Скрипичный ключ

𝄞

– Родька! Спишь что ли? В последнее время Разумихин приходил к Родиону, как к себе домой. Он постоянно находился поблизости, где-то на периферии зрения, да и в целом создавалось впечатление, что (не?)званый гость и вовсе не покидал пределов этой квартиры. И тут возникает закономерный вопрос: а откуда у него вообще взялись свои ключи? Давно ли он стал захаживать к Раскольникову по нескольку раз за день? Наверняка, когда Родиона в очередной раз замучила лихорадка, и, будучи до безобразия упёртым даже в болезненном состоянии, он всё-таки затолкнул свою гордость куда подальше, чтобы написать ёмкое «Приезжай». Наверняка именно тогда Разумихин всё же добыл дубликат ключей под предлогом «на всякий случай». Он всегда умел правильно владеть словом, и из его уст всегда доносились лишь резонные вещи. И теперь, когда у Разумихина есть доступ к квартире, он мог сразу приехать к другу, чуть что вдруг случится. Родион перебирал в голове свои всевозможные исходы. Стоило только пробежаться глазами по личной медицинской карте, как в голове уже вырисовывались различные пути, которые могли привести его куда угодно. Только дотошность Разумихина, вернее сказать, его забота держала Родиона на плаву. Участь задавиться собственной кровью, лëжа где-то на кафельном полу в ванной, с каждым приходом Разумихина становилась всё менее и менее реалистичной. Тот всё грозился остаться с ним до выздоровления, хотя Раскольников уже не находил различий между угрозами и действительностью. А впрочем, что бы Родион там не говорил, как бы не отнекивался от заботы – ему было до безумия приятно, что за него действительно беспокоятся. Он был рад, что Разумихин пришёл и в этот раз. Честно говоря... И предыдущему разу он бы рад, да и вообще он... всегда ему рад. – А, не спишь. Ну и хорошо, – Разумихин заглянул в комнату, где лежал Раскольников. Он в миг вытянул больного из пучины мыслей, – Я уж думал разбудил тебя. На сообщения не отвечаешь, трубки не берёшь. Он принёс с собой какой-то футляр, который аккуратно переместил на стол, и только после этого всё внимание его глаз цвета холодного гематита приковалось к лежащему Раскольникову. Погода негативно сказывается на здоровье Родиона, так было постоянно. С приходом сезона дождей его состояние, которое и без того было всегда ниже среднего, опускалось на дно окончательно. Головные боли участились, озноб почти не покидал его тело. В последнее время ему особенно ничего не хотелось делать, он мог целыми днями лежать в кровати, лишь бегая взглядом по узорам стен, пытаясь разглядеть в них что-то новое. Но всё по-прежнему. Осенняя хандра была выкручена на максимум, и мучительные мысли лезли в голову Раскольникова всё чаще и чаще. – Я не видел твоих сообщений, – честно признался Родион. – Как ты вообще? Температура не поднималась? – Я не мерил, – Раскольников приподнялся на локтях, чуть оправляя край одеяла. Он хотел сказать ещё что-то, но слова как будто застряли в горле. Родион принял сидячее положение. – Родька! Чёрт, ну кто так лечится? Мне иногда кажется, что тебе три, а не двадцать три. Так и хочешь всю осень проваляться в кровати? – Разумихин прикоснулся к чужому лбу тыльной стороной ладони. Раскольникова как током пробило. Он всё никак не мог привыкнуть к тому, что Разумихин совершенно спокойно позволял себе такие вольности. Родион, скорее по инерции, нежели из желания отвёл голову и встормошил свои волосы, отчаянно прогоняя оставшееся фантомное