любила ромашки…       — Да, любила. Даже учила меня плести венки, — Питер улыбнулся, и, как ни странно, в этом почти не было печали. — Ты не рассказал мне о крипте, чтобы не делать больно?       — Других причин скрывать её у меня не было, — кивнул Эдмунд. — Мне казалось, что ты не готов. Извини, если сделал ошибку.       — Нет, ты прав, — Питер повёл плечами, словно стряхивая с них тяжёлый груз. — Если бы ты привёл меня сюда раньше, я бы действительно не выдержал. А сейчас… Я готов отпустить.       — Отпустить? — удивился Эдмунд.       — Да. Не забыть, не думай, — Питер вновь слабо улыбнулся. — Я всегда буду помнить о том, что у меня были жена и сын; я никогда не полюблю никого так, как любил Мару, и вряд ли у меня однажды будут ещё дети, но я готов идти дальше. Они не хотели бы, чтобы я оплакивал их всю жизнь, правда?       — Не хотели бы, — Эдмунд шагнул ближе и осторожно сжал предплечье Питера в знак поддержки. — Ты очень сильный, — прошептал он с одобрением.       — Но явно не самый сильный в этом замке, — усмехнулся Питер. — Но если отбросить всё… Спасибо, что ты рядом.       — Всегда, — кивнул Эдмунд.       Они постояли в тишине крипты ещё немного, прежде чем вернуться к привычной жизни; Эдмунд испытывал не меньшее облегчение, чем сам Питер: его брат обрёл покой, а большего он и не желал. Однако всё не могло быть так просто, и так оно и случилось: вскоре после того как они вышли к лестнице, ведущей на первый этаж, их встретил явно обеспокоенный фавн.       — Сильвиус, — Эдмунд нахмурился: он знал этого фавна — он работал вторым секретарём при Альберте, — оттого его присутствие не сулило ничего хорошего сейчас. — Что-то случилось?       — Милорды, — Сильвиус быстро поклонился, — я бы не стал тревожить вас, но у его величества Альберта есть вести для вас. Он попросил пригласить вас в его кабинет.       — Это касается войны? — Питер тут же переключился на рабочее настроение.       — Да, — подтвердил Сильвиус. — Пожалуйста, давайте поторопимся. Новости очень важные, каждая минута на счету.       Информация — первая за всё их второе пребывание в Нарнии — заинтересовала и насторожила настолько, что до кабинета Альберта, расположенного в высокой башне, они добрались всего за несколько минут. Как оказалось, пригласили не только их: за столом сидели Сьюзан, Люси, Каспиан, гном Румберт — первый секретарь короля — и сам Альберт, выглядящий в высшей степени нервно.       — Ваше величество, я привёл их, — отчитался Сильвиус.       — Спасибо. Останься, — Альберт махнул рукой. — И вы проходите, пожалуйста.       — Теперь, когда все в сборе, ты объяснишь, в чём дело? — с тревогой поинтересовалась Люси, пока Питер и Эдмунд занимали свободные места. — Что ты хотел нам рассказать?       — Конечно, — Альберт чуть ли не кусал губы; весь его язык тела выдавал, как он волнуется, и это заставило Эдмунда нахмуриться. Он достаточно разбирался в людях, чтобы понять: дело было не только в серьёзности новостей, но и в чём-то ином, личном и важном для него. Впрочем, догадок у него не нашлось, так что он приготовился слушать. — Дело в том, что я только что получил письмо, — Альберт подождал мгновение, словно боролся с сомнениями, а затем положил на центр стола конверт со сломанной печатью. Эдмунд сразу присмотрелся к вензелю, но он ничего ему не говорил, а вот Каспиан нахмурился и с удивлением спросил:       — Ваше величество, прошу прощения, но… это письмо от принца Дориана? — Стоило этому имени прозвучать, Альберт дёрнулся, словно его ударили. Тем не менее он быстро собрался с силами и ответил:       — Верно, вы правы. Автор письма действительно принц Дориан. И оно… оно пришло из Тельмара.       — Из Тельмара? Но как… — Каспиан хотел задать какой-то вопрос, но Питер перебил его:       — Альберт, прости, но хочу напомнить, что мы мало что знаем о происходящем в мире, поэтому, пожалуйста… Кто такой этот принц Дориан? — На этом вопросе Альберт стал совсем несчастным и поник. Его силы воли и выдержки хватило лишь на два слова, которые он прошептал бессильным голосом:       — Мой отец.