Точка сохранения

В лагерь Некома приехала поздно. Кенма всю дорогу ныл (другие думали, что он просто молчал или хотел спать, устало повествуя что-то другу в плечо, но Куроо знал: это было натуральное нытьё): сначала — о том, что в городе слишком огромные пробки, и его тошнит, и он умирает, потом — что дорога какая-то слишком пустая и долгая, и их на самом деле везут в лес, чтобы расчленить и убить. Куроо тогда сказал ему, во-первых, выбрать сторону, а во-вторых, не нести глупостей (и в-третьих, поспать наконец-то: он такой хмурый, потому что не выспался), но сейчас, приехав в тренировочный лагерь, он понял, что Кенма имел в виду: их реально отослали в какую-то глушь, и в самом деле лес поблизости виднеется. Если их тут убьют и расчленят, Кенма официально заслужил право сказать “а я говорил”. Куроо зевнул, а когда открыл глаза, на него уже со всей скоростью неслось чёрно-белое гиперактивное нечто, во всю глотку кричащее слово “бро”. Куроо еле спохватился, но всё же успел тоже заорать и побежать навстречу; они с Бокуто обнялись, пока Кенма и подошедший Акааши понимающе обменялись взглядами. — Привет, бро! — воскликнул Бокуто, отрываясь от друга. — Привет, Кенма! — тот только кивнул. Тренировки пролетели быстро (потому что они приехали в середине дня), и после шумного ужина Куроо уже собрался было взять Кенму в охапку и идти спать (он сам прилично устал, а Кенма — тем более, ну чего эти два часа сна в автобусном сиденье стоят?), но тут их поймал Бокуто. — Куроо, Кенма, вы куда?! А как же жуткие истории у костра?! — А будет костёр? — Нет, но их и с фонариком можно рассказывать! Я тут такую легенду услышал… Обычно на страшилках в их дуэте специализировался Куроо, а работой Бокуто было пугаться и не давать всем спать из-за этого, так что неожиданная смена ролей Куроо заинтересовала. Кенма потянул его за рукав, ненавязчиво намекая, что пора бы и честь знать, и совесть иметь (особенно Бокуто), но Куроо уже был на крючке. Так что они пошли к домику, отведённому Некоме, расположились на полу в общей комнате и выключили свет (точно-точно не чтобы спать, а чтобы слушать страшилку было атмосфернее). — Ходит в этих краях одна легенда… — В каких краях? Тут же не живёт никто, — прервал его недовольный Кенма. — В этих! Тут деревня рядом есть, не знаю. — А реально, откуда ты легенду услышал? Куроо кожей чувствовал на себе саркастично-осуждающий взгляд Кенмы: “А ты-то чего выёбываешься”, мол, “сам же свои правдивые истории у костра (без костра) на ходу выдумываешь”. Насквозь видит же, гадёныш — но хоть молчит, и ладно. — Да на заправке недалеко, мы останавливались, мне кассир рассказал! Всё, ладно, не мешай. Итак, легенда гласит, что в лесу, который тут рядом, однажды пошли гулять дети — ну, подростки, наверное… Хотя, может, и совсем дети. И они, вроде, влюблены были. Или они были близнецами…? Короче, они были супер близки. И пацан потерялся в этом лесу и умер, — последнее слово Бокуто произнёс растягивая гласные, и с такой карикатурной мрачностью, что захотелось только засмеяться, но Куроо сдержался. — А девочка выжила и ушла оттуда. И призрак пацана так разозлился (а, да, пацан после смерти превратился в призрака), и он так разозлился, что его сестра… или девушка… не пошла его искать, что проклял лес, и теперь в нём всё время пропадают люди… Которых некому найти. У-у-у. Куроо уважительно покивал и скосил глаза на Кенму, который подозрительно долго не вмешивался с комментариями — оказалось, он уже мирно сопел на подушке. А говорил, бессонница, бессонница… Нет, это всё же хорошо, что он заснул. — Жуть, бро. И как я, — зевок, — спать буду после такого? — Нет, ты выспись получше! Потому что завтра вечером, — Бокуто перешёл на торжественный шёпот, — мы пойдём исследовать этот лес! Кенма, когда ныл про глушь и смерть, был прав. Да и в лес идти, чтобы проверять смелость, было какой-то детской глупостью. Куроо предвкушающе улыбнулся. Следующий день прошёл в привычной захватывающей рутине тренировочного лагеря: беготня и тренировки в перемешку с обменом новостями и обсуждением планов. Куроо откровенно собой наслаждался: злорадствовал, когда их команда побеждала, а когда проигрывала — рвался в бой с новой силой. Кенма на его представления закатывал глаза, но Куроо видел, что он тоже хихикает, когда они удачно проводят обманную атаку. Кажется, он даже показал одному из блокирующих Фукуродани язык — Куроо так горд, что мир постепенно видит всё больше его настоящей личности мелкого придурка. На самом деле, Куроо за весь день почти и не вспоминал об их планах пойти исследовать лес, пока Бокуто ему не напомнил, вернее, не поставил в известность: — Куроо! Собирайся, скоро в лес пойдём! Сзади него ненавязчивой тенью маячил Акааши (а Куроо-то думал, чего в их планах не хватает?), каким-то образом согласившийся на эту идею, так что Куроо окончательно понял: не-а, Бокуто не шутил. Он и правда хочет вечером, после всеобщего отбоя пойти шататься по какой-то наверняка опасной глуши. Впрочем, Куроо никогда и не говорил, что принимать участие будет только в исполнении хороших идей. — В какой лес? — раздалось негромко у него из-за спины. И тут Куроо осознал, что, если Кенма заснул до того, как Бокуто рассказал свои планы, а Куроо весь день об этих планах не вспоминал, то он просто… не может о них знать. Неудивительно, что он не выразил ни одного протеста. — В проклятый! — радостно ответил Бокуто прежде, чем Куроо успел сказать хоть что-нибудь поаккуратнее. — А, класс. Удачи. — Ну не-е-ет, Кенма! — заныл Куроо. — Ты же пойдёшь с нами? Ты пойдёшь с нами. Пойдёшь же? Кенма приподнял одну бровь, и этим всё было сказано. Но Куроо не сдавался: — Да погнали, чего ты! Я очень хочу пойти, Кенм, это будет классно. — И интересно! И будет, что вспомнить! — поддержал его Бокуто. — Ну так идите без меня. — Кенма, ну куда я без тебя, а? — Куроо полез к нему с объятиями, но друг только фыркал и пытался его отпихнуть. — Да куда угодно. Смысл мне идти, если я всё равно не хочу? Куроо собрался снова настаивать на своём, но его опередил, на удивление, Акааши: — А почему ты не хочешь идти? — Голова болит, — брякнул Кенма, и Куроо знал, что он врёт, но упустить возможность просто не мог. — Бедный, — сострадательно сказал он, мягко поглаживая Кенму по макушке. — Дать таблеточку? Я же взял. И ты сможешь пойти веселиться с нами! Кенма выглядел так, как будто хотел откусить руку, которой Куроо его гладил. Они продолжали перебранку о том, пойдёт ли Кенма с ними, весь путь до домика Некомы (они разделились с Бокуто и Акааши: надо было взять куртки), оттуда — до места встречи у забора сзади, и весь путь от базы лагеря до леса. Когда перед ними встал неровный рядок деревьев, все четверо невольно остановились, и