Life is like a lie, call it déjà vu

Когда Мастер приходит в себя, первое, что он чувствует — тяжелую теплую руку на своем плече. Чужое тепло ощущается даже через ткань, хотя, казалось бы, одежда в сумасшедшем доме из ткани столь толстой, что вряд ли простое прикосновение можно ощутить сквозь нее вот так. Или же… Мастер поводит плечами, все еще не размыкая век — он сам до конца не понимает, почему, но открыть глаза кажется ему пугающим. Словно он может увидеть то, что поставит окончательную точку в предложении, которое он пока не дописал. Ткань, прилегающая к его коже тонкая, легкая и отчего-то прохладная, совсем не такая, какую он помнит, не может быть в лечебнице чего-то столько удобного и невесомого. “Это все сон, — с горечью думает Мастер, чувствуя как губы растягивает невеселая обреченная улыбка, — сон или посмертные переживания, а я все лечу с того балкона, лечу, и ветер касается мой кожи, создавая ощущение легкой ткани и…” Прикосновение к его плечу становится сильнее, чьи-то горячие пальцы впиваются в кожу, и Мастер жмурится, упрямо не желая, чтобы все это прекращалось. Пусть сон, пусть посмертие, еще немного. — Ну-ну, мой друг, мне хоть и лестно, что моя одежда кажется вам легкой как воздух, но все же, — этот голос с вкрадчивыми интонациями Мастер мог узнать за долю секунды, в посмертии или нет. Этот голос слишком въелся в его сознание, зачастую звуча прямо в голове, то нашептывая, то выговаривая, но всегда — зачаровывая, — право слово, откройте уже глаза и убедитесь, что вы живы. И чуть тише, на немецком, словно себе самому: “Es ist so wichtig für euch, Menschen, alles zu definieren”. Мастер открывает глаза в ту же секунду, и ему самому даже становится смешно, насколько этот голос заставляет его слушаться. Хотя, заставляет — это неподходящее определение. Ему хочется слушаться, хочется — всегда хотелось — чтобы кто-то говорил ему, что делать, куда идти, о чем думать. Чтобы он писал, строчку за строчкой, страницу за страницей, а все остальное, вся жизнь за пределами строк и воображения была заботой кого угодно, но только не его самого. Не поэтому ли с Маргаритой было — вот так? Она взяла на себя все, от готовки до того, как он одевался, от того, как часто они занимались сексом до укрывания его одеялом, когда он засыпал, положив голову на исписанные листы. — Воланд? — Его голос звучит хрипло, и Мастер дотрагивается неожиданно легкой рукой до горла, проводит пальцами по отросшей щетине на щеках. Он помнит — электросудорожную терапию, разряды тока, проходящие сквозь тело, сквозь каждый нерв, боль, от которой даже не хотелось кричать, настолько она сжимала его гортань. Перед ним, над ним, слишком близко, так, что даже фокус размывается — знакомое лицо с темными, почти черными глазами, отливающими не то краснотой, не то оранжевым пламенем. Чертов профессор, Мессир, Воланд — тот, кто случайно неслучайным образом оказывался рядом с ним в самые тяжелые моменты, когда Мастер был на самой грани, когда все, чего ему хотелось — поставить точку. Или же, как в последний раз, когда ему хотелось стать свободным, и он знал, что эта свобода уже на самых его кончиках пальцев. — Я взял на себя смелость переодеть вас. То, что у вас называют… одеждой для душевнобольных — это, право, какое-то настоящее изощренное издевательство. Даже для меня, — Воланд смеется, так, как только он умеет это делать, широко растянув тонкие губы, обнажив ровный ряд зубов, чуть, как кажется Мастеру, заостренных на краях. Мастер наконец оглядывает себя: темно-синий шелковый халат, едва стянутый поясом на талии — вот что он чувствовал, а вовсе не ту робу, что была на нем раньше. Во всем теле приятная легкость, даже не смотря на отголоски той боли, которую он испытывал в лечебнице, не смотря на фиолетовые синяки на запястьях и — он знает — на других частях его тела. Это глупо, но неожиданно он чувствует то, что не испытывал уже давно — смущение. Он невольно запахивает халат плотнее и поднимает взгляд на Воланда, который смотрит на него внимательно, чуть улыбаясь, словно