Бессилие

E io: «Perché ne' vostri visi guati, non riconosco alcun; ma s'a voi piace cosa ch'io possa, spiriti ben nati, voi dite, e io farò per quella pace che, dietro a' piedi di sì fatta guida, di mondo in mondo cercar mi si face». -- Alighieri Dante «La divina commedia», Purg., Canto V. И я: «Средь ваших взглядов никого Не узнаю я. Но, коли вам любо – Это всё, что я могу – прекрасные духи, Мне расскажите, и я всё сделаю во имя вашего блага, Поскольку я иду по шагам моего проводника, Что переводит меня из одного мира в другой». -- Алигьери Данте «Божественная комедия», Чист., Песнь V.

Йохан определённо этого хотел. Данте плохо понимал намёки, но даже он видел разницу между «сияю, как и всегда» и «сияю, чтобы ты видел», потому что в тот день Йохан превзошёл сам себя. Данте готовил завтрак, когда тот явился во всём своём великолепии и задержался в дверном проёме, чтобы Данте мог сполна оценить его. Данте оценил. Однако комментарий «Не помню, чтобы сегодня обещали солнечное затмение» был, видимо, слишком прост, чтобы Йохан им удовлетворился. Он почти неслышно приблизился к Данте и, обвив руки вокруг его талии, положил подбородок ему на макушку. Данте хотел было поворчать, что, вообще-то, у него в руках нож, и Йохану следует подождать с его нежностями буквально две минуты, как вдруг мысли об этом покинули его голову, так и не успев преобразоваться в слова. От Йохана пахло... Он не знал чем, но это что-то ощущалось как срыв сознания. У Данте и прежде была ничем не подавляемая слабость перед запахом его тела, который вдруг стал ещё мягче и слаще, как будто к собственному запаху Йохана добавили каких-то сильнодействующих веществ. Если бы можно было вжаться в него и пролежать так ближайшие несколько часов, то Данте, вероятно, так бы и поступил. Не иначе, как Йохан что-то понял о том, как работают дампирские рецепторы: Данте не был уверен, что хотел бы знать, как ему это удалось. Он старался держаться невозмутимо, но ускорившееся сердцебиение слишком выдавало его, так что Йохан усмехнулся своим мыслям и, прижавшись вплотную, дразняще спустил руки ниже. «Что ты делаешь?» – спросил Данте скорее из формальности, чем из непонимания. «Ничего», – многозначительно шепнул Йохан и мокро поцеловал его за ухом. Данте почувствовал, как его спина мгновенно покрылась мурашками, но воздержался от того, чтобы предпринимать какие-либо активные действия. Йохан простоял рядом с ним ещё несколько мгновений, после чего спокойно направился к столу. Он знал, что победил. Данте отчётливо видел это по выражению его лица, когда садился напротив. И, впрочем, охотно признал себя побеждённым. «Какое вино мне взять?» – коротко уточнил он. Йохан предвкушающе улыбнулся.

***

На крыше было свежо, но, что важнее, безлюдно. Ему необходимо было проветрить голову, потому что это было просто невыносимо. Чёрт возьми, ничто не мешало Йохану сделать всё то же самое вечером после работы, но у его поведения был, видимо, какой-то идейный момент, раз он уже с утра решил столь однозначно определить их с Данте планы на вечер. И – да, это было проблемой. Потому что на работе Данте предпочитал думать о работе, а не о том, в какой позе он будет брать Йохана и как тому идут рубашки с большими рукавами, так что этот предмет одежды Данте предпочёл бы на нём оставить. А ещё они не занимались ничем подобным уже больше двух недель, и этот интимный момент вдруг начал весьма настойчиво напоминать о себе. Благо, полы пиджака длинные – иначе было бы совсем паршиво. До вина дело так и не дошло: они ввалились в комнату, прижавшись друг к другу как на втором или третьем свидании – с единственным отличием в том, что разница в росте уже не была им препятствием. В остальном же они действовали словно в порыве какого-то общего безумия, целуясь нетерпеливо и жарко, как в последний раз, и попутно оставляя вещи в случайных местах вместо того, чтобы спокойно раздеться и не обрекать себя в ближайшем будущем на целый квест по поиску одежды по всей комнате. Всё кончилось тем, что Данте стянул с Йохана жилетку, о которую тот вскоре споткнулся, очень кстати упав прямо на кровать. Данте тут же навис над ним сверху, увлекая его в новый поцелуй, пока Йохан стягивал с него шейный платок, почти презрительно бросая его на пол. Поразительно, что они вытворяли всё это на абсолютно трезвую голову: посмотри на них кто-то со стороны, он бы точно решил, что они распили по меньшей мере бутылку. Как странно. С чего вдруг он вообще вдруг подумал, что кто-то будет смотреть на них со стороны? Это потому что они не выключили лампу, – тут же сообразил Данте и вернулся к более продуктивным занятиям в виде расстёгивания пуговиц на рубашке Йохана. Справившись быстрее, тот притянул его ближе, выразительно подставляя шею, и Данте тут же прижался к ней поцелуем, медленно спустив руку между ног Йохана. – Милый, ты невовремя, – вдруг вздохнул он, когда ладонь Данте накрыла его пах. Данте замер в замешательстве, подумав, что действовал слишком поспешно, но в следующее же мгновение всё стало ясно. – Боже, господи, снимите номер! – вскрикнул знакомый голос, и Данте отскочил от Йохана как ошпаренный. – Мы буквально у себя дома! – рявкнул он вне себя от негодования. – Какого, мать твою, хера ты тут забыл?! – Окно было открыто, – пожал плечами Ванитас, как будто в этом состояла суть вопроса. Данте скрипнул зубами, мысленно прикидывая, является ли это той гранью, после которой рукоприкладство становится оправданным. Потому что, строго говоря, это и его вина, что за почти восемь лет совместной работы они так и не выработали привычку ходить друг к другу в двери – или хотя бы удосуживаться стучать, прежде чем войти. Так было всегда, и только поэтому Данте слегка колебался в отношении того, насколько он имел право сказать, что «это другое». Кроме шуток, сегодня вечером Данте рассчитывал только на два действия: что он закончит работу и разденет Йохана, желательно так, чтобы у него до глубокой ночи не было сил одеться, и ничего (точнее, никого) другого между этими двумя пунктами не предполагалось. Сегодня он был для Йохана, а Йохан – для него, и даже за все деньги мира он бы не согласился внести в этот план какие-то коррективы. – Я всё понимаю, но ты мне очень нужен, – быстро проговорил Ванитас самым выразительным тоном, на который он был способен. – Какие страсти, – неожиданно подал голос Йохан. – Данте, милый, если хочешь знать моё мнение, то я не любитель полиамории. – Ханно! – возмутился Данте, потому что его остроты не помогали. – Ты же понимаешь, что я бы не пришёл, если бы не было реальной необходимости? Осталось мало времени, – настойчиво сказал Ванитас, начисто игнорируя пассивную агрессию Йохана, равно как и активную агрессию Данте. – И что ты думаешь, я сейчас возьму Вергилия и попрусь с тобой на ночь глядя в какое-то ёбаное адище?! – гневно воскликнул Данте, запахивая рубашку. – Мне показать тебе место, куда ты сейчас направишься?! – Я же сказал, что против третьего лица, – тихо вздохнул Йохан, делая и без того нелепую ситуацию почти абсурдной. – Чтоб вы оба знали, я тоже не хотел видеть всего... этого, – он поморщился, с трудом сглатывая какие-то комментарии, которые могли бы разозлить Данте ещё сильнее. – Но у меня нет выбора. Будет много жертв, если мы не пойдём. Поэтому – я прошу тебя. Данте не знал, что остановило его от того, чтобы в ту же секунду назвать своим именем место, куда он от души собирался послать Ванитаса со всей его знахарской чушью. Если он думает, что может в любой момент выдернуть Данте из его жизни, не пройденной даже до середины, и назначить его себе в проводники, то Данте напомнит ему о том, что ни за какой великой целью он к нему не нанимался и на судьбы вампиров и людей ему было в равной степени наплевать. Никогда после Данте не ответил бы на вопрос о том, почему сейчас этот выбор давался ему так сложно. Равно как и о том, почему он в принципе воспринял происходящее как выбор, если с самого начала чётко обозначил, что ни с кем никуда не пойдёт. «Даже за все деньги мира», – это ведь были его слова. Не так ли? «Господи», – подумал Данте. Как же он всё это ненавидел. – Ханно, я... – Слезь с меня, будь так добр, – сказал он невыносимо спокойным тоном, какой Данте терпеть у него не мог, потому что это всегда было не к добру. – Там прохладно, мне нужно найти пиджак. – Что, прости? – Данте надеялся, что понял его неправильно, но – увы. – Vado con voi, mi sono spiegato meglio? – сверкнул глазами Йохан, и что-то внутри Данте сжалось от резкости его слов. Никогда прежде Йохан не говорил с ним по-итальянски так, чтобы это звучало как приговор. – Ханно, нет, это–... – Данте. – Послушай меня, ты не понимаешь–... – Данте. – снова