В рассвет

— Чуя, Чуя, Чуя, Чу-уя. Настойчивый знакомый шепот пробивается сквозь сон, заставляя зажмуриться и сонно прогудеть. Организм отказывается просыпаться, учитывая, что за окном еще темно, несмотря на то что сейчас лето, а лег Чуя довольно поздно. Но выбора, кажется, нет, потому что голос снаружи становится все громче, и что-то подсказывает, что через пару минут игнорирования его обладатель полезет прямо в окно. Чуя переворачивается на живот, хочет было приподняться, но лишь утыкается лбом в подушку, мечтая о том чтобы снова уснуть. Он подросток у которого каникулы, он мучался весь год, поднимаясь в семь утра, имеет он право хотя бы летом спать столько, сколько хочет?! Ему требуется с десяток мгновений чтобы наконец собраться с силами и с трудом сесть, сделав упор на руки. На то чтобы разлепить глаза требуется еще десяток секунд, и в конце концов он переводит хмурый взгляд на светловолосую головушку, торчащую из окна. На лице Альбатросса сверкает такое веселье и счастье, что создается ощущение, будто его эмоции можно почувствовать за километры, и родители тоже проснутся, учуяв что-то неладное. Сейчас, нет, вот сейчас, прямо сейчас... Но ничего не происходит, шагов не слышно, слышно только как скрипит рама окна, на которое Альбатросс опирается, и Чуя просто молится чтобы та случайно не треснула. — Если я посмотрю на часы и окажется, что сейчас меньше четырех часов утра, то я в тебя чем-нибудь кину, — ворчит, но беззлобно, прекрасно зная заранее, даже без взглядов на время, что сейчас чересчур рано. Альбатросс, однако, даже не пытается скрывать этого. Они встречаются приличное количество времени, а дружат и вовсе с первого класса, и не привыкнуть к тому что Чуя ворчит на такие выходки просто невозможно, особенно учитывая то что эти самые выходки вовсе не редки. — Кинь в меня собой! — задорно шепчет и машет рукой, маня к себе. В глазах Чуи же читается желание запустить чем-то вроде кирпича. Хорошо, он не настолько жесток... Наверное. — Давай, быстрее, у нас всего сорок минут, нельзя опаздывать! — Куда опаздывать? Боже, Тросс, — взгляд на часы все-таки, — сейчас три часа ночи, еще даже солнце не встало, куда ты собираешься меня тащить? — Именно за солнцем и собираюсь! Отказать Альбатроссу слишком сложно. Потому что он чересчур настойчивый, как упорно говорит себе Чуя. На самом же деле из-за того что уговаривать умеет, всем своим видом, яркой улыбкой и поблескиванием темных стекол очков обещает развлечься как следует, обещает, что заскучать не удастся, что не пожалеет. И Чуя ведется на это каждый чертов раз, словно завороженный идя за своим личным солнцем. И каждый раз не жалеет. Сонливость отступает окончательно через пять минут ленивых препирательств и Альбатросс это прекрасно замечает, а потому приходится выползти из постели и скрыться за дверцей шкафа – неожиданный гость наотрез отказывается хотя бы отворачиваться, чтобы дать Чуе переодеться, аргументируя это тем, что он "опять завалится в постель спать и потом снова не добудишься" и не слушая никаких доводов против. Еще пять минут – чтобы найти приличную одежду, причесать растрепавшиеся после сна волосы и найти хоть какую-то обувь. Последнее оказалось самым трудным, потому что в основном она стоит в коридоре, а туда пробираться было опасно, ибо скрип половиц разбудит родителей в легкую. Те явно не оценят желание своего сына гулять непонятно где в три часа ночи... — Ну и куда ты собираешься меня тащить? — спрашивает, когда наконец через все то же окно тихо выбирается наружу и встает рядом с уже замаявшимся от безделия Альбатроссом. Тот лишь строит самый что ни на есть загадочный вид и хватается за руку Чуи, сплетая их пальцы в замочек. — Тебе понравится, пойде-ем! Хорошо, Чуя не сомневается в этом. Уже сейчас, шагая рядом с Альбатроссом, расплескивающим во все стороны множество ярких эмоций, он невольно заражался ими. А тот почти скачет, не убегает вперед лишь из-за того что держится за руку Чуи, болтает что-то бесконечно и то и дело поглядывает на чужое лицо, будто проверяя, интересно ли. На деле же прекрасно знает, что сколько бы Чуя не ворчал, он все равно не против провести лишние моменты вместе. — И вот я пробрался все-таки в его гараж, а там такой мотоцикл! Такой удобный, я успел в сидение залезть, а какой цвет! — А тебе не влетит потом за то что ты без разрешения туда залез? — А кто узнает? Деревенские домики сменяются лесом. Здесь тропинка слишком неудобная, узкая, из-за чего приходится идти друг за другом, однако даже при таком раскладе событий руку Чуи Альбатросс наотрез отказывается отпускать. А Чуя в жизни не признается, что эта глупая романтичность вызывает улыбку, которую он упорно пытается прятать. Но через лес они идут недолго – взгляду вскоре открывается полянка, усыпанная огромным количеством ромашек, и Альбатросс издает радостный звук, переходя на бег и утягивая Чую за собой. Возникает стойкое ощущение, что он даже не знал точно, куда они идут, но эта мысль быстро вылетает из головы, просто потому что теперь все сознание занимает чужая улыбка. — Чуя, смотри, ромашки! Они падают прямо на землю, где-то посреди поля – естественно никто не готовился к такому внезапному привалу и пледов или чего-то подобного не имел. Альбатросс