вся эта ситуация его забавляет. — Спасибо, Воланд. — Мастер не знает, должен ли он называть его “Мессир” или как-то еще, но почему-то “Воланд” соскальзывает с губ слишком легко, словно так и должно быть. Впрочем, и возражений он пока не слышит. — Вы не расскажете мне, что произошло? Я… Я помню только как дописал роман, а потом вы стояли рядом со мной на балконе, и я знал, что наконец свободен. Это было… Это было пьяняще. Лучше, чем любое вино, лучше, чем тот момент, когда опубликовали его первую пьесу, лучше, чем губы Маргариты на его губах, лучше…. — Маргарита! Она, наверное, с ума сходит от беспокойства! Мне нужно дать ей знать… — Тшшш, тише. Она в порядке. Я обещаю тебе это и, если ты захочешь, ты сможешь увидеть это, увидеть ее жизнь, ее покой. Тебе ничего не нужно делать. Ты больше никому ничего не должен. Ты свободен. Голос Воланда звучит, кажется, внутри него, мягкий и вкрадчивый, но при этом с нотками стали — Мастер бы посмеялся над таким банальным оборотом, не чувствуй он эту сталь почти на физическом уровне. Пальцы на его плече — он умудрился забыть о том, что Воланд все это время касался его — сжимаются еще сильнее, заставляя его выдохнуть от неожиданного тянущего ощущения. Неужто можно испытать возбуждение в такой ситуации, от такого простого прикосновения, да еще и прикосновения другого мужчины? Мастер облизывает пересохшие вдруг губы и ловит чужой взгляд, от которого ему хочется… Чего-то. Он пока не может это сформулировать, и чувство нехватки слов злит, уж что-что, а давать определения любым эмоциям и ощущениям он мастер. — Мастер. Да, ты настоящий Мастер, — шепот забирается под кожу, наполняя вены чем-то, что обжигает сильнее любых лекарств и электричества, и Мастер ежится, чувствуя мурашки и то, как встают дыбом волоски на его теле. — Ты еще не понял, что значит быть свободным? Ничего, я покажу тебе, — горячие, чуть влажные губы касаются теперь его шеи, местечка прямо за ухом, и Мастеру хочется застонать, — ты научишься. С каким удовольствием я научу тебя. Только скажи, чего ты хочешь, проговори это, и оно — твое. Все тело горит, в голове проносятся сотни, тысячи мыслей, образов, желаний — какие-то трогательные и нежные, другие — развратные, похотливые, от которых щеки Мастера заливает жар, ему стыдно за то, что он может даже помыслить о таком, но Воланд горячо выдыхает, с низким, едва слышным стоном, словно видит то же самое, и Мастер смотрит на него, прекрасно зная, что все эти мысли отражаются в его взгляде. Глаза Воланда кажутся совершенно сумасшедшими и пугающими, и от этого мастеру становится еще жарче. Ему хочется бояться. Хочется… всего. Эта мысль неожиданно настолько четкая и ясная, что Мастер едва не смеется. Вот оно. Кажется, он наконец понимает, об чем говорит Воланд, что именно он ему предлагает. Всё. Воланд лиль улыбается своей жутковатой ухмылкой и едва заметно кивает, все еще не двигаясь, замерев в каком-то неестественно статичном положении, словно и не дыша вовсе. “Как будто Дьяволу нужно дышать”. И именно на этой мысли внутри Мастера ломается какая-то незримая плотина, затапливая все внутри него ледяной и одновременно обжигающей чернильной водой, заставляя его протянуть руку и сжать пальцы на вороте рубашки Воланда, не притягивая, скорее, ища опоры, чтобы его не смыло в водоворот. — Всего. Я хочу всего, — говорит он, глядя в разгорающийся огонь в чужих зрачках, — я хочу, чтобы ты показал мне весь мир, чтобы научил каково это, быть с тобой, быть свободным, просто быть, — он говорит и говорит, сам уже не до конца понимая, откуда у него в легких так много воздуха, что поток слов не кончается, — я хочу писать произведения, от которых люди будут плакать и смеяться, хочу изучить все стороны человеческой души, все пороки и все благодеяния, хочу чтобы ты говорил мне о чем мне думать в те моменты, когда я не пишу, чтобы ты делал со мной все, что ты только можешь придумать и захотеть, хочу быть твоим. Он осекается, понимая, что именно сказал, но это — правда, а говорить правду легко и приятно, не