касание. Стараясь сделать это незаметно, Родион посматривал на Разумихина исподлобья, следя за любыми изменениями. Не хотелось быть нервным сейчас, особенно при нём, но поделать с собой в такие моменты он ничего не мог. Порой и сам удивлялся с реакциями своего тела. – Сегодня уже получше, – вынес вердикт Разумихин, окинув Родиона взглядом ещё раз, – Теперь не так больно на тебя смотреть. Раскольников лишь фыркнул. И на какое-то время в квартире воцарилась тишина. Вдалеке был слышен только гул машин с улицы и тиканье настенных часов над кроватью. Раскольников внимательно изучал футляр на столе, который приковывал всë внимание к себе, пока Разумихин ходил по комнате, собирая пустые упаковки из-под лекарств. Такая тишина могла смутить человека, не знающего Родиона. Любого другого человека, кроме Разумихина. Для того, кто знал Родьку уже очень давно, его молчаливость должна была стать привычной. Да, чувства и мысли свои Раскольников высказывать не любил, но Разумихину это и не нужно было: он считал, что, когда будет необходимо, тогда Родя ему сам всё и расскажет, поделится. Ведь всякий человек нуждается в этом. В моменте, когда отпускаешь всë и просто начинаешь говорить. В ушах, которые готовы слушать. А сам Разумихин лезть в чужую душу против воли не станет. – Что это? – Родион указал на футляр. Инородный предмет уж слишком мозолил глаза. – Это скрипка, – Разумихин подошёл ближе к столу, вытащил свой инструмент и взял его в руки. Делал он это бережно, – Я очень давно играл на ней, а тут недавно сама под руку попалась – как удачно, я тебе скажу! – Он стал её рассматривать, проводя пальцами по корпусу и невольно расплываясь в улыбке, – Я всё думал… о тебе думал. Мне хотелось тебя как-то развлечь от тоски твоей. – Почему раньше никогда не говорил, что умеешь играть на ней? – Раскольников внезапно оживился. Он с любопытством смотрел то на скрипку в руках Разумихина, то на него самого. Внутри бушевало какое-то странное чувство. Ведь они с Разумихиным знакомы давно и, казалось, всё уже друг о друге знали (по крайней мере, Родион так считал, ведь Разумихин относится к тому типу людей, которым дай волю – всё о себе выдадут), ан нет, – Ведь это даже обидно. – Прямо-таки обиделся? – Разумихин встретился со взглядом Раскольникова, – Нет, ну ты серьёзно? Родь, – он вдруг прищурил глаза, будто что-то припоминая, – А ведь я рассказывал, точно рассказывал! – Врёшь, – недоверчиво проговорил Раскольников, – Почему я не помню? – Так ты пьян был! А впрочем… тогда почти все были. – Кто «все»? Ты про что вообще? – Раскольников пытался ухватиться за нить повествования. Он даже пытался вспомнить, когда он был пьян (ведь все разы, когда он выпивал, можно по пальцам пересчитать), но ни малейшего упоминания скрипки не смог найти в чертогах своей памяти. – Как же? Все наши с юрфака: Ставрогин, Верховенский, Шатов, Кузнецов, даже с филологического заглянули Ленский с Онегиным… Родь, мы же тогда все вместе и собрались обмывать первую сессию, забыл? Как же. Забыть ту попойку Раскольников не смог бы, даже если бы сильно захотел. Их ведь тогда чудом из участка забрали. Спасибо Дуне – а то, гляди, на каторгу бы всю группу и отправили. На исправительные работы. – Это я помню, но про скрипку – ничего. Раскольников ведь действительно пытался вспомнить. Разные отрывки воспоминаний всплывали в голове, пытаясь слиться в единую картину. Ящик пива помнит. Водку помнит. Фонтан на площади помнит. Громкую музыку в общаге помнит. Злую