На похороны ходят в черном

Lasciate ogne speranza, voi ch’entrate

Дождь сегодня неправильный. Слишком теплый. Слишком летний. Лу хочется чтобы холодные, ледяные капли хлестали по лицу всех и каждого, кто стоит возле вырытой в земле чернеющей могилы. Тела обычно сжигают, но для него сделали исключение. Лу хочется чтобы не было этого голубого блеска зонтов над советниками, инквизиторами и кардиналами. Чтобы они все промокли до нитки и дрожали от холода, совсем как она. Может тогда они смогли бы почувствовать кого на самом деле потеряли. Чтобы весь этот проклятый город понял, кого он потерял. На её безымянном пальце блестит бриллиантом помолвочное кольцо. Рядом с ним тонкая золотая полоска обручального. Впервые за семь лет оба ободка бездушно сжимают ей палец, будто напоминая — она больше не жена. Для неё теперь есть другое слово, но выговорить его она никогда не сможет. Сочувственных взглядов меньше чем любопытных. Всем интересно — что она будет делать дальше. Какие-то бессмысленные и неискренние слова Лу пропускает мимо ушей. Реальность возвращается к ней только когда рядом уже никого не остается. Почти никого. На плечи ложится тяжелый плащ. — Идем, Лу. Она отрицательно качает головой, взглядом пронзая сырую могильную землю. Марк весь промок, как и она. И глаза у него пустые, как и у нее, но он находит в себе силы мягко надавить на ссутуленые плечи девушки, ненавязчиво пытаясь увести. Лу не позволяет. — Ты промокла. Простудишься. Тебе нельзя. Лу слишком резко дергает головой, заглядывая Жонсьеру в глаза. Он знает. Конечно, знает. Слишком мал был шанс, что Иво ему не сказал. Из глаз наконец текут слезы. Настоящие, не кровавые. Вокруг ни души, в отдалении шумит гравий под колесами разъезжающихся машин. Лу рыдает, уткнувшись Марку в плечо. Он мягко гладит её по спине, благодаря Единого за возможность успокаивать жену друга. Если бы не это, он сам сошел бы с ума. Жонсьер солдат и без цели жить не привык. Позволяя девушке опереться на себя, он тихо ведет их к машине. Безмолвно кивает водителю, позволяя Лу укрыться у себя в объятиях. За семь лет странной, упрямо непризнаваемой ими дружбы, они лишь несколько раз коротко пожали друг другу руки. А теперь вот так… Лу трясет, и она крепко сжимает лацканы пиджака Марка. Это второй раз когда она видит его не в форме. Первый был на их с Иво свадьбе. Марк в костюме чувствует себя неуютно. За годы службы все инквизиторское приросло, впиталось в него. На похороны ходят в черном, и форма идеально подошла бы, но он пришел в костюме. Когда-то он даже сможет себе признаться почему. — Приехали, — тихо говорит в спутанные ветром волосы, когда машина останавливается у дома. Лу все еще трясет, и от холода, и от рыданий. Вся ее сила осталась у сырой могилы, и когда она выходит из машины, ноги предательски подкашиваются. Жонсьер ловит ее с ловкостью натренированной годами. Подхватывает на руки, прижимая к груди. Водитель понимающе отводит глаза, и, слушая указания Марка, открывает им ворота. В доме тепло. Но он такой пустой. Не изменилось ничего, но дом теперь пустой. Его хозяин, разом променявший свои приорские апартаменты на скромную загородную резиденцию, больше сюда не войдет. Он больше не будет ходить по комнатам, вечно поправляя оставленный его женой беспорядок. Больше не будет этому рассеяно улыбаться. Он больше не будет сидеть с лучшим другом в большой и светлой гостиной, и, зарывшись в рабочие бумаги, слушать его брюзжание. У дома больше нет хозяина. Только хозяйка. Такая беззащитная теперь, вопреки третьей ступени пси, недавно ставшей пограничной со второй. Свернувшись калачиком в руках Марка она тихо сопит ему в плечо, крепко зажмурив глаза. Не хочет смотреть на свой дом. В спальне Жонсьер опускает её на широкое кресло, чтобы не мочить постель. Лу думает, что в этом кресле Иво сидел по утрам с чашкой кофе, пролистывая свои отчеты и донесения, пока она еще мирно спала. Теперь она поджимает под себя ноги, обхватив руками колени, и прячет голову. — Лу, нужно переодеться. Она молчит в ответ. Даже не двигается, только тонкая дрожь проходит по телу. Жонсьер солдат. Он предельно собран и точен. Но его сердце падает куда-то в пятки когда он распахивает широкие дверцы шкафа чтобы достать для Лу сухую одежду. Шкаф разделен на две секции. Одна — заполненная яркими нарядами, беспорядочная и совершенно неорганизованная. Вторая — целиком черная. Марку к горлу подкатывает тошнота, когда он видит форменные инквизиторские рубашки, черными пятнами торчащие из цветных вещей Лу. Он словно влез во что-то слишком сокровенное, слишком личное. То, что для него никогда не было предназначено. То, чего у него никогда не было. Жонсьер солдат. Он предельно собран и точен. Достает из вороха одежды то, что больше всего напоминает пижаму — какие-то шорты в нелепую клетку и старую выцветшую футболку с эмблемой КС. Он мягко гладит девушку по затылку, пытаясь обратить на себя внимание, и Лу едва поднимает голову. Разрывая себе сердце в кровавое месиво, Марк мягко ей улыбается, показывая свою добычу. — Давай переоденемся. Лицом Лу не меняется, но позволяет усадить себя ровнее. Позволяет Жонсьеру снять с себя строгий пиджак и черную рубашку, натянув взамен ее же разношенную футболку. Она