прости меня, моя любовь

      На площадке скрипучая качель, на которую вечно выстраивается очередь: и мальчишки с разодранными коленками; и девчонки с кривыми косичками, видимо, вертелись, когда их заплетали. Песок рассыпан по маленькому участку такого же маленького двора, чтобы детишки бегали по мягкому — и приносили домой всю эту грязь сыпучую в кроссовках. Из окон пятиэтажек, выстроенных в своеобразный круг, площадку видно прекрасно, а ещё это также причина жалоб многих старушек, причитающих на визгливых детей.       Это обычный район небольшого городка. Многие жители знают друг друга в лицо. Тут нет громадных торговых центров, нет стадионов, метро, трамваев. Зато рядом есть залив — красивый и неглубокий. В ясную погоду всегда сверкает насыщенно-синим, отчего хочется задержаться взглядом подольше. В хмурую и пасмурную — серый мрачный холодный. Создаёт определённое настроение, что тоже неплохо. В этом была своя красота — другая и не менее прекрасная.       Им одиннадцать. И Джисон любит сбегать к берегу, морозя пятки в ещё непрогревшейся майской воде.       — Минхо, давай ко мне! — кричит, подзывая мальчика, стоящего поодаль. Тот руки скрестил и ногой постукивает. — Ну, не будь занудой! Чё, слабо, да?       — Не слабо, — отбуркивается, следя за тем, как друг заворачивает спортивки, чтобы пройти чуточку дальше. А смысла в этом кстати мало, так как вода находится на одном уровне примерно ещё метров двести. Так далеко Джисон не ходит.       С Минхо бы, может, и пошёл, но один, б-р. Страшно, хоть и никогда не признается.       — А чего тогда не идёшь, если не слабо? — нет, он его достанет. Специально. Ведь если Минхо сейчас не пойдёт — как впрочем и всегда — Джисон будет кличить его трусом. Не со зла — конечно не со зла, потому что как тут злиться на того, кто поставляет ему порции молочных шоколадок; и как злиться на того, кому он и сам подсовывает конфеты в пеналы? — просто привыкли уже так.       — Если я слягу с температурой, то у меня не будет конспектов. Ты же их не пишешь, — добавляет напоминающе-недовольно. — И без шоколада, забыл, простуду не перенесёшь, так что хватит тут меня подбивать на всякие дурости, идиот, — глаза закатывает.       Как и привыкли к тому, что Минхо умеет выкручиваться из таких уговорительных ситуаций. Джисон не переспросит о том, почему тот не может попросить конспекты у других — потому что сторонятся парня-заучку, считая странным — и нечего ему сказать насчет шоколада, ведь правда. Без Минхо было бы сложно. И шоколада.       — Ладно-ладно, я уже выхожу, — топает по воде, вглядываясь, как в мутной жидкости пылится песок. Топает ещё раз, чувствуя холод и брызги.       Солнце садится за горизонт, освещая гладь оранжево-жёлтым светом. Чайки кричат где-то вдали, отражаясь слабо-противным звуком в ушах. Но всё же было в этом что-то спокойное: в месте, в котором можно вглядываться до бесконечности в простор небольшого залива. Может, тот берег и видно тёмной дымкой леса, только вот всё равно места тут куда больше. Больше, чем дома.       Дома места до страшного мало.       — Всё, теперь точно выхожу!       Джисон всё-таки заболел, и Минхо принёс ему плитку молочного шоколада.