повисла тишина. Продлилась она, впрочем, недолго: — Ну что, пошли? — Бокуто захватил шею Куроо в замок рукой и потащил его вперёд, и Акааши с Кенмой неохотно поплелись за ними следом. — Почему мы вообще с ними идём? — задал риторический вопрос в пустоту Акааши. Вместо пустоты ответил Кенма: — Потому что мы долбоёбы. Поход по лесу проходил примерно так: Куроо замогильным голосом рассказывал очередную страшилку про темноту и монстров. Бокуто воодушевлённо подхватывал и отвлекался достаточно, чтобы Куроо мог его обойти с другой стороны и напугать, гарантируя сердечный приступ и ему, и Акааши с Кенмой, для которых каждый раз последующие вопли были сюрпризом. Бокуто пугался, Куроо ржал. Кенма делал отсылку на какую-нибудь игру. Акааши говорил, что они точно-точно заблудятся, а потом использовал своё писательское красноречие, чтобы нагнать страху даже сильнее, чем Куроо. Повторять, сколько потребуется. Через какое-то время этот цикл всё же прервался, когда что-то вдалеке привлекло внимание Бокуто, и он убежал вперёд до того, как Куроо успел начать новый виток страшилки. Акааши со вздохом ускорил темп, пытаясь его нагнать, и Куроо не успел оглянуться, как они с Кенмой остались наедине. Кенма выглядел на секунду, как будто хотел что-то сказать (хоть рта и не открыл), но тут где-то сбоку хрустнул сук, и Куроо с Кенмой вздрогнули, прерывая зрительный контакт. Навалилось осознание того, насколько же они маленькие по сравнению с лесом. — Бокуто? — грозно задрожал голоском Кенма. — Несмешно. Акааши, и ты туда же? Невидимые ветки снова протяжно затрещали, и со стороны звука понесло неуловимым, неестественным холодом. Раздался ещё какой-то заунывный звук (непонятно даже было, какой), и Куроо перестал сдерживаться: схватил Кенму за руку и побежал куда подальше, визжа во всё горло и заливаясь истерическим хохотом. (Он очень надеялся, что Бокуто, несомненно их сейчас преследующий, купится на смех и решит, что Куроо вовсе не страшно. С Кенмой точно не прокатит: этот все его защитные реакции знает, как таблицу умножения.) Вдруг Куроо за руку что-то дёрнуло: блять! Кенма упал! — Блять! У Куроо аж сердце подскочило (он ненавидел, когда Кенме было больно, тем более по его вине), но он по инерции пробежал ещё пару метров, пытаясь остановиться, не падая самому (не получилось). — Кенма, прости-и! — протянул он, просяще складывая руки. Но когда Куроо встал с коленок и обернулся, позади никого не было. Лес как будто стал гуще, чем секунду назад, и по телу снова пронёсся слишком искусственный, будто морозильный холод. Куроо прикусил губу и проморгался. Было слишком тихо для того, как громко колотилось его сердце. Даже ветки не хрустели. — Кенма, ты где? Ау-у-у? Кенма! — если он просто прячется, пока Куроо тут в голове прокручивает тысячу сценариев того, как его лучший друг упал на ровном месте, сломал ногу и его съел медведь, то Куроо точно его убьёт. — Кенм- кто-нибудь? Бокуто! — сука, только не говорите, что он потерялся. — Сука, только не говорите, что я потерялся! Бокуто! Из глубины тропинки, которую Куроо до этого даже не замечал, послышался шорох. Куроо открыл рот, чтобы что-то крикнуть, но ничего не пришло на ум. А что он вообще делает в этом лесу?

***

Всю жизнь Тецуро преследовало смутное, но очевидное ощущение неправильности. В девять лет, когда он бегал по грязи и кидал мяч, не переставая думать о том, что рядом с ним явно должен быть кто-то ещё, Тецуро решил, что это, должно быть, его естественная потребность в воображаемом друге. Он хвастался другим мальчикам на площадке, что он своего воображаемого друга точно-точно видит и всё время играет с ним в пиратов, но терялся, когда они спрашивали, как его зовут. Тецуро и сам не знал, почему, но он всё никак не мог придумать своему другу имя — да и внешность, тоже. Наверное, воображаемые друзья должны быть яркими и необычными, но у Тецуро всегда было ощущение, что его фантазия маленькая и неприметная — холодная какая-то, но уютная. Как котёночек. (Папа отвечал строгим отказом на все просьбы Тецуро завести маленького чёрного котёночка — хотя, они бы всё равно не смогли играть вместе в, например, волейбол.) В тринадцать лет, когда Тецуро оборачивался, чтобы рассказать шутку, но не находил за своим плечом того, кто бы её выслушал, он решил, что ему просто одиноко — потому что не хватает любви! Все фильмы, книжки, манги и разговоры, которые Тецуро мог вспомнить, были наполнены романтикой, поэтому он начал, неловко улыбаясь, подходить к девочкам и приглашать их погулять. Потом его улыбки стали менее неловкими и более кособокими (он так и не понял, что же нравится девушкам больше, но не то чтобы его это заботило), а после и вовсе отпала надобность к кому-либо подходить: девочки вставали за ним в очередь и ложились штабелями, мечтая сходить с Тецуро на свидание. Ему нравилось держаться за ручки, да и болтовня почти не утомляла — интернет сказал, что он экстраверт, как-никак, — но Тецуро не хотел признаваться себе, что чувство неправильности осталось: почему-то он всегда хотел купить девочкам любую яблочно-коричную сладость, которую видел в кафе, хотя это и им не то чтобы нравилось, и сам он такое не то что не ценил — вообще не пробовал. (И ещё всегда было это странное ощущение, когда он проходил в супермаркете между ровненьких рядов энергетиков по скидке: как будто что-то должно случиться. Но ничего никогда не случалось. Тецуро купил себе энергетик один раз, но еле допил банку: не понял даже, зачем взял, для кого…) В общем, Тецуро решил, что пока что на одной девушке нельзя останавливаться: какие-то они слишком все болтливые, или недостаточно умные, или голос у них слишком звонкий, или что-то настолько же важное — ну а как же, он же тут не мелочиться пришёл, а любовь искать. Наверное, когда он встретит ту самую девушку, которая будет любить видеоигры, энергетики, тишину и яблочные пироги, странное ощущение, поселившееся в его груди, пройдёт. В четырнадцать, когда девушки продолжали меняться каждые два свидания, Тецуро впервые попробовал встречаться с парнем: всё было совсем не так, как с девушкой, но всё равно что-то не то. Может, всё дело в том, что он был чуть старше и выше, а может, в том, что им не о чем было поговорить, но Тецуро отчётливо понял: даже если его “та самая” — это на самом деле “самый” и “тот”, то это — точно не он. Через две недели первый парень Тецуро его бросил, а тот даже не почувствовал ничего особо, только какое-то серое, туманно-жгучее желание изменить прошлое и бросить его первым: чтобы не показывать, что он в слабом, зависимом от другого человека положении — тем более, когда это совсем не так. (Тецуро тогда проплакал всю ночь — он сам не знает почему. И в этих глупых — Тецуро это сам осознавал — подростковых недо-отношениях, и без них, мир оставался каким-то серым, незаполненным: может, просто потому что у Тецуро не было друзей, которым можно было бы пореветь в плечо об этом нелепом расставании, но он, на самом-то деле, и не хотел ни с кем заводить дружбу, выходящую за пределы двух свиданий. Максимум, трёх.) Ещё в четырнадцать Тецуро впервые посмотрел “Матрицу” и решил, что его постоянное чувство дежавю — это системный сбой, который происходит во всём мире, но замечает его только Тецуро, потому что он избранный. Это убеждение было классным, но долго не продержалось: вернулись привычные милые девочки и волейбольные тренировки. Тяжело это, всё же, — избранным быть. (Тецуро рассказал свою идею про матрицу отцу, но тот только отмахнулся — ну, Тецуро и не рассчитывал особо, что взрослые будут понимать его подростковый бред, но из ровесников поделиться было не с кем: из его одноклассников ни американские фильмы никто не ценил, ни про его дежавю и тревогу никто не знал. По какой-то причине Тецуро не покидало ощущение, что всё это время у него было, кому рассказать эту шутку, чтобы его на все сто процентов поняли, но в последний момент, когда слова сформировались в его голове, этот понимающий “кто-то” исчез. Проделки восставших машин, не иначе.) В пятнадцать, когда Куроо (уже окончательно превратившийся в “Куроо” из “Тецуро”) впервые пришёл на волейбольную тренировку старшей школы Некома и решил осмотреть новый для него спортзал, случилась его первая паническая атака. Он и сам даже сначала не понял, что произошло, но его захлестнуло такое яркое чувство потери, волна горькой, необоснованной ностальгии. Как будто что-то очень важное, невероятно весомое должно было произойти в стенах этого спортзала, но Куроо ничего соответствующего этим ощущениям не видел. Все каникулы до поступления в Некому Куроо разъедали изнутри одновременно предвкушение и тревога: он решил, что это просто его ярое желание играть в волейбол в сильной команде, но оказалось, что это тоже не так. (Иногда у Куроо возникало ощущение, что рядом с ним должен быть кто-то, кто очень хорошо бы его читал и говорил прекратить себе врать — но таких не было, и Куроо продолжал плести лёгкие, невинные обманы в разговоре как с другими, так и с самим собой.) В общем, вместо того, чтобы производить на команду хорошее первое впечатление, Куроо в слезах убежал и заперся в туалете, пытаясь отдышаться — но добрые третьегодки ломились в дверь, чтобы понять, всё ли с ним в порядке, и даже скорую грозились вызвать — это было ужасно. Грубый мелкий Яку, с которым Куроо успел до этого обменяться парой фраз, вместо участия в этом балагане рассказал всё тренеру, который вызвонил в школу отца Куроо, и таким образом этот день стал ещё ужаснее: Куроо ненавидел привлекать к себе такое внимание, но ничего поделать, наверное, не мог. Когда Куроо сидел у отца в машине и отказывался произносить хоть слово, он думал только об удивительно чётком образе комнаты, в которой он хотел оказаться: тёмной и заваленной проводами и бумажками — не его. Куроо даже не осознавал, что уже годы как мысленно тянулся к этому образу чьей-то геймерской пещерки, когда ему нужен был комфорт: никогда раньше эта фантазия не проступала в его голове так чётко, потому что никогда раньше настолько сильно комфорт ему нужен не был. Куроо вынырнул из своих мыслей только когда они подъехали к дому, и очертания странной комнаты снова размылись и затёрлись в его памяти, расплылись, будто акварель по мокрому листу, и стали больше не важны. Вот так в пятнадцать Куроо нехотя помотался с отцом по больничкам и получил, наконец-то, внятный ответ, что же с ним не так: ну, тревожность. “Ну, бывает” — сказал тогда его отец, и Куроо очень хотел бы придерживаться этого же мнения: что “бывает”, что “нормально”, что “ну хули делать-то, в принципе поебать” (так его отец точно не говорил, но в голове фраза всё равно всплыла) — но не выходило. Просто не получалось так легко смириться с тем, что пустота в груди никуда не денется, потому что у него, по всей видимости, что-то не так с башкой. Хотелось кусать губы и бить стенки — этим Куроо и занимался, собственно, во второй половине любого дня, когда в школу можно было не идти, потому что надо было съездить к очередному доброму доктору. Они с отцом вместе читали количество побочек от выписанных Куроо таблеток, и вместе решили, что оно того, наверное, не стоит: Куроо смог признаться, что, если он не сможет от таблеток играть в свой любимый волейбол, то смысл во всей этой беготне уходит в минус: проблемы проблемами, но в волейболе он всегда находил комфорт (по природе похожий на тот, который появлялся, когда он думал о тёмной геймерской комнате или воображал чьё-то тепло рядом). Куроо, заранее зная, что, скорее всего, врёт, пообещал отцу сообщать, если подобное случится снова, а его отец пообещал уделять ему больше внимания. (Куроо стало стыдно. Он даже не заметил, что ему стали уделять мало внимания, но так озлобился, когда ему просто хотели помочь…) В пятнадцать Куроо завёл своего, наверное, первого друга в лице Яку: кинул мальчику в лицо его расспросы про самочувствие и посмеялся над ним, а тот почему-то не отстал и не обиделся, а стал его верным соперником и партнёром по вербальному спаррингу. Они всё время ссорились и раздражали этим второгодок — что было огромным плюсом, второгодки Куроо не нравились. (Яку однажды позвал его вместе погулять, и Куроо был приятно удивлён, что до сих пор помнит, как нужно нормально есть мороженное и разговаривать с людьми, если он с ними не на свидании. Хотя говорили они в основном о волейболе.) Незадолго до шестнадцатого дня рождения Куроо, отец предложил купить ему чёрного котёночка, которого Куроо всегда хотел: от нервов, и чтобы не так одиноко было. Куроо отказался: слишком большая ответственность, да и времени на него не будет. В шестнадцать Куроо познакомился с Бокуто, и мир перевернулся с ног на голову. Куроо сначала думал, что будет его ненавидеть: слишком энергичный, слишком радостный и громкий, всё “слишком”, но паренёк оказался ещё и слишком добрым: он смеялся над попытками Куроо поязвить и искренне не понимал его желчный сарказм. Бокуто был настолько солнечным и открытым, не приемлющим никаких горьких острот или озлобленного пессимизма, что Куроо самому захотелось перестать растрачиваться на такие бесполезные условности. Бокуто стал его другом, и Куроо ради него решил стать хорошим человеком. Вернуться в детство, из которого Бокуто никогда не уходил, а Куроо — при первой возможности сбежал, просто потому что ничего его там не держало. (Может, он бежал так быстро, потому что чувствовал, что что-то тёплое, родное могло бы остаться в его детстве хотя бы как воспоминание, но