За порог не гляди

      В Самайн не выходи за порог, не называй имени, не помни о Безликом.       Правила просты. Правил три: магическое число, царапины на пергаменте, кармин или вино, слишком глубокая краснота для краски – кровь? Что ж, может, и кровь.       Эти правила писаны кровью, рассказаны устами старых, молодых, заботящихся и бездушных: не выходи, не называй, не помни. Переливаются радугой витражи, голоса взмывают под купольные потолки в церквях: это выжжено, вытерто, забыто настолько, что теперь безопасно ходить по междугородним дорогам. Скот стоит в стойлах, на пол больше не опускаются блюдечки с молоком, никто не капает воск, вглядываясь в расплывающиеся знамения.       Нет ничего проще, чем забыть о древнем волшебстве.       Нет ничего сложнее, чем чувствовать его зябкое дыхание на шее.       Гарри не чувствует. Гарри слишком мал, чтобы следить за календарем; слишком ловок, чтобы престарелая Фигг могла заметить все его передвижения; слишком смел, чтобы не повестись на поддевки кузена.       Он идет в лес, ежась: совсем не холодно, только мурашечно так, что тянет пританцовывать на пальцах ног. Кто сказал, что Самайн – темное, затхлое время? Гарри летний ребенок, он носит свое солнце с собой: застряло искрами в глазах (цвета пробивающейся травы) и небрежностью разметанных волос (осеннее воронье крыло), стучит кровотоком: тук-тук-тук. Тук-тук, гремит в ушах сердце. Топ-топ, шлепают ботинки в грязи. Лес нарастает глыбой, нависает утесом. Гарри знает: на любимых грибных полянках просто погасили свет.       Стволы берез нарезают лесную полосу на тонкие полосочки. Листья разъезжаются из-под ног. Очень тихо: ни птицы, ни хрустнувшей ветки. Гарри умеет ходить без следов и избегать ям, он – сын лучшего охотника, он – сын травницы, он кормил с рук оленей и собирал иван-чай.       Сейчас его здесь не найти. Разве что скользкие шляпки поздних грибов да упругие шарики брусники, да лесную гниль: её тоже можно собрать, измазать руки, впитать в сердце, добавлять в чай крошечными каплями. Горечь не всегда вредит, пела мама над колыбелью. Самые тоскливые дни – часть круга жизни.       Гарри ещё не знает, что такое тоска, но приближается к ней, сам не ведая. Задирает голову к луне, раскроенной ветками бурелома на множество сырных осколков. Засовывает руки в карманы, шевеля пальцами. Идет уже долго: утереть нос кузену можно и меньшим.       — Ребенок, — шелестят ветви.       — Ребенок, — удивляется каркнувшая во тьме ворона.       — Ребенок, — шипит что-то древнее, клетка из ребер сжимается и пытается рассыпаться от того, насколько: с таким нельзя сталкиваться, такое для мертвецов, для шести футов под мерзлой землей и монет на закрытых веках.       Гарри ойкает и оборачивается.       Он высок – высок настолько, что взгляд дотягивается разве что до расписного пояса. Приходится задрать голову.       Он неприятно-бел, как береза, как мухомор, он бледнее луны, он ужаснее тьмы, он – сказки возле камина, когда резко становится холодно, он – разомкнутые объятия, безразличный взгляд: всё то, чего Гарри за свои пять лет видел немного.       Поэтому он только ойкает ещё раз, плотнее кутаясь в шерсть: воздух стылый, дыхание оседает в нём паром.       — Ребенок, — произносит Он. Мелькают острые зубы. Если он распахнет широкую, до ушных отверстий расходящуюся челюсть, в неё влезет голова Гарри. Махнет когтями – можно лишиться шеи. Хотя бы просто наклонится, приблизит глаза цвета кармина, терпкости вина – и больше не жить, дыхание замерзнет насовсем.       Гарри знает это, как путь до ближайшей грибной поляны, но ему пять, он не встречал проблем, от которых не спасут родители, он ошеломительно смел.       Он отвечает:       — Я Гарри!       Имя дребезжит в воздухе между ними, рокочет согласными, растекается защитой, оседающей на коже.       Глаза у Него расширяются. Зрачки в них полумесяцами, совсем змеиные, да и сам он – змея, гадюка, думает Гарри; он не встречал других ядовитых, но уверен, что с кончиков этих зубов может литься неизлечимый яд.       Гарри не знает, почему Он удивлен: он же просто Гарри, вихр непослушной челки на лбу и свежая царапина под ним, ему недавно не уступил дорогу стол.       — Гарри, — повторяет Он. Он очень странный – и не потому, что слитным и невозможно плавным движением опускается на колени, не заботясь, что светлые одежды испачкаются о лесную гниль. Гарри ещё не видел людей-змей. И на картинках тоже. — Странный мальчик. Смелый мальчик.       — Я смелый, — соглашается Гарри, любопытно наклоняя голову. Он – точно чудовище. Только таких сказок ему не рассказывали. — А ты тоже странный.       Он не обижается – только хмыкает удивительно человеческим звуком. Не шевелится, когда Гарри подходит. Не дергается, когда Гарри протягивает руку.       — Приятно познакомиться, — говорит Гарри, держа вспотевшую ладонь на весу. — Как тебя зовут?       Ворона каркает ещё раз: хрипло, тревожно. Он смеётся. Отсутствие губ расходится, во рту на всё лицо слишком много зубов, и… к языку Гарри не присматривается: он ждёт.       — Дивное дитя, — роняет Он на темную листву. Протягивает руку. Когти не ранят, а вот от ладони Гарри в третий раз ойкает: он обхватил ледышку.       Существо наклоняется слишком быстро, чтобы он испугался. Существо касается его лба сухими губами. Существо впрыскивает яд, от которого нет лечения: шепчет своё имя.       Лоб горит. Гарри моргает.       Он один в лесу.