послушно встает, чтобы он мог стянуть прилипшую к телу шелковую юбку, и надеть шорты. Ей абсолютно безразлично все, что Марк делает. В душе ни одного чувства кроме зияющей пустоты. А он, как заботливая нянька, укладывает её в кровать, подоткнув одеяло, и проводит рукой по мокрым волосам. Это настолько выбивается из привычного их общения, что у Лу снова скапливаются слезы. Его нет всего пару дней, а мир уже рушится, и Марк Жонсьер сидит у её кровати, успокаивая как маленького ребенка. — Может еще колыбельную мне споете? Голос — предатель, дрожит, но рука с волос пропадает, снова взращивая между ними непробиваемую едкую стену. Марк усмехается. — Спите, Р… Он одергивает себя в последнюю секунду. Все семь лет он звал её старой фамилией, но сегодня это звучит как изощренный садизм. Лу закрывает глаза, проваливаясь в беспокойный сон усталости. На выдохе выдавливает: — Рид, Жонсьер. Для вас я теперь навсегда Рид. Марк, не ответив, закрывает за собой дверь. Следующее что он помнит — пьянящую ярость, которую выливает на боксерскую грушу в подвале дома. Когда-то он подарил ее Мартену (в шутку, конечно же, ведь тот для поддержания формы предпочитал нагрузки более сдержанные), а теперь безжалостно лупил, пытаясь выбить из собственной головы опускающийся в землю гроб, черную сырую землю над ним и мокнущую под дождем Рид. Иллюзий у Марка нет, выбить из себя мертвое лицо друга у него не получится. Будь груша человеком, она бы давно умерла от жестоких ударов. С каждым из них Марк повторяет свою мантру. Случайностей не бывает. Бывает халатность. Он допустил. Он не предусмотрел. Он позволил этому случится. Из груди рвется крик, когда Жонсьер ударяет в последний раз, и хватается за грушу, бессильно падая на колени. Из груди рвется крик, а выходит рыдание. Надрывное, почти нечеловеческое. Марк воет внутрь, в себя. По обнаженным плечам стекает пот, а по лицу слезы. Он не помнит когда плакал в последний раз, а сейчас рыдает. Стоит на коленях, согнув спину, будто разом на него свалилась невыносимая тяжесть. А разве нет? Марк плачет долго. Так долго, что, когда снова находит в себе силы подняться и выйти из подвала, на улице уже сгущаются сумерки. Костяшки пальцев болят и пекут. Сбиты в кровь. Жонсьер безошибочно знает где в доме аптечка. Четкими движениями наносит сначала дезинфицирующий состав. Затем заживляющий. Тихим шагом подымается к спальне, как можно тише приоткрыв дверь. Рид спит. Так как он её и оставил, за исключением одной детали. Она в пиджаке Мартена. Сбитые костяшки жгут. Всю ночь Марк проводит на диване, пытаясь уснуть. Не выходит. Лу не спускается к завтраку. И к обеду тоже. Он заходит к ней несколько раз, но получает только невнятное мычание в ответ на свои вопросы. Заставить её встать или поесть у него не выходит. Телефон обрывается от бесконечного потока звонков. Марк Жонсьер сейчас нужен всем. Стоун приезжает к полудню, наконец сменяя инквизитора. Они обмениваются коротким рукопожатием и парой дежурных фраз. Эмпатику физически тяжело находится в этом доме сейчас, но он не подает вида. И Марк с садистским наслаждением замечает, что ему в общем-то наплевать. По пути к машине ему нестерпимо хочется обернуться, посмотреть на окно комнаты в которой он оставил Рид. Жонсьер садится в машину, отдав короткий приказ водителю. Лу стоит у окна, наблюдая, как машина отъезжает от дома. В ноздри бьет запах Иво. Интересно, сколько пройдет времени, прежде чем он исчезнет с его вещей? Сколько у нее с ним осталось времени? За спиной — тихий стук в дверь. Кей входит осторожно, полушепотом зовет: — Лу? Она оборачивается, и у эмпатика по коже проходят мурашки. Одно дело чувствовать, совсем другое — видеть её пустые глаза. Он держится почти до кровавых слез. Спрашивает: — Голодная? — Лу кивает. — Я привез еду из ресторана. И шалгам. Губы дрожат, тщетно пытаясь растянуться в улыбку. Они едят в тишине, нарушаемой только стуком дождя о стекло. Лу благодарна Кею за то, что он не пытается лезть к ней с разговорами, заставляя выворачивать душу в тщетной попытке сделать легче. Лу не хочет, чтобы ей становилось легче. Так есть возможность, что сердце просто разорвется и всё быстрее закончится. Иво был жесток, заставив пообещать ничего с собой не делать. Она бы с ним так не поступила… Ведь не поступила бы?.. Кей, в отличии от Жонсьера, ни к чему ее не принуждает. Тихо соглашается сидеть у телевизора, бездумно воткнувшись в черный экран. Включить Лу не сможет. Не выдержит, ведь по всем каналам только одно. Ночь опускается мучительно медленно, но сон не приходит — отоспалась. На сто лет вперед наверное. Вот Кея вырубает быстро. Рид чувствует укол вины. Когда его веки смыкаются, в груди начинает печь, и она с запозданием понимает, что он вытягивал её боль на себя. По щекам тихо катятся слезы, снова. Она мелким шагом ходит по дому, как призрак в черном пиджаке. Смотрит, трогает какие-то вещи, которые еще пару дней назад не значили для нее совершенно ничего. С каминной полки берет фотографию. Иво не в форме, а в костюме. Она в белом платье. В руках ирисы. Лу кажется, она чувствует их запах. Рядом стоит еще одна фотография. Разница только в том, что рядом с ней Малая, смешно кривит лицо, пытаясь поправить слишком непривычное для нее