не осталось. Может, Куроо бежал не к взрослой жизни, а просто от возможностей, которые он, сам того не осознавая, каким-то образом упустил.) После тренировочного лагеря, в котором они с Бокуто встретились, Куроо продержался почти месяц: улыбался двумя сторонами губ, не ходил на свидания с теми, кто ему не интересен (как оказалось, это означало, что он не ходил на свидания вообще), не закатывал глаза на тихих одноклассников-изгоев (и громких популярных одноклассников, и большие компании подростков на улицах, и даже на раздражающих сокомандников-второгодок), и пытался одновременно не бежать от своих мыслей, но и не думать их. Но вечно так продолжаться не могло: Куроо начал постепенно скатываться в свои прежние привычки. Понемногу переставал сдерживать всё, что всё ещё казалось неестественным, точно было неправильным, и улыбки медленно становились кривее, мысли — злее, а жизнь — больнее, но проще. В следующий раз, когда Бокуто и Куроо встретились в тренировочном лагере, Куроо скомкано рассказал ему про страхи, неясные ощущения и нежеланный диагноз. Странно, но несмотря на то, что Куроо раньше никогда ни с кем об этом не говорил (и не планировал), он представлял, и представлял свои слова точнее, ярче, без запинок и глупых пауз (чтобы ему точно поверили). Так не получилось, но Бокуто всё равно поверил — и Куроо посетило странное, растущее из ниоткуда ощущение, что это с ним тоже случилось в первый раз. В шестнадцать (но уже ближе к началу второго года старшей школы) Куроо начало одолевать прекрасное предчувствие чего-то нового, хорошего на горизонте. С таким же трепетом в животе и тяжестью в груди, как и в случае с тревогой, но в этот раз — охваченный иррациональным предвкушением, Куроо погрузился в волейбол ещё больше. Может, он рассчитывал на пополнение команды новыми первогодками, или на то, что, наконец, сможет сыграться с теми, кто есть, после не слишком удачных соревнований в конце этого года, но все его надежды, как и тревоги, оказались… пустыми. Стоило ожидать. Новые первогодки были классными, каждый по-своему особенный и с уникальным стилем игры, но никто из них не мог заполнить пустоту, которую Куроо вырезал, как кривую деревянную миску, у себя в сердце, для изменений, которые не произошли. Тренировки протекали естественно, в привычном и предсказуемом ритме, но Куроо никак не мог избавиться от ощущения, что вся динамика на поле какая-то неправильная. Недоставало стратегии, упорядоченности, центра, вокруг которого разворачивалась бы игра: ему всё время хотелось отдать пас тому, кого нет, сыграть по тактике, которую никто из них ещё не придумал. Команда не поспевала за амбициями Куроо, а всё ещё раздражающие теперь-уже-третьегодки — в особенности. Связующий был среди них: громковатый, но ленивый, всегда слепо поддерживающий мнение самодовольного аса и раздающий пасы как будто бы наугад: в неправильное время, на неправильной высоте и всегда не тому человеку. Куроо как мог старался объяснить, что его из себя выводит не то, что пасуют не ему, а то, что парень даже не думает, куда отдать мяч: они проигрывают лениво, если выигрывают, то едва ли, и на тренировках не выкладываются на полную, даже когда бегают вокруг стадиона и оттачивают работу с мячом, пока не упадут, потому что их команде не хватает движущей силы, не хватает устойчивости. Как будто они просто тянут огромный груз за верёвку, хотя могли бы перекинуть её через несколько блоков и облегчить себе задачу. Как будто они фотографируют чужую или “правильную” игру, вместо того, чтобы рисовать её с нуля так, как им того хочется, как будет оптимально для их уникального состава. Как будто они — просто скучные моллюски, живущие в рутине и спокойствии на дне, когда им не хватает всего лишь одной неидеальной, случайной песчинки, чтобы начать создавать восхитительный жемчуг. Первогодки его не понимали, третьегодки — вообще терпеть не могли. Яку орал на него и называл эгоистом, но оставался рядом, и, что важнее, был в тайне с ним согласен: с каждым днём было всё очевиднее, насколько их команда до абсурдного заурядна — что смешно, учитывая, каких ярких игроков им принёс новый учебный год. Но Яку кричал только на Куроо, а об остальной команде в своей агрессивной манере заботился, не давая ни перетруждаться, ни отлынивать. (И при этом не напоминая им после каждой тренировки о том, какие они скучные, не удовлетворяющие разгорающийся голод Куроо к игре не только на с мячом, но и с разумом, его ненасытное желание увидеть лицо противника после того, как у него не просто выиграли — его обыграли.) В общем, заключал про себя Куроо, в следующем году Яку будет отличным капитаном. В третью минуту своего семнадцатилетия Куроо получил звонок от Бокуто, и проговорил с ним три часа, каждые пятнадцать минут получая очередное энергичное “Ещё раз с Днём Рождения, кстати!” (как хорошо, что семнадцатое ноября в этом году выпало на субботу). Куроо был безмерно рад, но когда Бокуто наконец-таки (спустя сто тридцать пять зевков и с финальным “Поздравляю ещё раз!”) повесил трубку, в груди осталось чувство пустоты, сопровождаемое ощущением, что с ним рядом должен сейчас быть кто-то, кто поздравил бы его ровно в ноль-ноль ноль-ноль. Куроо решил, что, как и всегда, так поздно ночью в голову приходят самые бредовые мысли, и завалился спать. Утром папа подарил ему пластиковую фигурку Нео — нездоровая любовь Куроо к “Матрице” давно прошла, но он всё равно улыбнулся двумя уголками рта. В семнадцать Куроо перешёл в последний класс школы, но не почувствовал никакой финальности или страха от того, что уже через год он, возможно, покинет всё, к чему так привык: ничего его на месте и не держит. Он снова рвётся прочь из детства, просто потому что не быть привязанным ни к прошлому, ни к месту — это страшнее, чем стараться выпутаться из оков, держащих дома. Иногда Куроо так и хочется, чтобы его привязали: остановили хоть на чуть-чуть, чтобы он смог отдохнуть от самого себя. Хочется, чтобы его кто-то научил, как нужно быть спокойным: какого это — просто замереть? В семнадцать Куроо понял, что ищет комфорта, но никогда не найдёт его, потому что не может прекратить двигаться, как акула, которая погибнет, если не будет плыть. Так что бесцельные свидания начались снова. Через некоторое время, следуя естественному циклу жизни Куроо, их заменил волейбол: раздражающие третьегодки ушли, и пришли новые сокомандники — Яку не представлял им Куроо как деспотичного, чутка поехавшего кукухой достигатора (которым он и является, когда дело касается волейбола), вместо этого выбирая более лаконичное “наш центральный блокирующий”, так что социализация проходила вполне хорошо. Куроо только спустя несколько недель после начала тренировок понял, насколько