***

      Им тринадцать. И Джисон всё так же сбегает к берегу залива. На улице наконец лето, поэтому и вода тёплая — никакой Минхо не остановит своими наставлениями, хотя и когда у него получалось? — так что Джисон мчится, молниеносно стягивая с ног кроссовки. Благо это единственное препятствие между ним и водой, так как носки повадился не носить.       — Ебучий пиздец, блять, что это?! Срань ахуевшая, отцепись!       — Джисон, чего у тебя там?! — Минхо ещё не успел подойти достаточно близко, чтобы разглядеть, из-за чего так ругался друг. А тот взял привычку материться по пустякам и без, чем режет слух Минхо.       — Да я, блять, не знаю! Оно зелёное и липкое, а ещё прицепилось ко мне! Минхо, помоги-и, — и смотрит жалобно, брови заломив. Скачет на одной ноге, грозясь плюхнуться в воду.       — Джисон.       — Что?!       — Это водоросли.       — Да ебал я в рот эти водоросли, сними их с меня! — вопит, привлекая внимание отдыхающих.       Минхо никогда не скажет ему быть тише, потому что дома таким быть не дают, высекая пресекая. Минхо не будет стыдно за громкость друга, его вычурность и пышущую индивидуальность, потому что приятно смотреть на того, кто старается идти наперекор. Греет внутри, ведь Минхо так не может.       Он не завидует этой яркости. Не грызёт ногти, мечтая стать таким же взрывным, чтобы его замечали. Чтобы ошибки прощались харизмой. А Джисон их совершал, много. Мелких. Оговаривался где-то, не думая, что это могло задеть, — после стал внимательнее следить за своей речью. Был излишне болтливым, игнорируя желания других тоже высказаться, — когда Минхо ему мягко сделал на это акцент, тот смутился и сказал, что постарается слушать и слышать.       Эти ошибки — опыт. Минхо не всезнающий, просто взгляд со стороны. Джисон тоже не молчит, когда друг делает что-то не самое приятное. Резок был слишком или, наоборот, домолчался. Разные проблемы, решающиеся через диалог. Бывает громкий и обиженный, но правильный: честный.       И да, Минхо считает себя тусклым. Однако он не против таким быть — это не плохо, конкретно ему комфортно. Просто руки тянутся к горячему, блестящему, Джисону необычному.       — Ну, так снимешь? — не отстаёт брезгливый. У него всегда нос так морщится, когда случайно наступает в грязь, потому что понимает, что оттирать ему и никому больше. Сейчас вот тоже — морщится.       — Сниму, — Минхо расправляет плечи и идёт вперёд. К Джисону.       Ветер поддувает тёмные пряди на лицо: колышет лёгкую футболку, остужает разгоряченное жарой тело.       Пальцы подцепляют не самого приятного вида водоросль. Та мерзко-приставучая и блестит на солнце, но это некрасиво. Им не нравится. Хотя Минхо, в отличие от Джисона, не кривляется. Ну гадость и гадость, чего уж тут, руки просто раз десять помоет, и всё.       — Мой герой!       — Придурок, — прыскает в кулак от смеха.       — За придурка могу и обидеться, — бровь изгибает, а вместе с этим ползёт и его привычная ухмылочка.       — На правду не обижаются, — он уже откровенно ржёт, улепётывая подальше от берега. Кто знает, какая месть ему может прилететь?       — Минхо, сучёныш, а ну сюда иди, трус!       Сзади него доносятся булькающие всплески воды, — ведь не так просто по ней бежать — а потом глухой топот по песку. Боже, лишь бы сбежать от этого ненормального. От ненормального, с которым Минхо чувствует себя комфортно. Он бы никогда не сказал чего-то резкого, боясь последствий, но только вот с Джисоном это не работает.       С Джисоном он другой.       С Джисоном он думает о том, о чём никогда бы не помыслил, ведь странно.       Догони его, поймай, сожми, обними, коснись.       — Не убежишь! — продолжают бегать по пляжу, ребячась. Это забавно. Они тут свободны: там, где на них не смотрят; там, где им ничего не будет за веселье.       Минхо догнали, измазав в песке под аккомпанемент дикого хохота. Смеялись, — не над ними, а они — валялись, стараясь не думать о том, что за испорченную одежду будут ругать.       Образцовые семьи.       Да пошли они к чёрту. Пожалуйста. Пускай они туда пойдут со своими правилами. Пожалуйста…       У Джисона на следующий день потухший взгляд, а у Минхо новые синяки.