консьержку, прости Господи, тоже помнит. Как Кузнецов навернулся прямо в фонтан, как Шатова с собой затащил. И Верховенский с ними за одно, прямо в фонтане и отплясывал. Ставрогин вообще был не при делах: он ни капли в рот не взял, только стоял и смотрел на всю эту аквадискотеку, отходя подальше от брызг. Ленский ходил и нёс уже откровенный бред, напевал что-то себе под нос, свесившись на Онегина, который из всех мог посоревноваться в трезвости только со Ставрогиным. И почему-то очень ярко запомнился Раскольникову смех над своим ухом. Такой заразительный, что он и сам расплывался в тот момент в улыбке. Разумихин тогда стоял с ним в обнимку, утыкаясь носом прямо в шею. Тёплое дыхание заставляло толпы мурашек пробежать по всему телу. Пьяный Разумихин – это приговор. В тот вечер, уже позже подумалось Родиону, Разумихин буквально не выпускал его из своих рук. Они переместились в общежитие после того, как Дуня забрала их от злых дядечек-полицейских, Ленский с Онегиным куда-то пропали, предположительно на кухню: Раскольников ещё тогда, будучи немного пьяным, заметил, что эти двое как-то странно переглядываются. Шатова было уже давно не видать – где-то потерялся. Кузнецов включил музыку на колонке, задавая темп вечеринке, начал отплясывать где-то неподалёку. Верховенский со Ставрогиным сидели в креслах за философскими беседами, а Разумихин вдруг, ни с того ни с сего утянул Раскольникова за собой в центр зала. Родион колебался, даже пытался выпутаться из чужих объятий, скорее из вредности, но Разумихин не принимал никаких возражений. Когда музыка сменилась на более спокойную, Разумихин остановился, потёр переносицу и чуть зажмурился. – Так не пойдёт, – видимо, что-то придумав, приблизился к Раскольникову, от чего у последнего дыхание спёрло. Одну руку положили Роде на талию, второй переплели их пальцы вместе, запуская тепло по телу Раскольникова, и повели в танце. Музыка отражалась от стен, заполняя всё пространство комнаты. Раскольников даже отвлёкся от своих гнетущих мыслей, позволил моменту утянуть себя подальше от проблем. Смотря на два холодных гематита напротив, которые так и искрились при виде Родиона, тот и сам чуть ли не светился. Зарождалась надежда, что чужие глаза могут помочь ему обрести свободу. Эти минуты стали настолько трепетными, что казалось: отвлечёшься – всё исчезнет. Раскольников даже моргать боялся. Пальцы на плече Разумихина чуть подрагивали, и Родион убеждался, что всё это наяву, и что они действительно кружатся в танце, ничего вокруг себя не замечая. То, с какой нежностью Разумихин вёл его, то, с каким трепетом смотрел на него – всë это кружило голову позлеще алкоголя. Со временем некоторые моменты и вправду забылись. Как закончилась та ночь, Раскольников не помнил от слова «совсем». – Как же? – Разумихин вернул Родиона из воспоминаний, – Мы же тогда, как натанцевались, пошли за добавкой. И до самой ночи разговаривали, не помнишь? – Разумихин посмотрел на Раскольникова и, как и ожидалось, в глазах его увидел непонимание, – Ну как так? Я вот, хоть и выпил, чуть ли не больше всех, а всё в деталях помню. И как Стас сальто крутанул прямо в общежитии, и как Ставрогин Верховенского засосал, эти двое вообще ме… – Я понял… – перебил Раскольников, немного стушевавшись, – С того вечера у нас в группе более чем предостаточно компрометирующего материала. Только вот в голове Разумихина его было в разы больше, и делиться им с кем-то ещё – приравнивалось к преступлению.