перебил Йохан, вперив в него взгляд. Он был дьявольски зол. Данте не мог обмануться невозмутимостью его лица – глаза никогда не врали. Когда-то Данте всерьёз думал, что Йохан мистическим образом умеет контролировать собственную сущность, но потом оказалось, что его глаза сохраняли их обычный серебряный цвет только потому, что он безупречно владел собой. Если что-то его по-настоящему злило, то даже он был не в силах противиться своей природе, окрашивавшей его глаза в зловеще-золотой цвет. Пока они наскоро набрасывали на себя что придётся, Ванитас уточнил – «госпиталь святого Франциска». Значит, Альтус Париж, мгновенно понял Данте. Он давно не был в том районе и должен был свериться с картой. Портал находился недалеко, всего в двух кварталах от них, которые все трое преодолели бегом. Вопреки ожиданиям, у перехода стоял не Ной, а какой-то другой вампир, которого Данте видел первый раз. – Я врач, – сухо представился Ванитас. Тот подозрительно покосился на них. – Мадам сказала, вас будет двое. – План поменялся, – ответил Ванитас, не тратя времени на лишние объяснения. – Перемести нас. Вампир ещё раз оглядел всех троих, не скрывая брезгливости. – Слетаются как мухи на дерьмо, – презрительно прошипел тот и с показным усилием подставил им локоть. Данте молча коснулся его руки и, перейдя, сразу же забыл о нём. Им с Йоханом было не привыкать. В Альтус Париже как всегда отвратительно тускло горели фонари, так что Данте позволил себе небольшое промедление, чтобы сориентироваться на местности. – Короткой не получится, – нахмурился он. – Там перекладывали дорогу, я не уверен, что сейчас мне знаком этот путь. – Тогда веди как знаешь, – без возражений уступил Ванитас, пропуская его вперёд. Данте кивнул и помчал их вдоль улицы. Ванитас не соврал – времени действительно не было. В больнице проклятие распространялось как семена по ветру: когда трое вошли, на пороге их уже ждало несколько неподвижных тел, о которых нельзя было точно сказать, живы они или метрвы, но несло от них так, словно они уже начали разлагаться. Дальше – больше: тела – или то, что от них осталось – висело прямо на стенах и на потолке. Некоторые, в ком ещё можно было опознать очертания их фигуры, были вколочены головой в потолок, как гвозди, так что всё содержимое их вспоротого живота свисало почти до пола, а некоторые срастались по двое и по трое, образуя ужасающий симбиоз, на который невозможно было смотреть и оставаться здравомыслящим. – Santa Madonna... – прошептал Данте, спеша отвести взгляд. Он видел многое, но такого в его практике не было года три. Вот поэтому он не хотел, чтобы Йохан шёл с ними. Их с Ванитасом реальная работа была ужасной – грязной, мерзкой, тошнотворной, вымазанной кровью и вампирскими внутренностями. Не мудрено, что не на все случаи он брал Архивиста. Данте не хотелось этого признавать, но на месте Ванитаса он бы тоже не стал посвящать во все тонкости их дела того, в чьей психике ещё было что ломать. Данте старался убеждать себя в том, что ему в себе было ломать уже нечего – если не сам, то при помощи крепких напитков. Потому что каждый раз проходить через разные варианты одного и того же ада и не утратить блага интеллекта мог либо избранный, либо пропащий. Вампиров было много, не меньше дюжины, но часть из них была слишком увлечена поединком друг с другом или высасыванием крови из попавшийся под руку жертвы, чем Ванитасом и его компанией. Это несколько упрощало процесс отстреливания, если можно было в принципе говорить хоть о чём-то положительном в ситуации, когда каждую секунду они рисковали оказаться на месте тех, чьей головой пробили потолок. Ещё и целиться нужно было не наобум, а так, чтобы пуля не задела жизненно важные точки. К счастью, Йохан без вопросов принял то же правило, которое принял Данте восемь лет назад, а именно то, что бить насмерть – строжайше запрещено. «Убьёшь хоть одного – и я не буду с тобой работать. Я плачу тебе за то, чтобы ты помог мне исцелить их, а не положить», – не шутя предупредил его Ванитас, когда шёл с ним на их первое в жизни дело. Вопреки этой красивой идее, убивать иногда приходилось, но Данте действительно был аккуратен, чаще всего в ущерб себе, – и похоже, что Ванитас видел это, раз добросовестно платил ему всё до последнего су и звал работать ещё. Данте ни разу ему не отказывал. С