центровое платье. Возле Иво — Марк. Не в форме, в костюме. Как сегодня. Лу уходит в дальний угол, где стоит виолончель. Садится прямо на пол, обнимает фотографию и укладывает голову на сиденье стула. Закрыв глаза, слышит его музыку. Утром снова появляется Жонсьер. Вместо приветствия, она выпаливает ему в лицо: — Не присылайте больше Кея. И никого не присылайте. Марк вопросительно поднимает бровь: — Это приказ, Рид? Она не отвечает ничего, молча отворачивается. Слышит за спиной шумный вздох. — Я не пришлю никого, и сам приезжать не стану, если буду уверен, что вы не… — Я ему пообещала. Немного резко. Голова в пол-оборота, так что Марк видит по-прежнему заплаканные глаза. Он обещаний никаких не давал, но это ничего не меняло. — Хорошо. Он разворачивается, уходя прочь, но в спину слышит: — Жонсьер, — оборачивается, — я не против… вас. Марк коротко кивает, меняя направление в сторону кухни. Цель. Он приходит почти каждый день. Не больше чем на час. Приносит еду. У Лу сводит скулы, когда она разбирает пакеты. Список продуктов из медицинского буклета. Фрукты и овощи. Витамины. Жонсьер Лу откровенно бесит. Она срывает на нем беспричинную злость. Он очень быстро перестает щадить ее чувства. Спустя две недели Церковь назначает дату переприсяги новому Приору. Марк сообщает это в один из своих приходов, и больше они ни о чем не говорят. Вопрос, кому будут приносить присягу, для обоих бессмысленный. Еще через две недели Лу стоит в знакомом до боли кабинете и оправляет форму КС. Украдкой смотрит в зеркало. Еще не видно. Жонсьер подает ей дымящуюся кружку, и Лу подавляет желание непечатно выругаться. Вместо кофе в кружке мерзкий травяной чай. Они сидят на диване, хотя его законное место теперь за столом. — Я очень благодарен, что вы пришли, Рид. Для меня это правда много значит. — Я бы не хотела, чтобы это был кто-то другой. Вы заслужили, Жонсьер. Она не называет его «месье Приор» и немного чувствует за это стыд. Марк ей за это благодарен. — Не подлизывайтесь, прежнее место вам не получить. — Я и не соб… Лу не договаривает, роняет кружку на пол, и бросается к урне у стола. Ее красочно выворачивает, и Жонсьер бросается следом, удерживая от неминуемого падения. Усаживает на стул, присев на корточки у девушки в ногах, и мягко похлопывает её по щекам. — Не отключаться, Рид! От почти сердитого голоса она приходит в себя. На губах на мгновение замирает блуждающая улыбка. А затем вырываются слезы. Тихие, беспомощные. Марк стаскивает Лу к себе на пол, и снова обнимает, как тогда в машине. Снова позволяет себя обнять. — Все будет хорошо, Лу. Все будет хорошо. — Не будет. Новая приорская форма безнадежно мнется, но они сидят так, пока в дверь не начинают стучать. — Можешь подождать наверху. Это не надолго, а после я вызову для тебя машину. Рид послушно кивает, хотя последнее чего ей хочется — подниматься в апартаменты. Перед тем, как закрывается потайная дверь, она успевает услышать голос Сарду: — Поздравляю, месье Приор… Наверху все выглядит слегка заброшено. С тех пор, как появился свой дом, они здесь почти не бывали. Иво изредка ночевал, но почти всегда принципиально возвращался домой, как бы поздно не было. Но эти комнаты хранили воспоминания. Слишком много воспоминаний. А Лу уже столько выплакала… Когда появляется Марк, она так и стоит у входа, не сделав дальше ни шага. Он делает вид, что так быть и должно. — Как вы? — Форму вам не испорчу. Жонсьер усмехается. И проводит ее до машины. Вернувшись, Лу начищает дом до кристального блеска. После — рыдает в ванной. Из пиджаков Иво начинает выветриваться запах. Она находит флакон его духов. Почти закончились. В панике заказывает целых пять штук новых. На сороковой день в эфире крутят некрологи и программы памяти. Лу не заходит в дом, весь день сидит на заднем дворе, наблюдая как течет время. Где-то в доме разрывается телефон. Йонас, Даниэль, Кей, Тина… Она слышит глухие голоса у ворот, орущие на охранника, но его ответ всегда один и тот же. Приказано никого не пускать. — Рид! Жонсьер врывается на задний двор, злобно распахнув дверь. Замирает, увидев почти безразличный взгляд. Облегчение сменяется холодным гневом. Губы трогает кривая ухмылка. — Прохлаждаетесь, — даже не вопрос. — Соизвольте же мне объяснить, почему весь последний час мой телефон обрывают ваши драгоценные друзья, и в панике орут, что до вас ни дозвониться, ни достучаться? Лу плотнее запахивает связанный матерью кардиган, и почти механически отвечает. — Мне жаль, что я доставила вам неудобства, месье Жонсьер. Ее безразличие его выводит. — О нет, Рид, вы доставили мне неудобства, когда вместе со Стоуном попали на место преступления. Вот когда вы доставили мне неудобства. Каждый раз с тех пор, вы одна сплошная катастрофа и бесконечная головная боль! А теперь мне еще и приходится мчаться на другой конец города, чтобы успокоить вашу мать! — Вас никто об этом не просил! — Я тоже давал обещание, и задолго до вашего! — Марк не знает зачем врет. Может потому, что обещание никогда не нужно было. Они с Иво оба знали, что, в случае чего… — А вы ведете себя как неразумный ребенок! Прячетесь ото всех, отталкиваете. Может вам нравится это, Рид? Может вам нравится, когда все вокруг вас бегают? Лу заносит руку для