***

      Им пятнадцать. И у Джисона выжженные блондом волосы. У него в наушниках вечно орут неприличные песни, какими их назвали родители. Они даже не знали, что там, однако это не мешало надумать лишнего и наругать за вкусы. И что бы те не говорили, песни не перестают играть в телефоне. Заглушают басами мысли. Отбивают чёткий ритм на подкорке, впечатывая.       Минхо всегда берёт второй наушник, когда они освобождаются после уроков, плетясь в любимый и единственный парк: огромный такой, на самой окраине. Оттуда, кстати, и выход к заливу есть! Садятся там на широкие качели, утопленные в песке и качаются медленно, вглядываясь в мирные волны. И да, такие моменты тишины, — музыка приятно её обволакивает — редки. Обычно Джисона окружают шум от драчливых пятиклассников, которые им восхищаются; одноклассники, кучкующиеся рядом, чтобы побольше узнать про собраннные из журналов татушки и так каждый раз что-то новое; учителя, сетующие на его внешний вид.       Слишком яркий и броский.       Джисон выделяется, особенно рядом с блеклым Минхо, с которым его постоянно сравнивают. Друзья, но такие разные.       — Пиздец, Минхо, они серьёзно считают тебя мышью? — возмущается, искренне не понимая, даже качель качнулась. Руками раскидывает и голос повышает. — Да это ж вообще не так. Чё, слепыми на старость лет совсем стали? А эти упыри несчастные из параллели ахуели, не?! Это чё была за подножка!?       — Джисон, — зовёт. Не отвлекаясь, делает громкость в телефоне потише. — Мне плевать на них.       — А мне — нет!       — А стоило бы.       — Но это касается тебя, идиот, — говорит, как что-то очевидное. Смотрит так по-упрямому прямо.       Минхо теплеет. Минхо зависает.       Нельзя. Нельзя… чёрт, он что?! Завис. Да. Зачем Джисон продолжает говорить все эти слова? Зачем такой близкий с ним? Минхо же страшно.       Страшно за то, что потеряет это тепло, стоит только заикнуться о каких-то там чувствах. Страшно, что Джисон испарится, как только поймает хоть один неоднозначный взгляд или касание. Страшно остаться одному, ведь его друг привык бежать. От семьи, проблем, — ха, повторяется — школы и учителей, толпы и шума, которые, иронично, всегда вокруг него. Может, поэтому и бежит?       Вдруг и от него убежит?       Джисон не сбежал. Минхо не испугался. Этот день можно помечать красным; обводить жирным маркером, чтобы запомнить. Переступили через себя, признавшись в жутко-неправильном — по их собственному мнению — на очередной прогулке. Спонтанно, резко и глупо.       Почаще бы такие глупости.       — Будем целоваться? Или это как-то слишком по-гейски? — Джисона выдают щёки. Совершенно предательски. В парке достаточно хорошее освещение, чтобы их рассмотреть.       — Джисон, боюсь тебя расстраивать, но поцелуи не сделают тебя бóльшим геем, чем ты уже есть, — головой качает, делая первый шаг навстречу.       Вау, ещё одна смелость. Он сорвал джекпот.       — А может, всё-таки…       Чужие губы накрывают мягко, совсем легко и по-своему невинно. Мгновенье, короткое и невозможно тягучее в желании продлить. Руки висят, не найдя сил подняться к телу напротив. Никто так и не коснулся ближе.       — Джисон, — глаза держит закрытыми, так как боится, что, открыв, никого не увидит перед собой. Что парня, поселившего в его сердце любовь — любовь ли это? — не будет рядом.       — Да?       Минхо размыкает веки и чуть дёргается, так как Джисон совсем близко. Так, как никогда не был. Так, что хочется всегда быть на таком расстоянии. Не буквально, просто ему нужно ощущение поддержки. Что всегда будет кто-то, кто поймёт.       И это чувство новое, пугающее. Но Минхо хочет верить в их счастливое будущее. Он думает о том, что твоё тебя всегда находит. Неужели нашлись? Тогда нужно научиться прятаться, чтобы больше никто их не нашел и не нарушил тихого счастья.       — Мне кажется, мы крепко влипли.