же его тянули вниз бывшие третьегодки: ха! Теперь третьегодка он сам! Но он сейчас старается особенно не мудачить (пример для подражания, как-никак): много шутит и послушно повинуется любому слову Яку (потому что когда во главе команды стоит не идиот, капитанское слово — закон!). Среди первогодок оказался неплохой связующий, и он не идеален, и совсем не вписался в размытый образ идеального центра команды, который всегда был у Куроо в голове, но который он никогда не мог сознательно описать — но Теширо хотя бы думает, куда отдавать пас (хотя бы думает в принципе, в отличие от их предыдущего связующего), поэтому Куроо решил, что пойдёт. Впечатлительные первогодки и начавший, наконец-таки, прислушиваться к Куроо тренер позволили ему внедрять своё виденье гораздо чаще, чем в предыдущие два года, и, хоть Куроо и казалось, что его стратегиям и расстановкам чего-то явно недостаёт, дела, по большому счёту, шли в гору. Восемнадцатый День Рождения Куроо захотел отметить один: сказал Яку, что будет с Бокуто, и сказал Бокуто, что будет с Яку, а на деле просто лежал, укрывшись с головой одеялом, не засыпая, и думал о тёмной геймерской комнатке, чае с яблочным пирогом и о том, как жизнь будто проходит мимо него, хотя он живёт гораздо более активно и полно, чем мог бы. На выходных всё равно с Бокуто и Яку вместе отпраздновал (если они и поняли, что он им приврал, то никак этого не выдали). В восемнадцать Куроо как мог цеплялся за любое хорошее воспоминание, которое ему могут оставить школьные деньки перед тем, как он выпустится и укатит в закат, поэтому перспектива тренировочного лагеря с Фукуродани его воодушевила: свежий воздух, волейбол и Бокуто! Разве не идеально? Ну почти. В лагерь Некома приехала поздно из-за ужасных пробок и из-за того, что сама база оказалась в какой-то глуши. Куроо ещё и не выспался — волновался накануне (и убеждал себя, что это просто нервное возбуждение от предстоящей поездки) — поэтому настроение было ни к чёрту. Но несмотря на его хмурость, Бокуто всё равно чуть не сбил его с ног объятиями и чуть не оглушил криком “Бро!”, так что Куроо решил, что жалобы можно оставить при себе. Тренировки пролетели быстро (потому что они приехали в середине дня), и после быстрого ужина Куроо уже собирался было идти спать, но его поймал Бокуто. — Куроо, ну ты куда?! А как же жуткие истории у костра?! Куроо хотел только промычать что-то нечленораздельное и невежливо удалиться, но предложение всё же его заинтересовало: обычно на страшилках в их дуэте специализировался Куроо, а работой Бокуто было пугаться и не давать никому из-за этого спать. — А у тебя есть, что рассказать? — Ну конечно! Мне тут кассир на заправке, когда мы останавливались, такое рассказал, у-у… такое. Но я, наверное, у вас в домике расскажу, — задумчиво продолжил он уже на ходу, — С фонариком. Так атмосфернее. Но чем ближе они подходили к домику, отведённому Некоме, тем больше Куроо чувствовал знакомую тревогу: трепет в груди и холод на кончиках пальцев, ощущение, что что-то должно непременно случится, но опыт давно успел показать, что этого не произойдёт. Куроо был уверен, что его рука замрёт и затрясётся над дверной ручкой, потому что предчувствие было явно не лучшим, но Бокуто его обогнал и распахнул дверь сам, отбирая момент для киношного драматизма. Ну конечно. Сначала сердце Куроо начало стучать в ушах и оттягивать грудную клетку, и только потом он замутнённым взглядом постарался оглядеть комнату, пытаясь понять, что вызвало такую реакцию. Трое сокомандников, вяло играющих в карты. Наспех сваленные по приезде сумки в углу. Неровные ряды из одиннадцати матрасов, которые Яку уже успел разложить. Одиннадцать матрасов… И сумок в углу, наверняка, тоже одиннадцать. И ужасное, давящее ощущение, что чего-то не хватает. Болезненно яркое дежавю, будто на реальность полупрозрачной картинкой наложили то, что должно быть на самом деле, но Куроо всё никак не может этого увидеть — только почувствовать. Чей-то взволнованный голос, доносящийся будто бы из-под воды — и волна паники, захлестнувшая всё тело. Куроо, вроде бы, схватился за грудь — или за горло, или за стенку — и попытался вспомнить, как дышать, но у него не получилось. Приближение слёз обожгло гортань и гордость, и Куроо, лелея в пустом, захлёбывающемся тревогой разуме надежду, что ресницы остановят прилив эмоций от попадания на щёки, закрыл глаза — и больше, вроде бы, не открывал. Просыпался он постепенно, но первым делом он осознал, что ему комфортно и, кажется, тепло. Затем пришло понимание, что по волосам его гладят чьи-то руки, и Куроо выдохнул, расслабляясь, расплываясь в роскоши не до конца пришедшего в сознание разума подтаявшим ледяным кубиком. Через несколько секунд его мысли прояснились, и наваждение спало: рука в его волосах по ощущениям оказалась чуть больше и теплее, чем в полусознательной дрёме, а приглушённые звуки, окружавшие его, явно были лишены какого-то важного (пиликающе-кликающего и монотонного) элемента. Куроо поднялся, открыв, наконец, глаза, и понял, что всё это время лежал на коленях у Бокуто (пришлось подавить ударивший изнутри по животу всплеск вины за то, что думал о чьих-то чужих руках, пока его лучший бро был ближе некуда — но у Куроо действительно не было сейчас сил в этом разбираться). — Ты как? — последовал вопрос от Яку, который, оказывается, сидел напротив. — Голова болит, — честно признался Куроо. (Всего спектра правды это уж точно не покрывало, но для начала и это пойдёт). — У тебя нет обезбола? — У Акааши всегда есть таблетки! — Не надо, я взял, — Яку прервал Бокуто до того, как он успел сорваться с места и побежать за своим связующим. — Но сначала воды попьёшь. Этим вечером Яку гладил Куроо по руке, а Бокуто при каждом удобном случае пытался вывести на эмоциональный разговор или обнять (против объятий Куроо даже почти не возражал). Всё следующее утро Бокуто и Яку относились к нему с осторожностью и готовились ловить на случай, если он снова решит устроить себе обморок, но к середине дня Куроо смог, наконец, через матчи и шуточки, усыпить их преданную бдительность. Вечером того же дня привычно громкий и вдохновлённый голос Бокуто нашёл Куроо раньше, чем сам друг: Куроо успел подслушать что-то про лес, впечатления и себя, пока вразвалочку подходил со спины к Бокуто с Акааши, надеясь их напугать. — Бу! — Бокуто вскрикнул, Акааши остался не впечатлённым. — О чём щебечетесь? — Бро! Мы как раз обсуждали поход в проклятый лес! Акааши в ответ на эту фразу очень уж недовольно посмотрел на своего капитана, и Куроо сделал вывод, что его (не услышанный) голос был отдан “против” чего-то из произнесённого. Куроо даже не знал, что вероятнее: то, что Акааши неприятна идея опасно-интересного похода в