пощечины, но Жонсьер ловит ее, крепко, до синяка сжимая запястье. — Пустите! — рычит прямо ему в лицо. — Только посмейте меня ударить. Огонь в ее глазах не гаснет, и Марк руку не отпускает. Рид почти по звериному рычит, безнадежно дергая запястье. Использовать пси ей в голову даже не приходит. — Неужели так сложно понять?! — кричит, бросив пустые попытки. — Мой муж мертв, и мне, черт возьми, больно! Жонсьер бросает её руку, увидев слезы, но не менее яростно кричит в ответ: — И мне тоже!!! Лу бросает на него злобный взгляд, собираясь возразить, но Марк не позволяет. — Я знал его дольше! Он был моим другом! Спасал мою жизнь, а я спасал его! А теперь он мертв!!! Лежит в земле, и все, что от него осталось… Голос ломается на вдохе. Лу судорожно вздрагивает. Рука печет. В груди слишком сильно болит. Жонсьер смотрит ей прямо в глаза, игнорируя слезы. — Ты даже не пытаешься сберечь. Он уходит, больше ничего не сказав. Лу медленно идет в дом, находит телефон. — Алло, мам… В трубке срывающийся голос, полный облегчения. Когда звонок заканчивается, Рид набирает следующий номер. Бэр долго молчит в трубку, потом говорит всего одно. — Я завтра приеду. Не впустишь — буду под забором ночевать. Кей звонок не берет. Присылает сообщение. «Пожалуйста, больше так не делай». Даниэль плачет. Малая и подавно. Проходит несколько месяцев, прежде чем у Лу хватает сил собрать их всех вместе. Повод кажется ей дурацким. — С днем рождения! Слова двоятся и троятся, перекатываются снова и снова, становясь надоедливой мантрой. Друзья смеются, и она вместе с ними. Из солидарности все единодушно отказываются от алкоголя. Лу закатывает глаза. Мать все время смотрит на её живот с нескрываемой нежностью. Малая — с любопытством. Даниэль опаздывает на праздник, и долго извиняется, вручая сначала свой подарок, а затем другой. — Это от Жонсьера. Не сможет приехать, слишком много дел. Лу смотрит на тонкую коробку, перевязанную красным бантом и пропускает несколько вдохов. О разговоре на заднем дворе не знает никто. И друзья, которым Лу наконец позволила вернуться в её жизнь, как-то не замечают, что тот Жонсьер, которому они обрывали телефон, когда волновались, с Лу вот уже четыре месяца не видится. Не говорит. Даже Даниэль это кажется нормальным. Он теперь Приор, дел всегда больше чем часов в сутках, а они никогда друзьями и не были. Лу чувство вины почти не гложет, но она все же надеялась… А теперь этот подарок. Она откладывает коробку, проводя Даниэль к столу. Все разъезжаются ровно в 10, напоминая ей об обязательном режиме. Рид кажется немного странным, что минут за пятнадцать до этого все как-то синхронно получают какие-то сообщения. Оставшись одна, она смотрит на стол, думая, что стоило бы сложить посуду. Врать себе получается минуты три. Руки осторожно развязывают красный бант, и открывают подарочную коробку. Вопреки всем ожиданиям внутри лежит обычная папка из архива корпуса. Лу непонимающе морщит лоб, но заливисто смеется, едва сдерживая слезы, когда видит что внутри. «Характеристика дана посвященной Лу Рид дознавателем Инквизиции Марком Жонсьером.» Она читает каждую строчку, и все шире расползается в улыбке. В правом нижнем углу она видит маленький бумажный стикер с одним единственным словом. «Переверните» Сердце Лу пропускает удар, когда она видит знакомый почерк. Карандашом тонко выведено: «Характеристика дана дознавателю Инквизиции Марку Жонсьеру Приором Инквизиции Иво Мартеном. Ты слишком старый, чтобы обижаться на девочку. P. S. Брюзга.» Лу смеется так громко и заливисто, как не смеялась уже давно. Нежно проводит по выведеным мужем строчкам. Она понимает, что бумага вовсе не из архивов Содействия. Старая шутка, которую Иво, наверняка сентиментально хранил, как и многие подобные вещи. Потянувшись за телефоном, Рид в который раз открывает старую переписку. Но в этот раз наконец отправляет сообщение. «Спасибо» Галочка «прочитано» загорается почти сразу. Лу радуется, ожидая, что вот-вот придет ответ. На другом конце города Марк Жонсьер сверлит взглядом голубую строчку сообщения, сжимая в другой руке бокал с виски. Ему хочется запустить телефон прямо с приорского балкона. Разбить в дребезги. Слишком много проблем возникнет, если он окажется без связи до открытия первого магазина. Марк глушит экран и бросает телефон на соседнее кресло. Допивает остаток из бокала, и, оставив его прямо на полу, прикладывает к губам горлышко бутылки. Пьет жадно, словно это может ему помочь. Наутро адски болит голова. Таблетки он не пьет принципиально. На сообщение так и не отвечает. Даниэль ставит перед ним большую кружку кофе. Смотрит укоризненно. Жонсьер взгляд выдерживает молча. Кофе выпивает. Следующие две недели он настолько загружает себя работой, что не видит ничьих взглядов. Ночью слишком долго смотрит в потолок, слушая как за окнами воет ветер. Звонок телефона прошивает тишину. Марк долго смотрит на часы. 02:46 Какой идиот звонит в такое время еще и по служебной защищенной линии? То что он Приор вовсе не значит, что ему не нужен сон. Хотя бы номинальный. Телефон звонит настойчиво, видимо, не опасаясь его разбудить. — Кто бы там ни был, вы время ви… — Пожалуйста, мне так больно… Её голос прогоняет по спине мурашки. Жонсьер вскакивает с