потолка рухнуло тело, а вместе с ним здоровый кусок бетона, от которого они шарахнулись в разные стороны. Сквозь лязги, пыль и вонь Данте случайно заметил летящего на него вампира и, перехватив его, пока тот не успел приземлиться, с силой отбросил его в стену. Различив в суматохе Йохана, он помчался было к нему, но, промедлив, не успел увернуться от новой атаки. Данте с трудом устоял на ногах, когда вампир бросился на него, и закрыл голову руками, чтобы тот не разбил ему череп. Он попытался отступить, но вампир был быстрее и, схватив Данте за горло, поднял его в воздух. Почти не чувствуя тела, Данте одним резким движением поднял руку и, приставив револьвер к плечу вампира, выстрелил в упор, отделяя руку от тела. Кровь брызнула Данте прямо в лицо, ослепив, и всё, что он успел понять после – это то, что его схватили за шиворот и оттащили в сторону; тут же на место, где он стоял, рухнул ещё один кусок потолка. Подняв взгляд, Данте увидел Йохана, успевшего подбежать к нему. Однако времени на осознание себя в пространстве после того как он только что чуть не расстался с жизнью Данте, очевидно, не дали: непонятно как, но он увидел прыгнувшего прямо на Йохана вампира и выстрелил, не успев толком прицелиться. Тот рухнул наземь и вскрикнул от резкой боли – Данте повезло не убить его, хотя он не мог сказать наверняка, ранение какой степени он нанёс. Сейчас его волновало другое, а именно – количество патронов. Взяв прицел на вампира, подходившего к Ванитасу, Данте судорожно нажал на курок – и ещё раз, и ещё, но вместо пули ему отзывался один и тот же щёлкающий звук. Поняв, в чём дело, Йохан, не раздумывая ни секунды, всучил ему свой револьвер. – Спятил?! – рявкнул Данте, обезумев от страха, потому что Йохан и без того не особенно хорошо стрелял из-за зрения, а так и вовсе оставлял себя с голыми руками. – Проведи меня к Ванитасу! – крикнул тот. – Сейчас же! Едва он произнёс эти слова, как огромный кусок чего-то склизкого плюхнулся ему прямо на голову. В полутьме было сложно различить, но, кажется, это был желудок – вздрогнув всем телом, Йохан схватил его и с омерзением швырнул в лицо какому-то вампиру, и тот тут же впился в кусок плоти зубами. Данте отвернулся от него, схватив Йохана за руку, и, не помня себя, побежал с ним сквозь обезумевшую толпу вампиров и со всей силы вытолкнул его к Ванитасу, от которого исходил яркий синий свет. На Данте вновь кто-то бросился – тот выстрелил, из-за шума не разобрав, что именно Йохан прокричал Ванитасу, как вдруг они оба помчались к Данте навстречу. Прямо на бегу Йохан достал что-то из внутреннего кармана пиджака и, размахнувшись, бросил это что-то прочь. Послышался звон разбившегося стекла, и вдруг в ноздри ударил резкий, приторный, до тошноты концентрированный запах какого-то дурмана. Данте с трудом опознал в нём тот нежный сладковатый аромат, что исходил от Йохана утром и так правильно дополнял запах его тела. В то же мгновение вся орава проклятых вампиров позабыла о них и, сшибая друг друга, бросилась в место, где разбился флакон. Ванитас распахнул гримуар и, скороговоркой зачитывая открывавшиеся ему имена, за немыслимый для него самого срок излечил всех их носителей. На какое-то время всем троим показалось, что пространства не существует. Без выстрелов, воя и электрического треска создавалось странное ощущение ваккуума, словно все трое дошли до пиковой точки, после которой не было ни жизни, ни света, ни звука. Единственным, что хоть немного возвращало в реальность, был запах. Воняло мерзкой дурящей сладостью и переразлагающейся материей. Йохан бессильно осел на какой-то комод, случайно подвернувшийся ему, и уронил голову на руки. Данте и сам нетвёрдо стоял на ногах, воспринимая происходящее как будто из-под воды. Сбоку от него тяжело дышал Ванитас – как и они, он был весь в крови, но, тем не менее, сохранял вертикальное положение. Расценив это как подтверждение его сносного самочувствия, Данте отвернулся от него и, пошатываясь, подошёл к Йохану. – Johanno, – вплоголоса позвал он, как можно бережнее взяв его за руки в свои. – Es ist zu Ende gekommen, wir können weg. Tut dir was weh? Йохан посмотрел на него не вполне осмысленным взглядом, но, сделав глубокий вдох, овладел собой. – In Ordnung, – устало кивнул он. – Lass uns nach Hause gehen. В ту ночь они долго отмывались от крови.

