Добро пожаловать домой

      Очередная красная наклейка в личное дело была внесена на его же глазах. Он снова попытался сбежать, но вновь эта жалкая попытка привела к неудаче. Провал за провалом, наклейка за наклейкой, а результата ноль. Он так и не смог покинуть стены этого злосчастного Дома, не смог вернуться в Наружность, воспоминания о которой с каждым днём стремительно угасали. Дом их уничтожал. Парень был в этом уверен. Проведи он здесь ещё пару лет и от них совсем ничего не останется. Рассыпятся, развеются по ветру и навсегда исчезнут. — Ты понимаешь, что это значит? — Тренер гневно посмотрел на воспитанника, однако хорошими навыками актерского мастерства он не обладал. Жалость проступала через сердитую маску, отчего та трещала по швам. Настоящие эмоции зияли сквозь образовавшиеся просветы, пробивались через голос, проявлялись во взгляде. — Мне плевать. В кабинете директора он находился второй час. За это время парень успел проклясть всё, на чём только свет держится, придумал четыре новых плана для побега и трижды мысленно обезглавил отца, из-за которого попал в этот чертов Дом. Тренер тяжело вздохнул, в очередной раз пробегая взглядом по строчкам биографии юного беглеца, на чьём счету числилось двадцать два зафиксированных побега. За всю историю существования Дома ни один воспитанник не предпринял и четверти попыток от его числа. Это было личное достижение парня, не оцененное по достоинству ни одним воспитателем. — Тебе готовы дать последний шанс, — медленно проговорил директор, наконец отрывая взгляд от бумаг, — но готов ли ты им воспользоваться? — Не могу ничего обещать. За два года пребывания в Доме, тёплыми чувствами к нему парень не проникся. Вокруг странные люди, странные правила, странные события, которые не поддавались какому-либо адекватному объяснению. Всё тут какое-то странное. И сам парень тоже странный. Вот только почему-то он отличался от остальных. Не мог вписаться, не мог стать своим. По правде, даже не пытался. — Тебя переведут в другую группу, — слова Тренера прозвучали как приговор. Больно ударили по затылку, связали руки тугим узлом и лишили призрачной надежды покинуть стены ненавистного учреждения.       Переведут.       В.       Другую.       Группу.       Набатом по вискам. *** — Какие люди, — сидящий на подоконнике Монстр, будто почувствовал приближение своего крестника ещё до того, как тот вступил на порог комнаты. Всегда чувствовал. Он не потрудился обернуться, пусть в этом и не было особо смысла, продолжив курить сигарету. — Бегунок собственной персоной. Вот она, конечная.       Малочисленная, но вполне известная седьмая группа — Лисы, дурная слава которых шла, нет, бежала впереди них. У каждого парня здесь рекордное количество наклеек, каждый из них находился на грани. И одному лишь Богу известно на грани вскрытия или заключения в одиночной камере психиатрического отделения. — Мы тебя ждали, — почти по-доброму произнес Ферзь, кивая на единственную свободную кровать. Думать о том, что ее освободил их не столь давно умерший состайник Бегунку не хотелось. Думать о том, что умер он по его вине — тем более. — Группу не оглашали, — цепляясь за любую возможность отвлечься, Бегунок вопросительно посмотрел на Ферзя. Знал, что он мог дать ответ даже если вопрос не был озвучен.       Однако Ферзь молчал. Лёгким, едва заметным кивком он указал на близнецов, безмолвно объясняя, что на этот раз ясность в ситуацию внесут они. — Так уж вышло, — вновь заговорил Монстр, туша сигарету о подоконник, — что именно мы подбираем выпавших из Гнезда птенцов. — Выпавших забирает Могильник и траурная лента, — скривился Француз, сидящий около свободной кровати. Крайний раз Бегунок его видел, когда тот ещё мог ходить, медленно, но верно, цокая костылями по коридорам. Сейчас же он восседал на инвалидной коляске, однако выглядел намного увереннее и живее, чем это было ранее. Стало ли это заслугой перевода в седьмую или отсутствием обильного внимания Короля к его персоне — оставалось только гадать. — А к нам скидывают отбросов свиты, — продолжил Тень — точная копия Монстра, вечно следующая рядом, зеркально отражающая действия брата. — Свиты больше нет, — фыркнул Ферзь, протезированной рукой машинально прикасаясь к татуировке на своей скуле, — все мы здесь. — Она существует до тех пор, пока жив её Король, — осадил его Тень, возвращая в суровую реальность, ощутимо тыкая болезненным фактом в лицо состайника. — Свиты больше нет, — холодно повторил Бегунок, бросив взгляд на говорившего и наконец сделав решительный шаг вперёд, в сторону, теперь уже своей, кровати, — Короля больше нет. Руками он крепко сжал ремень спортивной сумки, но вместо ткани отчего-то почувствовал холод металла. Комнату наполнила тишина, взгляд четырех пар глаз ощущался почти физически. В изумрудных плескался страх, в серых неверие, в медовых, впервые на памяти Бегунка, уважение, белые же смотрели сквозь, но парню казалось, что видят они намного больше, чем любые другие. — Расслабься, — Монстр ухмыльнулся, будто смог разглядеть своего нового состайника и все его душевные терзания. Ни на то, ни на другое он способен не был, однако своими действиями часто заставлял в этом усомниться. — Здесь не осудят. Взгляд Бегунка метался по комнате. Он искал подвох, хотя бы намек на него, но тщетно. Ничего. Совсем.       Каждый находящийся в этой комнате когда-то помог парню. Ферзь и Француз никогда не говорили лишнего, защищали остатки его репутации и просто были рядом. Монстр спасал от панических атак и приводил в чувства после приступов. Даже Тень, пусть и на дух не переносил Бегунка, дважды спас его от похода в Могильник. В каком-то роде, они все были для него чем-то большим, чем кто-либо ещё из обитателей Дома. Они были для него семьёй. Неправильной, склеенной из кусочков, но всё равно лучшей. — Добро пожаловать домой, Лис.