постели, старается не срываться на крик. — Где ты? — Дома. — Я еду. Он не сбрасывает достаточно быстро, чтобы не услышать и не запомнить протяжный болезненный стон. В спешке натягивает брюки и тонкую футболку, совершенно не заботясь, что на улице декабрь. Вылетает из апартаментов, находу разговаривая с оператором неотложки, диктует адрес. К дому прибывает одновременно с машиной, орущей сиренами. — Рид?! — кричит в темноту, находу включая везде свет. В ответ тишина. Сердце не бьется. — На второй этаж. — Коротко приказывает врачам с хилером, и впереди них бежит вверх по ступенькам. Цель. Дверь в спальню распахивается, и сердце снова начинает биться. Живая. Бледная, с испариной на лбу, но живая. Врачи оттесняют его, толкаясь. Жонсьеру плевать. По венам течет чистый адреналин, грудь сжимает, пальцы до боли впиваются в ладони. Когда первое оцепенение проходит, он способен здраво анализировать ситуацию. Рид не увозят сразу же. Не делают уколов, лишь мягко обследуют живот. Марк видит легкую улыбку врача, привычным движением поглаживающего девушку по предплечью. Врач что-то говорит, а он смотрит на нее. Страх понемногу сходит с лица. Возвращается румянец. Медик подходит теперь к нему. — Тренировочные схватки. Слишком испугалась. Ночью может повториться, я могу оставить кого-то из парней. Жонсьер несколько раз моргает, не сводя глаз с врача Корпуса. — Уверен? — Абсолютно. Волноваться не о чем. — За ошибку ты мне головой ответишь. Врач смотрит на него с плохо скрываемым презрением. Он знает к кому приехал. И знает чей это ребенок. У врача на запястье выбито «пси» и он сам себе ошибку не простит. — Свободны, — холодно бросает Марк. Бригада уходит, оставив их вдвоем. Тишина вязкая. Они смотрят глаза в глаза, не зная что говорить. Лу начинает первой. — Простите, что разбудила. Не смогла дозвониться до остальных. Идиоты. — В следующий раз звоните сразу мне. — Я надеюсь, следующего раза не будет. — Прошу, зная вас, следующий раз будет точно. Она вспоминает его последние слова и словно замыкается, укутываясь в одеяло. — Вы можете не оставаться. Если повторится — я справлюсь. У Жонсьера чутье дознавателя, и он безошибочно понимает, что Лу имеет ввиду. — Рид, я… был неправ. — Не во всем. — У вас есть полное право скорбеть. Больше чем у кого-либо. Лу натягивает одеяло почти до самых глаз. Она плакала при нем уже столько раз, не хочет снова. Но слезы появляются сами, как и тихие, глухие слова. — Я звонила не вам. У Марка по телу бежит холод. Кажется, он примерзает ногами к полу. Логика дознавателя возвращается к нему окончательно. Длина схваток около пяти минут. Звонок по служебному номеру в апартаменты. Проснулась среди ночи, испугалась… Набрала номер на автомате… Она звонила не ему. Где-то глубоко внутри шевелится давно забытое чувство. Руки дрожат, когда Марк садится на самый край кровати, опустив голову. — Ему вам бы звонить не пришлось. Он был бы рядом. Вопреки боли, слова приносят облегчение. Обоим. Лу утирает слезы, и новые не появляются. Жонсьер иронично улыбается. Пожимает плечами. — Но я все равно был бы здесь. Он бы меня разбудил. Велел бы привезти вашего хилера. Лу слышит строгий голос Иво в голове. Представляет, как он в пижаме отдает приказы. Марк поворачивается к ней, разделяя улыбку. — А может и нет. Он бы наверняка прочел все что нужно от корки до корки и сразу бы понял, что паниковать не за чем. Они оба тихо смеются, совершенно не осознавая, что впервые по-настоящему говорят об Иво. — Он был бы в этом лучше, чем мы с вами. — Да, Рид, он был бы лучше. Лу садится на кровати, и теперь они смотрят друг на друга на равных. — Я не знаю как жить без него, — говорит она так искренне, как можно говорить только ночью. Марк смотрит на нее, различая каждую мелкую деталь на лице. Он может бесконечно говорить все эти дурацкие слова, что Иво всегда будет рядом, его душа никогда её не оставит, его любовь всегда даст силу… Он вообще-то говорить умеет красиво, когда нужно. И сейчас нужно, но вместо этого Марк спокойно отвечает: — Придется научиться. Лу послушно кивает, словно на уроке. Она знает, это единственное что сейчас можно назвать истиной. Придется научиться. Им обоим. И они учатся. Через боль, порой невыносимую, но учатся. Лу плачет в последний раз, когда ей на руки кладут сына. Глядя ему в глаза, клянется сама себе, что больше никогда не будет слабой. Наутро к ней начинают пускать посетителей. Сперва впускают мать. Она плачет, качая мальчика на руках. Кей с Йонасом ребенка на руки взять не решаются. Тина трещит полушепотом, Даниэль молча сжимает ей руку. Жонсьер входит последним. На лице утренняя щетина, форма помята, да и вид откровенно уставший. Ночевал он в больнице. — Можно мне?.. — он шепчет, говорить боится. Лу кивает, протягивая ребенка. Марк берет мальчика осторожно, даже слишком. Легко покачивает, вглядываясь в крохотное лицо. Знакомое до мурашек. Рид не отрывает от него взгляда. В отличии от всех остальных, Жонсьер очевидное не озвучивает. Не может. Чудовище в груди рвет его на части ненавистью к себе. В голове не унять злобный голос. У него нет права держать на руках этого ребенка. Нет права смотреть на него. Он допустил… — Спасибо, Марк. Лу тоже шепчет. Благодарность дается ей с трудом. Им