лес, или то, что ему противна мысль о том, что Куроо о ней узнает. Куроо с Акааши не ладили, разумеется: слишком уж они разные. Акааши будто бы видел в Куроо только минусы, осуждая каждое действие, да и Куроо не старался найти в парне что-то особенно хорошее. Но, если Акааши скажет ему не идти, то Куроо не пойдёт: свидание лучшему другу срывать тоже не хочется. Куроо, видимо, слишком надолго замолчал, поэтому Бокуто снова подхватил инициативу: — Пойдёшь с нами? — Акааши ткнул его локтём в бок. — Ай! Ой, бро, я же тебе легенду не рассказал! Короче! Один сумбурный экскурс в историю спустя, у Куроо уже глаза горели: он правда предвкушал прогулку по лесу за территорией лагеря. Это же так круто! Он постарался не выдать своего волнения, но знал, что получалось плохо. — Бро! Конечно, пойду. — Я не уверен, что это хорошая идея, — подал голос Акааши, и Куроо подумал: “Ну, начинается. Нарушать правила плохо, ходить в леса опасно, веселиться и радоваться бессмысленно.” — Учитывая… здоровье Куроо-сана. А что, если ему в лесу станет плохо? А. Ой. — Да не станет! — с напускной убеждённостью заверил Куроо. — Не парься, всё нормально будет. Тем более, свежий воздух — это очень полезно, а в лесу он очень свежий. Акааши только вздохнул, с достоинством принимая судьбу. Путь до домика Некомы (Куроо нужно было взять куртку) был проведён в основном в тишине, но на пути от домика до леса атмосфера потеплела, и большую часть эфира заняла лёгкая болтовня Куроо и Бокуто — Акааши молчал, но, вроде бы, он сам был не против такого расклада (по крайней мере в этот раз). Когда перед ними встал неровный рядок деревьев, все трое невольно остановились, и снова повисла тишина. Продлилась она, впрочем, недолго: — Ну что, пошли? — Бокуто захватил шею Куроо в замок рукой и потащил его вперёд, и Акааши неохотно поплёлся за ними следом. Краем уха Куроо уловил, как Акааши риторически спрашивает в пустоту, зачем он вообще с ними идёт, но пустота его ответом не удостоила. Поход по лесу проходил примерно так: Куроо замогильным голосом рассказывал очередную страшилку про темноту и монстров. Бокуто воодушевлённо подхватывал и отвлекался достаточно, чтобы Куроо мог его обойти с другой стороны и напугать, гарантируя сердечный приступ и ему, и Акааши, для которого каждый раз последующие вопли были сюрпризом. Бокуто пугался, Куроо ржал. Акааши говорил, что они точно-точно заблудятся, а потом использовал своё писательское красноречие, чтобы нагнать страху даже сильнее, чем Куроо. Повторять, сколько потребуется. Через какое-то время этот цикл всё же прервался, когда что-то вдалеке привлекло внимание Бокуто, и он убежал вперёд до того, как Куроо успел начать новый виток страшилки. Акааши бросил ему короткое “Не теряйтесь, Куроо-сан” и со вздохом ускорил темп, пытаясь нагнать Бокуто. Куроо не успел оглянуться, как остался один. Где-то сбоку хрустнул сук, и Куроо вздрогнул, выпадая из транса, в котором он находился, даже этого не осознавая. Темнота будто сгустилась, а уверенность в том, в какую сторону ушли Бокуто с Акааши, таяла с каждой секундой. Навалилось осознание того, насколько же Куроо маленький по сравнению с лесом. — Бро? — позвал Куроо, пытаясь звучать весело. — Акааши, — протянул он, — не знал, что в тебе есть жилка шутника! Напугать пытаешься? Не выйдет! Собственный смех резал ухо очевидной фальшивостью. Невидимые ветки снова протяжно затрещали, и со стороны звука понесло неуловимым, неестественным холодом. Раздался ещё какой-то заунывный звук (непонятно даже было, какой), и Куроо перестал сдерживаться: поддался свернувшейся в животе тревоге и побежал куда подальше, визжа во всё горло и заливаясь истерическим хохотом. (Он очень надеялся, что Бокуто, несомненно его сейчас преследующий, купится на смех и решит, что Куроо вовсе не страшно.) Всё, что он хотел, — это закрыть глаза и упасть на месте, свернувшись калачиком; и в то же время — видеть всё вокруг, постоянно оборачиваясь, узнать, что же вызывает этот животный страх, наконец-то (спустя целую жизнь ошибок) всё понять; но одновременно с этим — бежать не оглядываясь, как он делал всю жизнь, пока в горле не появится привкус крови, пока не кончится лес, пока он не перестанет быть акулой, для которой остановка равна смерти. Больше всего он хотел, чтобы всё это просто закончилось. И вот, в один момент, это и произошло. Кровь шумела в ушах, но это был единственный звук на многие метры вокруг. Куроо остановился, упершись ладонями в колени. Голова слегка кружилась, и Куроо чувствовал себя сбитым с толку, но больше не испуганным — словно щёлкнул переключатель. Куроо даже не мог точно сказать, сколько он бежал. Куроо уже хотел было сесть на землю и прореветься (а что, его никто не видит), прежде чем пытаться искать выход из ситуации, как вдруг его внимание привлёк какой-то звук: заунывный и еле слышимый, похожий на гудение ветра, но более глубокий, более… грустный? По телу пробежали мурашки, и Куроо прикусил губу, пытаясь не вздрагивать. На удивление, желания убежать не было. Наоборот, странный звук манил к себе, и Куроо, как только понял, с какой стороны тот раздаётся, осторожно пошёл за ним. Возможно, он лишь заводил себя глубже в лес, но Куроо внезапно накрыл тот же болезненно сильный интерес, что проклюнулся, пока он бежал, но в этот раз — не прикрытый слоем паники. Больше похоже на детское любопытство. Звук становился громче, и с каждым шагом Куроо всё больше чувствовал, что понимает его: может, не способ, которым звук издаётся, но то, что он пытается передать. Лицо обдало статичным, неестественным холодом, и Куроо понял, что это песня. Не зов леса, не ветер и не галлюцинация — не привычная музыка, тоже, он никогда такого раньше не слышал, но теперь он был уверен, что несмотря на фальшивый холод и чернеющие пасти-проходы между деревьями, это просто кто-то пел. За следующим деревом, которое Куроо обошёл, из темноты вынырнула тропинка. Куроо шёл по ней и понимал, что с каждой секундой теряет направление голоса, который ему пел: он был как будто везде, в каждом сучке каждого дерева, и в то же время только у Куроо в голове. Когда силуэт появился из темноты впереди, Куроо его скорее почувствовал, чем увидел: к нему двигалось что-то призрачное, что-то неземное. Сердце отчаянно дёрнулось в груди, и Куроо, сам того не замечая, ускорил шаг; загадочная фигура тоже к нему приближалась, правда, не совсем шла: просто расстояние всё сокращалось. Через секунду (или минуту, или несколько лет) Куроо остановился, и силуэт остановился одновременно с ним. Он сиял спокойным белым светом и казался полупрозрачным, хотя видеть сквозь него Куроо не мог. Сердце оттягивало грудную клетку, как собака — поводок, и Куроо не мог сосредоточиться на чертах стоящего перед