так ли? — Да будет так. Ибо ты сказал. — Воланд наклоняется к нему, и внезапно мир вокруг наполняется звуками, запахами, ощущениями, словно до этого Мастер был под толщей воды, а сейчас вынырнул на поверхность. И первое его ощущение на этой поверхности — губы Воланда на его собственных. Мастер в своей жизни целовал не так много людей, и уж точно никогда не целовал мужчин, но сейчас все это кажется неважным, потому что то, как целует его Воланд не сравнить ни с чем. На вкус он как кровь, травы и что-то еще, не то ладан, не то мята, и Мастер не может насытиться этим вкусом, приоткрывая рот шире, позволяя языку Воланда вылизывать его изнутри, переплетаться с его языком, отчего по телу разливается жар, а в паху тянет. Воланд прижимает его к постели, каким-то немыслимым образом оказываясь сверху, и Мастер из-под ресниц видит, что на том белая рубашка, черные брюки и лакированные сапоги — это должно быть странным, то, что Воланд полностью одет в такой ситуации, но это только еще сильнее отдается возбуждением. В голове мелькает пошлая и стыдная мысль, удивится ли Воланд, если Мастер встанет перед ним на колени, высунет язык и вылижет эти сапоги, от носка до голенища, пока они не будут еще сильнее блестеть от его слюны. Будет ли Воланд смотреть на него этим своим нечитаемым темным взглядом или же возьмет за подбородок и прижмет лицо Мастера к затянутому черной тканью паху, будет ли он уже возбужден, когда Мастер возьмет в рот головку его члена, или он затвердеет прямо на его языке…. Поток мыслей резко обрывается, когда чужие пальцы сжимают его подбородок с такой силой, что Мастер открывает рот, едва не вскрикивая от боли. — Хоть мне и нравится твой ход мыслей, мой Мастер, но сейчас ты будешь думать только о том, что я делаю с тобой. Я не буду делить тебя даже с твоим воображением. Ты мой, — хватка на подбородке чуть ослабевает, а губы скользят по шее, прочерчивая бьющуюся под кожей вену, — и душой и, — зубы смыкаются прямо на артерии, и Мастер содрогается всем телом, когда чувствует как они прокусывают плоть, и как кровь из его тела течет прямо в чужой рот, слыша последнее слово у себя в голове, — телом. Воланд делает несколько больших глотков, и Мастер чувствует каждый из них, а потом окровавленные губы накрывают его рот, и язык толкается внутрь, ритмично, возбуждающе, сводяще с ума. Мастер выгибается, шире разводя колени, больше не беспокоясь о том, насколько развратно и пошло он может выглядеть. Он знает, что Воланду нравится, чувствует его обжигающий взгляд, понимает всем своим существом, что он может делать что угодно, абсолютно все позволено — Воландом. Пояс халата уже давно развязался, а полы распахнулись, и Мастер трется возбужденным членом о ткань брюк Воланда, пачкая их смазкой, и то, как выглядят чуть белесые разводы на темной ткани, выглядит пошло и горячо. Воланд проводит ладонями по его груди, цепляет ногтями затвердевшие соски, и Мастер стонет, чувствуя как член наливается еще сильнее, и все тело горит от желания. Он никогда не испытывал ничего даже отдаленно подобного, и на мгновение ему становится интересно, потому ли это, что Воланд — мужчина, или потому что он — сам Дьявол. Впрочем, сейчас это совершенно неважно, потому что Воланд устраивается между его бедер, разводя их еще шире резким, почти грубым движением. А потом опускается ниже, и Мастер задерживает дыхание, ожидая ощущения чужих губ, плотным кольцом смыкающихся вокруг его члена, но вместо этого Воланд только усмехается и качает головой. — В другой раз, mein Liebe, сейчас я хочу, чтобы ты был моим. Я долго ждал, — Мастер распахивает глаза, а потом запрокидывает голову, потому что язык Воланда влажно и горячо касается его между ягодиц, и это было бы стыдно, если бы все его тело не горело от делания так сильно. — Боже, — срывается с губ Мастера невольно и в тот же момент зубы Воланда резко и болезненно впиваются в его ягодицу, и Мастер слепо протягивает ладонь, зарывается пальцами в мягкие волосы, задыхаясь от желания, — прости, прости, я… В ответ Воланд