обоим. — И вам, Рид. Признавать обоюдную потребность друг в друге в этой новой жизни невыносимо сложно. Но они учатся. Жонсьер приезжает почти каждый день. Днем он работает, а ночью дежурит у детской кроватки, чтобы дать Рид поспать хоть несколько часов. Собственный сон он по большей части игнорирует. У него есть долг. А еще у него есть дочь, двухнедельный отпуск которой он проводит в деревеньке у Периметра, гордо слушая об исследовании которые ей, младшему научному сотруднику, доверил руководитель. Марку стыдно, что ни в один из дней он не может перестать думать о Рид. Когда он наконец приезжает, Лу встречает его расспросами о дочери. — У вас все было в порядке? — Я читала свою характеристику, Жонсьер, но, смею вас уверить, я более чем способна заботиться о своем ребенке без вашего постоянного контроля. Жонсьер хмыкает, удержавшись от того, чтобы сказать, что когда писал ту характеристику, матерью Рид представлять было страшно. Она, конечно, думает об этом и сама. Но больше чем обычно пытается задеть Марка чтобы вынудить его пораньше уйти. Лу совершенно не хочет, чтобы он понял, что эти две недели были невыносимыми. Она и сама не очень то хочет это понимать. Спустя пару дней, она наконец приходит получить свидетельство о рождении и официально дать сыну имя. Через силу выполняет второе обещание данное Иво, и злобно смотрит на регистратора, сообщающего, что она пропустила крайний срок подачи заявления и вынуждена теперь оплатить штраф. «С вашей стороны было крайне невежливо не предупредить меня о штрафах за просроченное заявление»

«Я о них забыл»

«Лучше бы вы забыли привезти мне ту восстанавливающую дрянь»

«Я не видел этого сообщения, Рид»

«Это так не работает, Жонсьер»

«Я могу узнать имя?»

«Рин» Лу долго смотрит в экран телефона, не зная, почему так ждет ответа.

«Ему бы понравилось»

Имя нравится всем. Не все помнят, что оно значило на старом французском. На первый день рождения мальчику дарят слишком много всего. Лу ругается на гостей, требуя не баловать сына. Разгоняет всех ровно в десять, потому что у него режим. От Лу Рид, которой она была много лет назад осталось слишком мало. Иво собрал ее по частям, научив опираться на себя, просить о помощи, быть иногда слабой. А затем опора рухнула, а слабость осталась. Лу в который раз глушит эти мысли, наскоро убирает со стола, пользуясь тем, что Жонсьер вызвался уложить ребенка. — Уснул? — спрашивает, когда слышит за спиной шаги. — Да. Рид устало трет глаза, и теперь, когда не нужно казаться счастливой, на лице проявляется усталость. — Я могу остаться, чтобы вы поспали. Лу обдумывает предложение ровно тридцать секунд. Вместо ответа выдает свое. — Давайте музыку послушаем. Флешка старая и затертая. Музыкальный центр тоже не новый. Они сидят на полу у камина, у обоих в стаканах шалгам, хотя обоим до скрипа зубов хочется виски. Виолончель на записи звучит совсем не так как в живую, но это все что осталось. — Знаете Марк, почему я позволяю оставаться только вам? Он только отрицательно качает головой, хотя на губах вертится ответ про невыносимую болтовню её друзей. — Потому что они остаются ради меня. А вы из-за него. Марк смотрит на нее, не мигая. Достаточно долго, чтобы удушить в себе желание объяснить насколько сильно она ошибается. Летом, в тот день, они стоят над могилой, вглядываясь в мраморное лицо мужа и друга. Каждый думает о своем. — Иво бы не понравилось. Марк вздрагивает. Лу впервые произносит его имя. У нее получается раньше, чем у него. Марк, к несчастью, знает почему. В Инквизицию они едут молча, глядя в разные окна машины. Даниэль встречает её теплыми объятиями и своим участливым: — Ты как? — Нормально. Жонсьер сразу уходит в кабинет, не отдавая никаких распоряжений. — А он? Лу ведет плечами, ощущая странную неловкость. Ей стоило бы его об этом спросить. А она отвечает наугад: — Тоже. Вэйс коротко кивает, и уходит делать кофе. Кей кивает на место рядом с собой, и они говорят о чем-то совершенно бессмысленном. Лу обещала себе в этот день не прятаться, и обещание держит. Она расписывает день по минутам, продумывая все, заранее избавляя себя от любых выводящих из равновесия неожиданностей. Все рушится в одночасье, когда звучит приторное: — Мадам Мартен, я не ожидала встретить вас. Шарлотта Сарду не изменяет себе в выверенных интонациях и фальшивых улыбках. И сочувствие в её глазах безоговорочно проигрывает загоревшемуся азарту. — Вы так редко теперь выходите в свет, что у меня не было совершенно никакой возможности с вами пообщаться. Лу стоит всего самообладания чтобы ответить вежливо. — Я сейчас увлечена другим. — Конечно, конечно. Материнство это так чудесно, — говорит незамужняя, бездетная женщина, — а у меня не было даже возможности вас как следует поздравить. — Благодарю. Они обе слышат в голосе друг друга явное намерение. Разница лишь в том, что советник намерение Лу от нее отделаться игнорирует. — Раз уж случай позволил нам наконец встретиться, а Приор еще занят делами, может вы не откажете мне в короткой беседе с глазу на глаз? — Месье Приор свободен и ждет вас, — голос Даниэль ледяной, Сарду ей не отвечает, давая понять, что это не вопрос. Рид кивает, рукой указывая в сторону комнаты, что когда-то принадлежала ей. Внутри все