***

Не вспоминать о произошедшем не получилось – вернее, им просто не дали этого сделать. Уже к полудню их вызвал лично мсьё де Варни, и Данте в очередной раз поразился тому, с какой скоростью по Парижу разлетаются слухи. Сначала всё было как обычно – срочно, сухо, но со всеми подробностями. Благо, без двусмысленных вопросов о том, как это так интересно получилось, что в эпицентре ночных событий они оказались вдвоём и оба не в рабочей одежде, потому что сносного оправдания этому более чем удивительному совпадению они пока не придумали. Облегчение было недолгим: не успели они окончить рассказа, как дело тут же повесили на них. Они там были и они видели – значит, расследовать происшествие тоже будут они вдвоём. Именно в этот момент под их ногами разверзлась пропасть. Данте не тешил себя надеждами, что это закончится быстро, – но даже он не предполагал, насколько эта кампания может быть долгой. Они стали надолго задерживаться после работы; вскоре им перестало хватать светового дня. Чудо, если им удавалось вернуться домой раньше четырёх утра – такие дни можно было считать настоящей победой. В остальном всё проходило по уже въевшейся изнуряющей схеме: около половины пятого дома, около пяти в кровать, но точно к девяти – на работу. Мысли о том, что им хорошо заплатят, к концу второй недели уже не мотивировали и не помогали – деньги превратились в далёкую идеальную идею, вера в которую уже вызывала больше сомнения, чем энтузиазма. Начались шутки о том, что они с Йоханом любовники, с железной аргументацией в виде того, что они куда-то загадочно пропадают каждую ночь и приходят тотально не выспавшимися. В те недолгие промежутки времени, когда в сознании Данте возникало что-то помимо пустоты и мыслей о работе, он всё-таки удивлялся тому, как они с Йоханом умудрялись так филигранно скрываться, что первые шутки об их постельной жизни поползли по бюро спустя почти четыре года, как они вступили в отношения. Однако продержались они поразительно недолго: отсутствие хоть какой-то реакции со стороны объектов насмешек очень негативно сказалось на актуальности сплетни, так что уже спустя неделю авторитетное коллективное мнение постановило, что Данте Йохану не подходит. Это было даже немного обидно. Риче была ангелом и, видя их состояние, приносила им обед. Они не всегда успевали съесть его, на что Йохан каждый раз находил новый совершенный способ сказать Риче о том, какая она замечательная и как они с Данте сожалеют. Данте согласно кивал, но он видел – её огорчала совсем не еда. Постоянные переходы между миром людей и миром вампиров изматывали: Йохан не признавался, но Данте видел, что тому становилось дурно. Когда они выходили на воздух, Данте делал вид, что осматривается, чтобы дать тому продышаться. Почему-то открытая забота друг о друге внезапно стала чем-то неправильным, почти унизительным для достоинства другого. Они почти не разговаривали, блуждая по Парижу (Парижам!) словно в сомнамбуле – забитые, полубезумные, обессиленные настолько, что любое предложение лечь пугало перспективой больше не встать. Иногда они встречались глазами, и в бессмысленном взгляде мелькало что-то похожее на привычную нежность, однако никто из них так и не решался произнести заветно-банального уверения в том, что всё будет хорошо. Вместо этого они до последнего соревновались в том, кто из них сдастся первым, чтобы второй с чистой совестью мог начать его утешать. Но оба молчали, ограничиваясь редкими прикосновениями и рваным сном друг у друга на плече. В таком режиме прошёл ещё месяц. Данте случайно заметил это, когда Вергилий принёс записку от Ванитаса, который просил о встрече шестого числа в час дня. Прикинув, Данте решил, что терять ему уже нечего – к тому моменту они или закроют это дело, или упадут замертво от усталости, так что безразлично чиркнул неровное «d'accord», не сильно задумываясь о том, была ли в этом жесте хоть доля здравого смысла. Как потом оказалось, очень зря. Около шести утра они с трудом доплелись до дома. Сил не было настолько, что раздевать приходилось друг друга – удивительным образом это помогало не лечь и не отключиться до следующей жизни. – Разбуди меня в двенадцать, – попросил Данте и провалился в сон, не успев даже убедиться в том, произнёс ли он эти слова на самом деле.