***

      Действительно влипли. Пропали, потерялись и растворились в новом чувстве, которое хотелось спрятать, чтобы никто не потревожил. Чтобы никто не высказал своего мнения, которого не ждали. Чтобы ни одна душа не смотрела на то, как они держатся за руки в кино. Ни в парке, ни в кафе, потому что там слишком много людей. Слишком рискованно нарваться на осуждение.       Обычно яркий Джисон становится тише.       Тише, чтобы уберечь такую громкую привязанность, которая при постоянном внимании вылезла бы наружу быстрее, чем они бы того хотели.       Минхо любит и безумно активного Джисона, говоря, что тому необязательно затихать. Просто будут осторожней, однако тот был непреклонен.       — Хочу тишины, — они снова сидят на той самой лавочке около залива. Тут вечером безлюдно, особенно в ветреные дни. Джисон лбом упирается в родное плечо, пока пальцы сжимает до побеления в крепкой хватке.       — Хорошо, тогда будем тихими, — поглаживает большим пальцем тыльную сторону чужой ладони. Старается успокоить: показать, что у них есть шанс на счастье. Шанс на любовь.       Когда родители Минхо, как и всегда, уезжали в командировку, привычно оставляя сына одного, он приглашал Джисона. Никто об этом, конечно, знать был не должен. Это было их время. На разговоры, на касания. Что-то чуждое и неизведанное, ведь а можно ли им? Это же что-то неестественное, неправильное, вдруг кто-то узнает и тогда не будет тихой жизни, коей они так хотели? Но руки же сами тянутся, тело тянется.       Быть ближе, смелее, теснее.       Быть открытым — страшно. Показывать эмоции — страшно. Джисон берёт на себя их второй поцелуй и долгие объятия в кровати. Под какой-то фильм, блокбастер вроде. На фоне взрывались бомбы, гремели перестрелки, а их сердца были не менее тихими. Бились, будто стараясь выскочить. Громыхали, отпечатываясь на грудине.       Минхо боится, но Джисон же вот он, рядом. Родной человек, которому можно протянуть руку, чтобы её сжали в ответ.       — Могу ли я, — начинает Минхо, когда в комнате давно слышно только их дыхание. За окном темень кромешная, и видно только очертания тел. А ещё блеск в глазах. Блестят страхом. — Джисон, можно мне… как же сложно говорить, — ноет, закрываясь ладонями.       — Тебе можно, Минхо, что бы это ни было, можно, — Джисон тёплый, когда прижимает к себе.       — Могу ли я обнять тебя крепче?       Джисон смелый, когда пересаживает Минхо на свои бёдра, чтобы прижать ближе. То самое теснее. Чтобы защитить, уберечь, закрыть. Подарить момент спокойствия, когда касания не причиняют боль.       — Ты мягкий, — шелестит Минхо куда-то в складки толстовки. Не отрывает головы от подставленного тела. Не хочется. Душно и ноги затекают, но как же плевать, ведь когда ещё у них будет такая возможность?       У них же образцовые семьи.       А в таких они могут быть лишь друзьями.       Лишь теми, кто ни при каких обстоятельствах не сказали бы друг другу люблю. А они и не говорят. Вдруг перепутали? Вдруг это совсем не то?       Родители бы хотели этого.       Но всё же они крепко влипли, когда в семнадцать поняли, что чувства не пропали и не исчезли. Когда обучение стало подходить к концу и пришлось думать о будущем.       Джисон его видел не здесь. Минхо же наоборот не собирался что-то менять.