совершенно не изменилось. Даже пыли нет, хоть Лу уверенна — все эти годы комната пустует. — Давайте обойдемся без прелюдий, советник, ваш тон ясно дал понять, что разговор будет не о булавках. Губы Сарду трогает ироничная улыбка. — Вы не изменяете своей прямоте. — Нет, не изменяю. — Это тоже хорошо в своем роде. Тогда могу я рассчитывать на столь же прямой ответ на вопрос о вашей осведомленности нынешним положении дел? — Если вы о вновь обостряющийся разногласиях Церкви и Совета, то мне о них известно. — Полагаю, учитывая весьма… односторонний источник вашей информации… — Я трезво оцениваю ситуацию, благодарю. Сарду выпад принимает мягче чем ожидалось, и к сути переходит без задержек. — Учитывая как много месье Мартен вложил в установление баланса между Советом и Церковью, я думаю, вы бы не отказались продолжить его дело… — Чего вы хотите? — Я, как и многие в Совете, буду весьма благодарна, если вы, используя свое влияние, напомните городу, как много значит взаимопонимание светской и духовной власти. Лу чувствует, как начинают дрожать руки. Но прежде чем она успевает сказать хоть слово, дверь резко распахивается. Жонсьер стоит на пороге, и в глазах злой огонь. Рид нарушает не увязшую еще тишину, строго чеканя. — Я благодарю вас за разговор, мадемуазель Сарду. Ваше предложение мне омерзительно, и во имя взаимопонимания между духовной и светской властью я прошу вас более его не повторять, и удержать от этого других членов Совета. Жонсьер холодно продолжает, не дожидаясь ответа советника: — Полагаю, нашу встречу лучше перенести. — Как пожелаете, месье Приор. Сарду уходит, под звенящую тишину приемной. — Лу… — слышится за спиной голос Даниэль, но Марк захлопывает за собой дверь, отрезая от остального мира. Рид не плачет, но задыхается, пытаясь унять дрожь в теле и не дать вырваться пси. Марк подходит быстро, крепко прижимая её к себе. Дыхание палит шею, пальцы цепляются за его форму. Лу трясет от потери контроля, хочется отмыться от того, что она только что слышала. Разногласия, о которых говорит Сарду просты. За пределами Нью-Пари разрастается отдельное поселение. Научные сотрудники, псионики, самые смелые из нестабильных. Церковь готова им дать автономию. Совет не готов. Два года назад Приор Инквизиции Иво Мартен ездил туда чтобы продемонстрировать позицию Церкви. Бракованная партия защитных фильтров унесла его жизнь вместе с еще шестью чистыми. — Поклянись, что не позволишь им все испортить. Марк, поклянись. — Клянусь. Через два дня Рид в красивом платье сопровождает Жонсьера на прием в честь дня рождения Викария. Это её первый выход за два года. Взгляды на ней цепкие, оценивающие. Ее рука на предплечье Марка вызывает поток свежих сплетен. Она не отходит от него ни на шаг весь вечер, сдержанно ведет светские беседы, делая вид, что ей безразличны вспышки камер. Наутро их фото на всех первых полосах. Через три месяца поселение большинством голосов получает автономное управление. Шарлотта Сарду присылает Лу цветы с короткой запиской. «Туше». Лу выбрасывает их в помойку. Накануне третьего дня рождения сына, она ловит на себе рассеянную улыбку Нарсиса Уэйна, пока пишет рапорт о восстановлении в должности. — Уверенны, что работа не помешает вашей светской жизни? Она усмехается начальнику, вручая ему заявление. — У меня свои приоритеты, месье. Третий день рождения Рин празднует за городом. Он бегает и резвится, окруженный слишком заботливыми няньками. Лу немного отпускает свою потребность в контроле, и, устроившись в раскладном кресле, не без удовольствия слушает, как Кей вычитывает Йонасу за то, что он слишком высоко подбрасывает мальчика. Жонсьер безбожно опаздывает, и долго извиняется полушепотом — Рин спит у Лу на руках, уставший от целого дня на свежем воздухе. Он отвозит их домой, и забирает ребенка, чтобы Рид могла спокойно выйти из машины и немного расслабить спину. — Он сейчас спит на большой кровати. — уточняет девушка, когда они входят в спальню. Марк кивает, опуская мальчика на подушку. Рин на мгновение просыпается, когда с него стягивают курточку, и сонно потерев глаза, смотрит на мужчину над собой. Сонно улыбается, обхватывая большую руку своим маленькими, и, в полудреме шепчет: — Папа… По телу бежит холод. По венам — лед. Сердце колотится где-то в горле. Марк в панике оглядывается, надеясь, что Рид по любой убедительной причине вышла. Надежда тщетна. Лу стоит у входа в комнату, оперевшись спиной на стену. Жонсьер видит её дрожащие руки. Мягко высвободившись из детских объятий, он встает, желая убежать. Потребность оправдаться слишком велика. Он останавливается напротив. — Это из-за формы, наверное. Вы показывали ему фотографии, вот и… Слова не идут из него, застревая горечью. Лу коротко кивает, и он наконец позволяет себе сбежать. Уже толкая входную дверь, слышит оклик за спиной: — Марк! Оборачивается, хотя это стоит ему всего самообладания. Рид подходит быстрым шагом, на выдохе его обнимая. Объятия в этот раз односторонние, и отстранившись, она легко трясет Жонсьера за плечи, когда говорит: — Ты не виноват. Слышишь? Ты не виноват в его смерти. Марк смотрит на нее, пытаясь найти в словах подвох. Подвоха нет, но это не помогает. Он медленно снимает руки Лу со своих плеч. — Нет, виноват. Он