лишь фыркает, а потом его язык толкается внутрь, вылизывает сжатые мышцы, пока они не поддаются, пока не впускают его. Пальцы Воланда, покрытые чем-то прохладным и скользким растягивают его, чередуясь с тягучими мокрыми движениями языка. Мастер представляет, как он должно быть выглядит со стороны, с разведенными поднятыми вверх коленями, с покрасневшим мокрым отверстием между ягодиц, с пальцами Воланда внутри него. Тот двигает ими размеренно, добавляя второй, и затем третий, и все это время вылизывая, посасывая, проводя языком до самой мошонки, а потом сгибает пальцы внутри, по телу Мастера проходит дрожь удовольствия, словно разряд. — Дьявол! Пожалуйста, пожалуйста, Воланд, а-аах, п…о--ааа! — Он давится словами, когда Воланд методично попадает пальцами в одну и ту же точку, и ему хочется, чтобы это не прекращалось, ему кажется, что еще совсем немного, и…. — Он во плоти, — хитрая ухмылка Воланда неожиданно оказывается прямо перед его лицом, и Мастер не сразу понимает, о чем он, потому что все его мысли заняты невыносимым желанием кончить, пока пальцы Воланда двигаются внутри него, — терпение, mein Liebe, я хочу, чтобы ты кончил от моего члена внутри, а не от пальцев. Хочу чувствовать, как ты сжимаешься вокруг меня, горячо, жадно, не беспокойся, я буду трахать тебя так хорошо, что ты не сможешь думать ни чем, кроме меня, ты будешь хотеть еще и еще, mein gehorsam Hure. — Пожалуйста… — пальцы Мастера вцепляются в рубашку Воланда, тянут ее, пытаясь снять, увидеть его таким же обнаженным, убедиться, что Воланд возбужден не меньше его самого. Ему так хочется принадлежать, так хочется, чтобы его хотели. Чтобы Воланд хотел его, — пожалуйста, Мессир, я хочу… Ему кажется, что сейчас Воланд только жестко усмехнется и уберет его руки, скажет что-то, что поставит его на место, но вместо этого Воланд помогает ему стянуть с себя рубашку, оставаясь только в черных брюках и сапогах, и только этого достаточно, чтобы Мастер едва не кончил. Он чувствует как пульсирует его растянутое мокрое от слюны и смазки отверстие, как подрагивает его член, едва не касаясь головкой живота. Чувствует как низ живота тянет сладко и болезненно, почти невыносимо, от еще неизвестного ему желания — принадлежать, быть заполненным, быть чьим-то. У Воланда молочно-белая кожа, с россыпью родинок и веснушек, и это кажется Мастеру трогательным и возбуждающим одновременно — что эта оболочка Дьявола во такая, совершенная и несовершенная одновременно. Идеальная, словно сошедшая с листов его рукописей, если бы только он мог написать что-то настолько совершенное и порочное одновременно. — Поверь мне, mein Liebe, ты сможешь написать все, что представишь. Это твой талант. Это — ты. Воланд расстегивает пояс и ширинку не отводя взгляд от Мастера, и тот облизывает губы и смотрит, только тяжело и шумно дышит, комкая пальцами простыни, не дотрагиваясь до себя, словно зная, что — рано, не позволено. Член у Воланда больше его собственного, с потяжелевшей налитой кровью головкой, с выступающими венами, оплетающими ствол. Мастеру невыносимо хочется почувствовать эту тяжесть на языке, узнать его вкус, услышать стоны Воланда, когда он будет отсасывать ему, словно шлюха в борделе. Он, конечно, не умеет, но почему-то ему кажется, что это только заведет Воланда еще сильнее. Он научится. А потом Воланд устраивается между его бедер, поднимая его колени еще выше, и подкладываю под его поясницу невесть откуда взявшуюся подушку, и Мастер чувствует как чуть влажная горячая головка трется между его ягодиц, дразняще и пошло, а потом… Воланд входит в него резко, на всю длину, прижимаясь бедрами к его ягодицам, и Мастер кричит, вцепляясь ногтями в чужие плечи, оставляя красные следы на бледной коже. Это слишком… много. Это всё, чего он хотел, сам того не зная, когда комкал исписанные листы, когда ловил стоны с губ Маргариты, когда смотрел на ярко-алые закаты на Патриарших, когда делал шаг с балкона лечебницы. Он распахивает глаза, глядя на Воланда, зная, что ему не нужно ничего говорить, что ему