***

      — Моя любовь, послушай…       — Ой, Минхо, ну ты опять со своими прозвищами, — фыркает недовольно, целуя в щёку. Громко чмокает, оставляя влажный след. — Что ты хотел сказать? — и слушает внимательно, пока идёт близко-близко. В парке давно зажглись фонари, а воздух стал прохладнее. Конец лета всё-таки: последнего перед экзаменами.       — По поводу поступления, Джисон. Ты пойдёшь в наше училище или…       — Уеду ли я? — догадывается о том, о чём Минхо не решался заговорить.       — Да, — выдыхает благодарно, потому что сказали за него. Спасибо.       — Я иногда думаю об этом, если честно, — как хорошо, что парк большой и можно даже одним кругом по нему нагуляться вдоволь. Они уже делают третий. Джисон пинает носком кроссовка камень, чтобы сконцентрировать своё внимание на чём-то ещё, даже приходится сделать паузу, следя за маршрутом этого камешка. — Знаешь, в нашем городе всего одно нормальное учебное заведение, совсем не подходящее мне по душе, что ли? Не знаю, Минхо, я ещё думаю, правда. Это так сложно, ты же понимаешь. А ты что надумал, м?       — Надумал остаться здесь.       — То есть переезжать не планируешь?       — Не планирую.       — Я тебя понял, — цепляется за пальцы, чтобы согреть. Знает же, что те снова холодные.       — Моя любовь… Джисон, — осекается, приберегая такие обращения хотя бы для дразнений. Джисон на самом деле кривится излишне драматично, а в его случае это означает намеренное сокрытие реакции. Минхо на это лишь понимающе улыбается. Сам не знает, почему ему так хочется называть как-то по-особенному.       — М?       — Скажи мне, когда решишь окончательно, пожалуйста, — не сбеги, ничего не сказав: так и хочется прошептать беспомощно, но Минхо же не слабак… Он трус. Боится, но это же нормально? Боится неизвестности. Он не хочет уезжать и не хочет, чтобы уезжал Джисон. Эгоистично? Наверное. И не решиться на смену города и места, хотя, может, рядом с любимым человеком было бы легче пережить это? Минхо не решается. Как-нибудь потом подумает об этом. Обязательно подумает.       — Скажу, — на ходу сложно целовать, поэтому вместо щеки Джисон попадает в висок, но будто всё так и задумано.       И Минхо почти не переживал, потому что Джисон с ним говорит, всегда. В каких бы обстоятельствах они ни были, озвучивает то, что думает. Даже в весьма необычных для них обстоятельствах. Даже находясь между его ног.       Это что-то чересчур интимное. То, к чему они шли долго и через разговоры о доверии.       Зимой было неожиданно холодно, город заваливало снегом, поэтому греться в объятиях друг друга было хоть и слащаво, но действенно. Джисон был медленным и относился к его телу трепетно. Осторожно, пальцы еле касались втянутого от нервов живота.       — Можно я тебе... Тебя, — запинается Джисон, прячась в ключицах парня. — Коснуться, можно, Минхо?       — Моя любовь, конечно, — и улыбается, видя, как Джисон расслабляется.       — Так и быть, спущу тебе с рук эту приторность, — кусает, оттягивая кожу. Не сильно, но след останется.       — Только за член меня так не кусай, пожалуйста.       — Я подумаю, — игривый, но по рукам видно, что волнуется. Никак не развязать узел на трениках. Джисон бережный и внимательный, чему Минхо приятно удивляется. Он знал об этих чертах, однако сейчас они проявили себя куда больше. Минхо плавится от такой детали, значительной, потому что это Джисон.       И каждая его деталь значима. Каждое касание, каждое слово и каждый поцелуй. Сладкие, долгожданные, они рассыпаются по открытому телу, доступному. Минхо вверяет себя в надёжные руки. Доверяет сердцем, зная, что его не обманут. Он будет ловить каждый момент, потому что год заканчивается, а дальше... Дальше следующий этап. Новый и неизвестный.       Джисон целует, облизывает, сосёт. Неумело, цепляя зубами, тут же извиняясь. А Минхо зарывается в его волосы, давая безмолвное: всё хорошо, продолжай. Мне не больно, потому что с тобой.       А ты никогда не причинишь мне боль. И я постараюсь тоже. Постараюсь, правда. Не хочу отпускать, хочу быть рядом.              Минхо всхлипывает, плачет, ценит и любит? Его тела касаются жадно, близко и с чувством. Он тянется, выдыхая стоны, чтобы его слышали. Слышали, как ему хорошо.       И тишина потом — уютная. Мирная и тихая. Спокойная, будто затишье перед бурей.       В конце учебного года Джисон погрузился с головой в подготовку, что было для него странно и необычно; так долго концентрировать внимание на чём-то нудном. Тогда уже Минхо подозревал что-то такое, от чего сердце беспокойно сжималось. Колотило в тревоге, заставляя хвататься за футболки. Что-то надвигалось. Экзамены и так вымотали все нервы, так еще и неуютная тишина, которая была им не характерна.       Что-то действительно произошло.       Джисон ничего не сказал.       Джисон сбежал.       Минхо нашёл его письмо после последнего отправленного сообщения с номера, которого больше не существует.       В пустой комнате было до жуткого тихо, когда шелестела лишь бумага потёртого конверта. У Минхо дрожали руки. У Минхо болело сердце. Никогда не любил писать от руки, но решил, что иногда можно. Вот сейчас к примеру. Ох, уже запястье устало буквы выводить, представляешь? Блять. Я не могу начать, потому что не знаю с чего. С извинений, оправданий, обещаний? Что бы ты хотел услышать? Минхо, я поступил подло, да? Ты бы меня отругал, если бы увидел, я знаю. Мы же ещё увидимся? Не хочу тянуть это письмо, потому что чем дольше я его пишу, тем больше понимаю, как не хочу оставлять тебя… Минхо, я верю, мы будем счастливы, ведь счастье оно, знаешь, неизбежно. Сколько ни бегай, твоё тебя найдёт. Умно говорю, да? Запомнил твои слова! А ещё знаешь, Минхо, мне в какой-то момент действительно подумалось, что я никуда не уеду, останусь тут, с тобой. Но испугался, я так много боялся всю сознательную жизнь, что привык убегать. Найду ли я счастье, сбегая от тебя? Найдёшь ли счастье ты? Минхо, мы такие дети, — или я такой ребёнок? Ребёнок с мечтой адвоката. Обложился розовыми замками и мчу на встречу нудным законам, бесконечным скандалам и несправедливости, которую хочу искоренить. Я глупый, Минхо, ещё и собственник. Я так сильно хотел забрать тебя… Но, может, однажды мы встретимся, м? Если не испугаемся. Минхо, я хочу верить в то, что не испугаемся. Когда-то же должны стать смелее, да? Спасибо тебе за годы проведённые вместе. Я, кажется, люблю тебя. Прости меня, моя любовь.