плюхается прямо рядом с местом, где растет больше всего цветов, моментально чуть ли не утыкаясь в них носом, Чуя же, руку которого так и не отпустили, со вскриком валится сверху, чуть не впечатывая Альбатросса в землю лицом. Разбираться, кто прав, а кто виноват даже не думают, начиная шутливые препирательства и ворчания, которые в итоге заканчиваются небольшой потасовкой. Кататься по земле, то и дело нанося легкие удары по плечам и груди и стремясь оказаться сверху, даже забавно, и попытки казаться грозными у каждого заканчиваются крахом и очередным приступом смеха. Альбатросс в конце концов ухитряется повалить Чую на спину и прижать его руки за запястья к земле. А чтобы не рыпался – пользуется самым подлым, по мнению Чуи, приемом, снимает очки для удобства – чего, вообще-то, и не делает никогда – и приникает губами к губам, склонившись ближе. Такие внезапные поцелуи каждый раз выводили из строя, заставляя замереть, прекратить сопротивляться и лишь моргать удивленно первые мгновения. А даже когда приходило осознание того, что его просто-напросто так заткнули, бушевать уже хотелось меньше – хотелось целовать. Примерно до момента, пока Альбатросс не отстранится, но он как раз таки не делал этого как можно дольше – как будто ему целовать не нравилось. Небо постепенно начинает окрашиваться в яркие золотистые цвета, первые лучи солнца хаотично бегают по солнышкам ромашек, по деревьям, по реке, что бежит немного поодаль от поляны. Отблески ухитряются даже попадать в глаза, но даже это, если честно, не становится причиной прекратить целовать друг друга – Чуя лишь немножко морщится, прикрываясь ладонью, в то время как второй рукой осторожно обвивает Альбатросса за шею и притягивает ближе к себе, а тот и льнет с удовольствием. — Мы рассвет пропустим... — Альбатросс тихо проговаривает точно Чуе в губы во время очередной паузы, а тот лишь треплет его по волосам. — Тебе напомнить, кто меня завалил? — якобы укоризненно, но на губах играет мягкая улыбка – та самая, которой не доводилось видеть никому, кроме Альбатросса, та самая, что дарилась лишь ему. Альбатросс же в отместку фыркает и приподнимается, собираясь было ответить что-то, но так и залипает безбожно. Чуя красив – особенно сейчас, с распавшимися по траве и цветам прядями, отливающими яркой рыжиной, и лучи солнца, гуляющие по волосам, лишь добавляли ситуации особого шарма. Медовый взгляд блестел скрытым счастьем, которое не так часто углядишь там, хотя бы потому что оно не особо выказывается Чуей обычно, и оно грело душу. — Чего застыл? — Чуя щелкает пальцами перед чужим лицом, склонив голову к плечу. И он в жизни не признается, что эти минуты жадно рассматривал Альбатросса, впитывая каждую черту, а особенно – глаза, которые не так часто доводилось увидеть без блестящих черных стекол. Но у него вышло отмереть быстрее, поэтому вышло остаться незамеченным. Альбатросс же ни капли не смущается того что его спалили, лишь улыбается и убирает за ухо Чуи прядь его волос. — Ты красивый, — просто произносит, а после снова склоняется, но уже не целует, а кусает за нос, а после вскакивает со смехом, не забыв подхватить очки, и спешно отбегает куда подальше. Знает, что возмездие его настигнет, и очень скоро. — Эй! — Чуя возмущенно восклицает, садясь на земле, а после на ноги поднимается. — Ну ты у меня сейчас получишь! Поляна заполняется громким смехом и перекрикиваниями, пока Чуя гоняется за своим нерадивым парнем и пытается цапнуть его в отместку. Но, как известно быстрые ноги злого Чуи не боятся, поэтому догнать выходит лишь когда они оба выдыхаются и, стоя в десятке шагов друг от друга, сквозь попытки отдышаться заключают перемирие. — Обещаю... не кусаться, — Чуя дипломатично заявляет, упираясь руками в свои колени и вскидывая голову на Альбатросса. Тот рукой машет, показывая, что верит, и в итоге оба уже не боясь шагают ближе и падают на землю, заваливаясь друг на друга устало. Чуя усаживается меж ног Альбатросса, опираясь спиной на его грудь, а тот и руками, и ногами его обнимает, устраиваясь очень даже удобно. Взгляд переводится куда-то вверх – солнце уже успело прилично подняться, и где-то небо уже окрасилось голубым вместо золотистого. — Мы все-таки пропустили рассвет. — Ничего, не пропустили еще, смотри, смотри. В кои-то веки воцаряется между ними тишина. Взгляд Чуи устремлен в небо, расслабленный, немного сонный, но полностью довольный. Альбатросс занимает руки попытками плести венок из ромашек, и получается средне, но если помучаться... Он, если честно, даже не замечает, когда Чуя засыпает. Да и Чуя, скорее всего, тоже этого не понял. Но тихое сопение вызывает улыбку – сказалось, видимо, малое количество сна этой ночью и очень даже активные догонялки. Альбатросс не будит, лишь поглядывая то в небо, то на Чую, и аккуратно поворачивает их так, чтобы солнце ему в глаза не попадало и не будило случайно. И не важно, что оба получат нагоняй от родителей, вернувшись черт знает когда. Важно что сейчас уютно, важно что сейчас хорошо, важно что наконец доплетенный, не особо аккуратный, но с вложенными в него нежными чувствами, венок опускается на рыжие волосы, оказываясь как раз в пору. И можно ли объяснить тот факт, что он сквозь сон столь мягко улыбнулся?