***

Когда Данте открыл глаза, ему подумалось, что он умер. Он так давно не чувствовал себя выспавшимся, что отсутствие привычной боли в глазах уже воспринималось им как что-то ненормальное, будто фраза про отоспаться на том свете внезапно обрела буквальный смысл. Тяжело повернув голову, он взглянул в окно: его тут же ослепил яркий белый свет. Прищурившись, Данте с облегчением отметил, что это не серафимы слетаются на судилище над его душой, а просто облака образовали такую плотную завесву, что за ней не было видно ни кусочка неба. Не похоже было на то, что скоро пойдёт дождь – но и прояснение тоже не торопилось. Одно только странное спокойствие, как будто небо отходило ото сна вместе с Данте. Странно, подумал он, что рядом не было Йохана – тот редко утруждал себя тем, чтобы встать раньше Данте. Если же Данте имел неосторожность разбудить его, тот спешно тянул его обратно в кровать и в свои объятия, не отпуская из них до тех пор, пока не прозвенит будильник. Кстати, о будильнике. Данте не помнил, чтобы слышал хоть что-то. Значит ли это, что... Данте не успел даже оформить происходящее в мысль, как его накрыло таким страшным осознанием, что оно на мгновение остановило все процессы в его теле. Будильник не прозвенел. А Йохан, судя по звуку, находился на кухне. Оцепенение Данте длилось ровно одну секунду, за которую движение его сознания разогналось до такой сумасшедшей скорости, что, вскочив с кровати, он столкнулся с каждым предметом мебели, некстати вставшем у него на пути. – Доброе ут— – Почему ты меня не разбудил?!! – выпалил Данте, не дав ему договорить. – Милый, я всё понимаю, но в двенадцать ты не подавал признаков жизни, я не смог заставить себя тебя растолкать... – Да какая разница, я должен был быть на месте... – он лихорадочно нашёл взглядом часы и вздрогнул от ужаса. – Час назад! – Тише, tesorino, ради бога, – попросил Йохан, морщась от резкого звука. Судя по выражению лица, у него очень болела голова. – Я написал ему, он обещал прийти позже. Данте замер, недоверчиво посмотрев на него. – Правда? Йохан кивнул. Данте постоял ещё несколько мгновений, пока его рассудок пытался принять реальность, после чего обессиленно рухнул на стул, прикрыв веки. Стук сердца в ушах постепенно начинал стихать, хотя Данте всё ещё слабо верил в то, что Ванитас так просто взял – и перенёс встречу, решив ещё и зайти за ним лично, просто потому что Йохан его попросил. Другое дело, что «просить» Йохан умел очень по-разному, иногда в таких выражениях, что после его эпиграммы могли отходить неделями. Данте ещё раз внимательно вгляделся в лицо Йохана, и его совершенно безмятежное выражение против воли внушало ему веру в то, что они с Ванитасом раз в жизни решили острый вопрос нормально, без состязаний в сарказме и переходов на личности. – Иди сюда, – виновато попросил Данте, протягивая руку. Йохан устало улыбнулся и, обогнув стол, опустился к Данте на колени. Вид у него был совершенно измождённый, как будто он так и не ложился. Во всяком случае, Данте мог точно сказать, что проспал тот не более пяти часов – и это в самом лучшем случае. – Может быть, тебе лечь? – обеспокоенно спросил он. – Всё в порядке, – мягко отказался Йохан. – Это нервы. Данте выдержал паузу, чтобы подобрать слова. Он не был мастером вести откровенные беседы, но это он был виноват в том, что не убедил Йохана остаться дома, из-за чего тот был вынужден разделить с ним всю тяжесть последствий своего присутствия. Данте осознавал, что его слова уже ничего не изменят, но... Так было как будто бы честно. – Я понимаю, о чём ты думаешь, – наконец сказал он. – Что я опять бросаю тебя из-за Ванитаса, что это опасно и