Джисон.

      — Придурок, — губы поджимает, но только вот судорожный всхлип всё равно вырывается из него. — Говорил же всегда, что не любишь эти слащавые прозвища, а сам-то?       Минхо задирает голову, а руки неконтролируемо сжимают этот несчастный листок бумаги, на котором были разводы — от слёз, которые хотелось стереть, сцеловать, забрать себе — на котором корявые буквы и подпись.       Любовь.       Минхо цепенеет, не замечая, как оседает на пол. Колени стукаются, разносясь резкой болью, но сейчас не до неё.       — Идиот, мудак, сука, блядский-ты-Хан-Джисон, — тараторит, ругается, выблёвывает из себя слова, которых никогда бы не произнёс. — Ебанутый на голову сумасшедший, почему ты уехал?! Почему оставил?! — Минхо игнорирует то, как повышается его голос, потому что остальное он скажет про себя. Не вслух.       Ведь его никто не услышит, зачем же стараться, срываясь на крик.       Боль расползается, обволакивая в кокон — плотный, тёмный, душный — заворачивает и сжимает до хрипа, и будто солнце ему больше не светит, потухая. Минхо сложно дышать. Он остался один.       Джисон к нему не вернётся, потому что здесь только его дом и он. Страхи и Минхо. Джисон гордый, Джисон не приедет сюда, пока не достигнет хоть чего-то великого. И когда такое произойдёт? Минхо в него верит, тот добьётся, прогрызая себе путь, но… Но когда? Сколько ему ждать? Нужно ли ему ждать?       Твоё тебя найдёт.       Может, они не те, кто друг для друга то самое твоё? Может, Джисон правильно сделал, что уехал? Думать об этом не хочется, когда глаза то и дело возвращаются к листку бумаги. Там всё те же кривые буквы, сложенные в слова, бьющие под дых; всё то же прости, отбирающее воздух.       — И ты меня, прости, — скрючивается, стараясь спрятаться. Лбом упирается в холодный пол. — Прости меня, Джисон, что не дал тебе нужной уверенности. Не поехал с тобой. Прости меня, моя придурковатая любовь. Прости.

***

      Джисон мнётся на месте, смотря на горящее табло с номером его рейса. Скоро самолёт. Полёт в новую жизнь, которую послушно принял за должное и правильное.       Сможет ли он начать её без Минхо? Без того, кто был рядом столько времени?       Джисон внушил себе, что да. Что сможет.       Делает первый шаг, затем второй. Быстрее, быстрее переступает ногами, становясь первым на посадку. Атмосфера давит, не отпуская. Погружает под воду, заставляя задыхаться. Нужно срочно улетать, пока он не передумал. А риск был высок.       Очень.       Но думать поздно. Сиденье жёсткое, когда голова вжимается в него при взлёте.       Сбежал.       Улыбка не от того, что освободился, а от того, что успешно обманул себя. Джисон смотрит в окно иллюминатора, задумываясь и вновь извиняясь. Даже если его не услышат, он сделает это. Для собственного спокойствия, которого, возможно, не найдёт ещё долго.       Прости меня, моя любовь, за то, что так поступил с тобой.       Прости меня, любовь, я не дал тебе шанса.       Прости меня, я, кажется, пожалею, но ты же знаешь, мне нужно ошибиться, чтобы до моего упертого мозга что-то дошло.       Прости меня, моя любовь.       Прости меня, Минхо.