ним: они были размытыми, но до боли знакомыми, будто разбросанные по уголкам его памяти куски дежавю и детали лица, которое нельзя было увидеть глазами и не получалось воспроизвести в памяти. Куроо потянулся рукой к манящему призрачному свету, к сверхъестественному влечению нового, которое он так давно забыл, к разгадке, которую так долго желал. По кончикам пальцев пронеслись напряжение и холод. Внезапно наваждение спало, и мистика момента исчезла, будто её и не было никогда. Перед Куроо стоял не призрак, а обычный подросток в спортивной одежде и с взлохмаченными волосами. Рука разочаровывающе упала в пространство между ними, но Куроо не обратил внимания. Он резко выдохнул, легко ловя на таком забытом, ускользающем ещё минуту назад лице такие знакомые, родные глаза. Он не узнал свой кроткий, надломленный голос: — Кенма? Не успел Куроо моргнуть, как Кенма (Кенма-Кенма-Кенма, его родной Кенма, его лучший друг, его первая любовь, его лучший сокомандник — его Кенма) рванулся к нему и чуть не сбил с ног, крепко обнимая. Куроо почувствовал, как его руки прижимают Кенму ещё ближе, как губы невесомо шепчут его имя снова и снова, и как его футболка намокает там, где Кенма уткнулся в неё лицом. Они долго так стояли. Кенма задушенно всхлипывал, сдавливая в кулаках куртку Куроо; тот прижимал его к себе и позволял слезам стекать по лицу. Будто узел, долгие годы затягивающийся где-то под рёбрами, наконец развязался: их обоих трясло, но Куроо чувствовал, что он наконец-то остановился. С Кенмой в его руках, Куроо был на своём месте. Когда дрожь улеглась и слёзы подсохли, первым голос подал Кенма, продолжая прятать лицо у Куроо в футболке: — Я искал тебя, знаешь. Хотя я даже не помнил, кто ты. Просто бродил по лесу и искал кого-то, — он поднял голову и встретил взгляд Куроо. — Ты искал меня? У Куроо снова глаза были на мокром месте, и он дёрнулся, разрываясь между желанием застыть на месте, парализованным, и бешено закивать головой. — Кенма, — прошептал он в итоге. Он хотел рассказать Кенме всё, каждую мелкую деталь, каждую боль, которую ему подарило его отсутствие: как он искал его, искал во всём, до чего мог дотянуться; но он не мог найти слов. — Я всю жизнь… Но Кенма не дал ему договорить, а схватил рукой за шею и притянул в поцелуй. Куроо даже звука издать не успел; это было так непривычно смело для Кенмы, и в то же время ощущалось абсолютно правильно, как головоломка, смысл которой сделался очевидным, как только последняя деталь встала на своё место: ну, это же его Кенма. И Кенмин Куроо. Что ещё они могли сделать в этой ситуации, кроме как поцеловаться? Куроо машинально взял лицо Кенмы в свои руки и закрыл глаза. Они никогда раньше не целовались (разумеется), но впервые за очень долгое время что-то новое не пугало Куроо, а притягивало. Казалось естественным и само собой разумеющимся. Губы Кенмы были обкусанными, а щёки — холодными и мокрыми, как и руки Кенмы на его шее, и у Куроо кружилась голова от осознания, что он эти факты уже знал, и мог бы сам до них догадаться, и если бы захотел представить поцелуй с Кенмой, то представил бы именно так, до мельчайших подробностей (ну, может быть, без леса), ведь, конечно, всё именно так: это же Кенма. Куроо всегда знает, как всё будет с Кенмой, потому что с ним всё бывает только одним возможным способом: на сто процентов правильно. Так, как надо. Они отстранились друг от друга, тяжело дыша. Мир крутился и качался по краям из-за нехватки воздуха и слишком большого количества эмоций за последние минуты, но лицо Кенмы в центре поля зрения Куроо оставалось неизменным. Кенма убрал руку с шеи Куроо, чтобы прикусить костяшку пальца, то ли сдерживая улыбку, то ли пытаясь выровнять дыхание, а Куроо посмотрел на него и на этот привычный, простой жест, и воздух на секунду отказался поступать в его лёгкие. А потом Куроо засмеялся. Он согнулся пополам и продолжал заливаться смехом абсолютной эйфории, упивался весельем чистого абсурдизма, и по лицу снова струились слёзы, но Куроо искренне было плевать. И он почти успокоился, но вдруг заметил, что Кенма смеётся рядом с ним: вот-вот упадёт на колени и хрипло хохочет, закрывая руками рот; тут Куроо не смог даже попытаться сдержать смех и снова согнулся пополам, упирая руки в колени, чтобы не завалиться на землю. Никогда так они не смеялись над шуткой, которую пошутили не они — и тем более той, которую пошутили над ними. Когда они успокоились, Куроо потянулся, всё ещё изредка похихикивая, а Кенма, наоборот, сел в позу горгульи, положив руки на колени и вздохнул: — Эмоциональные американские горки, блять, — и едва слышно икнул. По лицу Куроо расползлась улыбка. — И в цирк ходить не надо. На билетах сэкономили, видишь? — Никто в цирке не смеётся. — Тем более! Куда выгоднее, сечёшь? — Ты что мне продать пытаешься? — Куроо! Кенма! — они замолчали и одновременно повернулись на звук. Из кустов под аккомпанемент трещащих веток вылетел Бокуто, и за ним, спотыкаясь, поспешил Акааши. — Вот вы где! Мы так долго вас искали, вы куда делись?! — Вы в порядке? Акааши с Бокуто окинули их оценивающими взглядами, и Куроо задним числом осознал, что видок у них с Кенмой, наверняка, тот ещё. — Да-да-да, всё супер! — спохватился, что надо ответить, Куроо, и только потом задумался, а правду ли он говорит. — Супер же..? Кенма молчаливо показал большой палец вверх. — Мы вас час искали! — взвыл Бокуто. — Я так волновался! Каким-то образом все четверо оказались в крепком групповом объятии, а после направились в сторону, откуда пришли Бокуто и Акааши, и Кенма что-то спросил про лагерь, и Акааши ответил ему что-то про ориентирование, но Куроо только остекленело глядел вперёд и чувствовал внутри разрастающуюся, свистящую лесным ветром пустоту. Час? Куроо плохо помнил дорогу до лагеря: он был смертельно уставшим и нехорошо себя чувствовал после всего произошедшего. Помнил, что Бокуто сначала пытался его разговорить, но после одарил печальным понимающим взглядом и лишь изредка перекидывался фразами с Акааши и Кенмой по пути. Помнил, как Бокуто почти всю дорогу шёл с рукой, перекинутой через плечо Куроо, а Акааши впереди вёл Кенму почти под локоть, осторожно, будто бы он стеклянный. Когда они вышли из леса, Куроо всё же частично выпал из своего транса: отпустил пару усталых шуток, придержал доски забора, когда через него пролезали Акааши и Кенма, ещё раз заверил друзей, что всё в порядке, слабо улыбаясь двумя сторонами рта, и первым обнял Бокуто на ночь, когда пришла пора расходиться. Путь до домика Некомы они с Кенмой провели в тишине. Внутри вся команда уже спала, вероятно, из слухов (или невероятно громкого голоса Бокуто) узнавшая о планируемом приключении их капитана и связующего. В углу комнаты рядом лежали