всё такое. Но это он спас тебя тогда – и он чуть не умер, только потому что я умолял его не убивать тебя. Я перед ним в долгу. И... Прозвучит пафосно, но это на всю жизнь. Прозвучит ещё более пафосно, но я не хочу, чтобы ты гробил свою жизнь вместе с моей. Потому что... Ханно, мне страшно потерять тебя во второй раз. – Я знаю, душа моя, – вздохнул Йохан, кладя голову ему на плечо. – Как и о том, что твой гуманизм не даёт тебе оставаться в стороне. – Я не гуманист, он мне платит, – отрезал Данте. – Это только ты так думаешь. Данте не стал с ним спорить. У Йохана было много непонятно откуда взявшихся убеждений, которые он, однако, исповедовал так искренне, что их можно было только принимать без лишних вопросов. Сам факт того, что Йохан мог настолько чисто и самозабвенно любить его, казался Данте парадоксальным – но он никогда не пытался дознаться до сути этого парадокса. Что-то подсказывало ему, что Йохана это могло бы очень обидеть. – Я знаю, что ты меня не послушаешь, – тихо сказал он, не открывая глаз. – Но ты бы остался дома. – Не могу, Йоханно, я обещал ему, – покачал головой Данте. – Да, знаю, нужно было слать его к чёртовой матери и просить брать Архивиста, я был не в себе и поступил по-идиотски, но я уверен, что это будет быстро, так что... – он замолчал, не встретив даже попытки переубедить себя. Йохан всё так же лежал у него на плече, не имея никаких сил что-то отвечать на его предсказуемые оправдания. Неожиданно Данте почувствовал себя неловко, как чувствуют себя дети перед лицом доброго учителя, которого они случайно расстроили, хотя совсем не желали ему зла. – Не ходи, Данте, – негромко повторил Йохан. – Я понимаю, что ты не можешь не пойти, но... Иногда нужно остановиться, чтобы продолжить движение. Данте ничего не ответил. За окном всё белело бесконечное небо, из которого помаленьку начинали выглядывать редкие золотые лучи. Сложно было предугадать, что случится к моменту прихода Ванитаса и не зальёт ли их потоком летнего дождя. Наверное, стоило взять с собой зонт, но Данте напрочь забыл, куда Йохан убрал его в последний раз. Когда он решил спросить, то обнаружил, что Йохан уснул у него на плече и, судя по дыханию, глубоко. Вздохнув, Данте тихо погладил его по руке, в очередной раз понимая, насколько же мир его не достоин. Он не знал, сколько времени прошло, когда Ванитас – на этот раз аккуратно, памятуя события той злополучной ночи – заглянул в окно и тут же встретился с ним взглядом. Первое, на что Данте обратил внимание, было выражение его лица – чуть более усталое, чем обычно, но не злое и не раздражённое. Должно быть, Йохан действительно написал ему самое простое письмо без лишнего словесного эпатажа. Не то чтобы Данте сильно волновался об этом, просто сейчас у него откровенно не было сил выяснять отношения. У Ванитаса, судя по его крайне меланхоличному выражению лица, их не было тоже. Данте приложил палец к губам, жестом давая понять, что он сейчас придёт. Ванитас кивнул и поднял взгляд вверх, намекая подняться на крышу. Данте моргнул в знак того, что понял, и Ванитас исчез из поля его зрения. Бог с ним, с зонтом, решил Данте, – авось не зальёт. Нужно было уложить Йохана и задёрнуть шторы в комнате. Он понятия не имел, куда Ванитас его потащит, но, видимо, этот случай был не таким вопиющим, раз он так легко перенёс встречу больше чем на час. Поднявшись, Данте увидел его сидящим на крыше – без какого-либо намёка на спешку. В ответ на вопросительный взгляд он попросил Данте присесть рядом. Он принёс деньги – и Данте внезапно осознал, что в ту ночь не взял с него ни су, хотя не обязан был даже идти туда. Но это было не всё. Он пришёл поговорить.