уходит в сгущающиеся сумерки, и Рид не останавливает. Заставить себя приехать снова у него не выходит. Жонсьер чувствует себя чудовищем. Предателем. Вором. Лу не знает что чувствовать. Утром, спустя почти месяц, она собирает Рина в сад, отвечая на все его бесконечные вопросы, и, думая о чем-то совершенно отдаленном, не замечает очередного: — Почему папа не приходит? — Занят. — Чем? Рука соскальзывает, с молнии на курточке, и она долго смотрит сыну в глаза. Он ждет от нее ответа. Она ждет ответа от самой себя. Почему у нее не возникло даже секундного замешательства? Почему она даже не подумала, о ком он говорит? Почему так и не объяснила мальчику, что мужчина в черной форме — не его отец со старых фотографий? — Рин, он… — голос дрожит. Еще немного и они опоздают. — Много работает. Уже когда они сидят в машине, и водитель плавно выруливает на трассу, мальчик снова задает вопрос: — А папа с фотографий тоже много работал? Лу холодеет. Маленькая копия Иво смотрит на нее со всей трехлетней серьезностью. — Да, тоже. Мальчик удовлетворенно кивает, и задумчиво отворачивается к окну. У дверей сада смачно целует мать в щеку и убегает играть с другими детьми. Всю дорогу до работы Рид пялится в открытую переписку, пытаясь понять, что именно хочет написать. Папа с фотографий… Сколько еще увидел и понял её сын, пользуясь тем, что перед ним притворяться никто не пытался?.. Палец замирает у кнопки с нужным этажом. Лу думает секунды три, и вместо нее, нажимает на обозначение офиса Приора. — Жонсьер занят? — спрашивает у Даниэль. Та выглядит немного озадаченной. — Да, но… — Войду без доклада? Не дожидаясь ответа, она почти по-хозяйски толкает дверь, и закрыв, поворачивает замок. — И как это понимать? — холодный голос Марка давно не пугает. Сложив руки на груди, Рид зло выговаривает: — Марк Жонсьер, ты последняя свинья. Брови Приора ползут в вверх. Губы изгибаются в презрительной ухмылке. — За подобное обращение, Рид, я могу и жетон у вас отобрать. — Только когда будете отбирать, не забудьте называть меня официальным именем. Как в документах. — Аколит Лу Мартен, если у вас, кроме очевидных оскорблений, больше нет ко мне неотложных дел, я прошу покинуть мой кабинет. Иначе буду вынужден инициировать дисциплинарное взыскание. — Себе инициируй… те, месье Приор. Обращение режет слух так же, как его собственное к ней. Жонсьер встает, точно так же как Лу сложив руки на груди, выжидающе на нее смотрит. — Он спрашивал о тебе. Спрашивал, почему не приходишь. — У меня много работы. — Раньше тебе это не мешало. Марк отворачивается, не придумав внятного ответа. Лу сверлит его спину глазами. — Знаешь, как он тебя называет? Ничто не выдает, что он услышал. Голос ломается. — Не надо, Рид. Она просьбу игнорирует. — Когда нужно было, ты орал на меня, обвиняя что я не пытаюсь сохранить то, что осталось от Иво. Я сто раз тебе повторю, что ты не виноват, но если нравится — купайся в чувстве вины сколько угодно. Но Рину нужен отец, и… — Его отец мертв. Лу злится так сильно, что на приорском столе дрожит подставка с ручками. — О, поверь, Рин в курсе. Поэтому я уточню. Ему нужен ты, Марк. И если ты прячешься из-за дурацкого чувства вины… — Дело не в чувстве вины! Жонсьер оборачивается, едва удержавшись чтобы не ударить кулаками по столу. Она его бесит. До безумия. Сводит с ума. Проклятое «папа» и её объятия после висят на нем последней пройденной чертой, за которой он больше не может себе врать. То, что он чувствует — с виной не имеет ничего общего. По злой иронии, это рождает еще большее чувство вины. — Я не могу заботится о нем, игнорируя тебя, Рид! Я просто не могу! Предатель. Вор. Лу смотрит на него распахнув глаза, и озвучивает наконец вопрос который мучит её уже много месяцев. — Ту характеристику ведь не Иво хранил, да? У Марка в глазах загорается мольба, но он все же отвечает. — Нет, не Иво. Лу идет к нему медленно, как к раненому зверю. — Он знал? — Конечно нет. Она поднимает руку, мягко коснувшись его лица. Марк перехватывает запястье, отстраняется. — Не нужно. Рид с легкостью освобождается от хватки, и уже обеими руками обхватывает его лицо, подступая еще ближе. Жонсьер не дышит, вглядываясь в её глаза. Хрипло повторяет. — Не нужно, Рид. Я жалость не терплю. — Я не из жалости. Лу совсем близко. Виском касается его скулы. Руки спускаются на шею, она закрывает глаза, пробуя собственные чувства. Внутри больно. — Мне ты тоже нужен, Марк. Он осторожно касается её волос. Зарывается пальцами, несильно сжимая её затылок. — Я же люблю тебя, Рид, ты это понимаешь? Чтобы быть другом у меня больше сил нет. А ты любишь его. — Это не значит, что я не могу любить тебя. Лу не ждет от себя этих слов. Прежде всего потому, что знает — так, как любила Иво, не сможет любить никого и никогда. Из-за страха. Из-за глухой, но неуходящей боли. Марк это знает. Думает недолго. Он целует Лу почти невесомо. Дает ей шанс передумать. Уйти. Поступить так, как ему кажется правильным. Лу кажется правильным целовать Марка. Но это больно. Безумно больно. — Я хочу чтоб ты всегда был рядом… — Хорошо. — Я буду любить тебя, Марк. Я обещаю. Он улыбается, когда Лу тянется за новым поцелуем. Жонсьер чувствует себя вором и предателем. Но он научится с этим жить.