два (из двенадцати всего, машинально посчитал Куроо) свободных матраса, зарезервированных для них с Кенмой. Куроо сам их туда положил вечером, когда они приехали (вчера?), так что удивляться было нечему. Он и не удивился, но в груди будто что-то отпустило, и стало заметно теплее. Куроо пробрался к своему матрасу и рухнул на него, точно зная, что в ближайшее время открыть глаза он будет не в силах. Рядом прошелестел Кенма, снимающий куртку (а, точно. надо было это сделать, но, видимо, не судьба) и забирающийся под одеяло. Под мягкий ритм дыхания Кенмы рядом, Куроо наконец-то заснул. Когда Куроо открыл глаза, что-то было не так. Он проснулся с ощущением, как после тревожного сна, но самого кошмара не помнил. Несколько секунд он пролежал в тишине, пытаясь понять, что его разбудило. Он медленно сел и, наконец, понял, что было непривычным: сама тишина. Все вокруг спали, а в маленьком окошке над дверью розовел холодный рассвет, и всеобщее безмолвие ложилось на Куроо прозрачной дымкой. Внезапно его сердце подскочило от осознания, почему спокойствие комнаты так его напрягло, и взгляд на матрас рядом подтвердил опасения Куроо: Кенмы не было. Куроо попытался успокоиться и мыслить логически: Кенма был где-то в этом мире, он существовал, потому что рядом лежал его матрас, и в углу пылилась в проводах его консоль. Но тревога отказывалась слушать разум, и всё, о чём мог думать Куроо, это то, что Кенмы не было рядом с ним. Он дрожаще выдохнул и бесшумно поднялся, решив поискать друга на улице. Кенма сидел на крыльце, прижав колени к груди, и крутил в руках пачку сигарет. Куроо примостился рядом, и пару минут они сидели молча. В конце концов, Кенма положил пачку рядом с собой и обнял колени, и Куроо почувствовал, что сейчас время начать говорить — и наконец-то нашёл слова. — Я не знаю, поверишь ты мне или нет… Я сам себе не верю. Но я как будто целую жизнь без тебя прожил. Вот буквально. Просто зашёл в этот лес, и меня как будто в самую первую точку сохранения закинуло, так ты бы сказал. — Кенма молча слушал, продолжая смотреть вперёд. — Я бы скорее сказал что-то вроде “меня как будто слили с версией меня из параллельной вселенной”, но это не так. Это я хорошо сказал про сохранение, потому что когда второй раз проходишь… Короче, я всю жизнь прожил без тебя, зато с дежавю и тревогой там, где должен был быть ты. Мне без тебя реально херово, Кенм, и становлюсь я мудаком каким-то, и хотя я этого-себя понимаю, я его ненавижу, — Куроо глубоко вздохнул. — Всё такое противное из этой жизни. Я помню всё до мельчайшей детали, и как будто это было совсем недавно, но при этом моя настоящая жизнь всё ещё ощущается, ну… настоящей. Но это так мерзко, и так странно, Кенма. Это я сейчас могу сказать: “О, это был сон, это не было реально”, но как быть, если я и был заперт в этом сне, просто не мог сам до себя достучаться? На несколько секунд повисла пауза, но не успел Куроо пожалеть, что рассказал, как Кенма всё же подал тихий голос: — Как в “Матрице”? Куроо резко захлестнула волна любви к этому тощему, мелкому, на сто процентов его понимающему подростку, но он только сжал губы, пытаясь сдержать улыбку, и дрогнул голосом: — Один в один. — Я просто… был в лесу, — отрешённо начал Кенма, всё ещё смотря куда-то вдаль. — Может, правда час, но мне казалось, что дольше. Годы. Я не помнил себя, я просто… ходил. Пел. Плакал, — язвительно дёрнул щекой он, явно не гордясь таким продуктивным времяпрепровождением. — Я не уверен, я себя не помнил, или меня просто, типа. Не было. Был лес, и я чувствовал себя им: ветром там. Листочками. Только ветер обычно свободный, а я — нет. Я просто ходил и искал там что-то, и не мог избавиться от чувства, что я должен был быть где-то ещё. Там так… одиноко. Но тихо, — Кенма наконец-то повернул голову и встретил взгляд Куроо своим: печальным, но твёрдым. — Я был один всю эту твою “жизнь” походу, Куроо. Восемнадцать лет. Когда у тебя столько времени есть только твои мысли, и не на что отвлечься, это многое ставит в перспективу. Даже если ты не помнишь, что тебе в неё надо ставить. Куроо глупо моргнул. — Я про поцелуй говорю, Куроо. Прости, что я так сделал. Просто… я не хотел больше держаться. Куроо снова глупо моргнул. Он-без-Кенмы (но тоже ведь настоящий) бы точно уже убежал от этого разговора, а, может, и не довёл бы до него изначально. А Кенма, которого Куроо знал всю свою жизнь, никогда бы его не поцеловал и не стал бы первым поднимать эту тему в разговоре. Хотя, может быть и нет. Кенма всё же меняется: становится смелее и равнодушнее к чужому мнению, постепенно учится открываться и даже говорить словами через рот. Куроо хотел бы верить, что в этом есть часть его заслуги, но в душе он знает, что главный ответственный за эти перемены — это сам Кенма. И всё же. — Не извиняйся. То есть… Ну, не за что извиняться. Мне понравилось, — он неловко усмехнулся. — Можем повторить. Или нет. Мне нравится, когда ты смелый, — внезапно искренне сказал он (хотя чего тут внезапного? Куроо всегда искренний с Кенмой). — В плане, когда ты берёшь, что хочешь, эмоции проявляешь, всякие такие человеческие штуки. Куроо даже не заметил, как Кенма снова отвернулся, но разглядел, как покраснели его уши. — Я уверен, что ты не был мерзким, — неожиданно пробормотал Кенма. — Ты, может, другим делал больно, или бегал от своих чувств, ты можешь, но, Куроо… Я тебя знаю. Ты… ну, такой, — красноречиво закончил он. — Если бы ты встретил того меня, ты бы так не говорил. — Уверен? И Куроо понял, что вовсе нет. Кенма снова взял в руки пачку сигарет. — Это Некомата тут оставил, наверное, — пояснил он. — Вот я сидел тут и думал, может, попробовать покурить? Не знаю. Почувствовать что-то новое. После, получается, лет в лесу, такого хочется. Рисков. — Бунтарь, — мягко усмехнулся Куроо. — Из лагеря ночью сбегаешь, с мальчиками целуешься, теперь ещё и курить вздумал. Потом, после некоторой паузы: — Ты же никогда не курил? — Нет, конечно, — фыркнул Кенма. — Если бы я попробовал, ты бы сразу заметил. — Я тоже нет. — Знаю. Если бы ты попробовал, ты бы сразу же мне рассказал. Ещё некоторое время они посидели в тишине. — Так что решил, в итоге? Будешь пробовать? — Не, — просто ответил Кенма. — Не хочу, наверное. И так нормально. И не хочу, чтобы ты пробовал, а ты бы попробовал. Я это решил до того, как понял, что зажигалку Тренер тут не забыл, — уточнил он. Куроо усмехнулся себе под нос. Кенма устало уронил голову Куроо на плечо, а Куроо приобнял его одной рукой, любуясь на подсвеченные просыпающимся солнцем облака. Рядом лежала забытая пачка сигарет, сзади мирно досыпали своё ничего не подозревающие сокомандники, а вокруг едва слышно шелестел лес. Почему-то сейчас его шёпот казался добрее, чем до этого.