можно просто — быть. Стонать, выгибаться навстречу уверенным глубоким толчкам, вскрикивать от удовольствия и вцепляться зубами в солоноватую кожу на чужой шее. В какой-то момент он кусает сильнее и чувствует на языке привкус крови, а толчки Воланда становятся рваными, сбивчивыми, словно тот наконец теряет этот свой вечный контроль. Мастер сглатывает, сосет укус, лижет капли крови, уже не в силах даже стонать, потому что удовольствия слишком много, потому что с каждым движением члена Воланд задевает то самое место внутри, от которого по всему телу разливается электричество. Его член трется о их животы, зажатый между их телами, и Мастер наконец отпускает себя, чувствуя как его оргазм накрывает его словно волнами, выплескивается между ними, мешаясь с потом, и Воланд продолжается двигаться, не сбавляя темп, пока Мастер совершенно не теряется в ощущениях, которых становится слишком, до боли, много. Кажется, что на миг он отключается, а потом Воланд замирает, прижимаясь лбом к его плечу, и Мастер чувствует как внутри растекается чужая сперма, от которой становится горячо, мокро, и хочется чего-то еще, чего-то большего, хотя Мастер и сам не понимает, куда уж больше. Он чувствует ухмылку Воланда кожей, когда тот выходит из него, и неожиданно член снова заменяют пальцы, неторопливо и ритмично втрахивая в него вытекающую сперму. Щеки заливает жар, а член снова начинается чуть твердеть, хотя Мастер не думает, что он сможет возбудиться так быстро, но… Пальцы исчезают, и Воланд устраивается рядом с ним на подушках, довольно и сыто жмурясь, потягиваясь всем телом, и Мастер тянется к нему, повинуясь порыву, и целует, на этот раз медленно, пробуя заново, изучая каждый миллиметр чужого рта языком. Ему хочется целовать Воланда бесконечно, словно в мире нет других занятий и нет ничего вкуснее этого рта и губ, и этого языка, который был в нем во всех смыслах. — Мессир, не сочтите за наглость и неуважение, но вашему Мастеру нужно бы поесть. Люди, знаете ли, кхкхм. Мастер вздрагивает, переводя взгляд на источник голоса, и как-то даже не чувствует в себе удивления, когда видит кота. Красивый, надо сказать кот, большущий и черный. Воланд закатывает глаза и садится на постели, совершенно не стесняясь того положения, в котором этот… ээ кот их застал. Впрочем, с чего бы ему стесняться или смущаться, вряд ли такие концепции вообще ведомы Дьяволу. Мастер ловит себя на том, что он хочет расспросить Воланда о так многом, что на это может уйти целая вечность. У него урчит живот, прерывая ход его мыслей. Кот приподнимает бровь — эта мимика выглядит настолько человеческой, что Мастер несколько раз моргает — а Воланд коротко кивает, делая приглашающий жест рукой, прежде чем в комнате появляется рыжий мужчина с подносом невероятно вкусно пахнущей еды. Мастер уже и не помнит, когда он в последний раз ел. — Перекусите, mein Liebe, у нас еще будет время. Все время мира, если быть точным. — Воланд улыбается ему, а рыжий мужчина смотрит на кота, и они оба издают звук похожий на хихиканье, впрочем, тут же испаряясь из виду — в буквальном смысле, когда Воланд холодно смотрит на них. — Что-то мне подсказывает, что вы подружитесь с моей свитой. — Если они — ваша свита, Воланд, то кто для вас я? — Мастер задает этот вопрос еще до того, как успевает подумать о чем-либо, слова просто срываются с губ, потому что ему нужно, жизненно необходимо знать. Вдруг это кажется важнее всего, даже важнее того, что сейчас между ними произошло, важнее его побега — суицида? освобождения? — из психиатрической лечебницы, важнее знания о судьбе Маргариты, важнее, даже, всех его написанных и ненаписанных рукописей. Воланд смотрит на него так пристально, что Мастер чувствует этот взгляд всем телом, внутри и снаружи, словно что-то касается его глубоко под ребрами, а потом отвечает, легко и непринужденно, все с той же его дьявольской завораживающей ухмылкой. — А вы еще не поняли этого, мой Мастер? Где-то вдали громыхают раскаты грома, и Мастер впервые за всю свою жизнь чувствует себя свободным.