𝄞

Вечер тогда выдался громким. После убедительного: «Дунь, мы просто культурно отметим», орава студентов направилась в ближайший алкомаркет. По подсчётам Разумихина, там они спустили всю свою стипендию. Гуляя по Невскому проспекту, парни немного разделились: Верховенский с Кузнецовым затянули песню, к ним почти сразу же присоединился и Ленский. Раскольников шёл рядом с Разумихиным, почти плечом к плечу, иногда посматривая на него сбоку. Разумихин даже не понимал, как считывать эти взгляды. Ставрогин, Онегин и Шатов шли чуть позади, на какой-то момент Разумихину показалось, они вообще затерялись в толпе нарочно, оставляя их на растерзание чужих взглядов. Погуливанив некоторое время по Невскому, Ленский завёл всех в какой-то двор. А теперь, уважаемые проектировщики, к вам претензия. Какого чëрта у вас во дворе стоит одинокий столб, не выполняющий ни одну из возможных функций? Не поймите неправильно, столб – прекрасная деталь в ландшафтном дизайне двора. Но вы бы хоть провода на него повесили под напряжением, что ли. А то оглянуться не успели, а Ленский с Верховенским уже на перегонки лезут по этому самому столбу наверх. Там столб высотой не больше трёх метров, от чего затея этих двоих казалась ещё нелепее. Онегин со Ставрогиным наблюдали за ними, перегдядываясь между собой. Первый пытался распознать эмоции на лице второго: они находятся в одном и том же положении, словно няньки, котором всучили самых неугомонных детей; и не бросить их, и следить особо толку нет. Онегин кивнул на столб, спрашивая, мол «ну, что делать будем?». – Это пиздец, – кратко ответил Ставрогин. Лучше и не скажешь. Послышался крик Ленского сверху: Верховенский сорвался со столба, проскользил несколько десятков сантиметров по нему и упал наземь. Все окружили упавшего, обступив со всех сторон. Неожиданно для Разумихина Родион обхватил его локоть, приближаясь к столпившимся. Об этом было не время даже задумываться, всë внимание было приковано к туше на земле. Верховенский распластался на земле звёздочкой. Он осмотрел всех вокруг, но взгляд остановился на самом мрачном из всех. Либо головой сильной ударился, либо его таким собирали – Верховенский расплылся в улыбке, удерживая до последнего зрительный контакт со Ставрогиным. Тот сплюнул, не выдержав такой нахальной морды, и ретировался. Верховенский тут же подорвался с места, догоняя свою няньку. Как он только встал так сразу? На него даже смотреть было больно, а этому хоть бы хны. Онегин за всё время процессии пытался стащить Ленского за шкирку, который почти уже уселся на верхушке столба. Смотреть больше было не на что. А Раскольников в это время удобно расположился под боком Разумихина. Последний бы и сам ещë долго так простоял, но Родион как-то резко даже сам для себя одёрнулся, отводя взгляд. Действие алкоголя? Орать в чьём-то дворе было непоправимой ошибкой. Бабка из окошка ведь предупреждала! Зачинщика (читать как Стаса) дядечки полицейские хотели упаковать сразу же. А вместе с ним и Ленского, за соучастие. Благо сестра у Роди ого-го: приехала по одному только звонку, всё разрешила, спокойно договорилась. В этом она мастер: не в первый раз дружков Роди спасаем. В итоге, что имеем: + Пьяные студенты – 6 шт. из 8 возможных. + Выговор от Дуни – 1 шт., зато какой. - Дяди полицейские – 2 шт. - Шатов – 1 шт. ± Спина Верховенского – 1 шт. Надавав нравоучительных подзатыльников, Дуня отправила студентов в общежитие немедленно. Старая консьержка такого подарка уже и не ждала, поэтому пришлось получить нагоняев и от неё. Завалившись к себе, парни даже выдохнули. – А где Шатов? – Поинтересовался Разумихин, не находя товарища по близости. – А Шатов не придёт, – Верховенский кое-как разулся, – Он сразу сказал, что в общагу с нами не пойдёт. Дома уже, наверное. Никто особо без Шатова и не скучал. Через пару часов, уже будучи немного уставшими от танцев и песен, студенты разделились на небольшие подгруппки. Разумихин вместе с Раскольниковым ютились на одном диване: Родион откинул голову на спинку, а Разумихин сидел рядом, немного сгорбившись, подпираясь локтями о колени. Они много болтали, громкий смех Разумихина можно было слышать с кухни. Стоит припомнить, что Разумихин ещё долго не мог отойти от танца, на который он сам же и позвал Родю. Сидя вместе с ним на диване, Разумихин ощущал лёгкую неловкость. Казалось, Раскольников сидел, а впрочем, наверняка именно "казалось", что сидел он именно смущённым. Разумихин хотел было что-то сказать, да сам впадал в ступор от одних только мыслей. Хоть язык у него хорошо подвешен, сейчас он и сам не знал, что мог сказать. Он немного выпрямился, осматривая чужую фигуру. Раскольников сидел с прикрытыми веками, которые немного подрагивали, будто Родион и уснул вовсе. Руки его были сложены крест на крест, а чёлка спадала на лоб, перекрывая часть лица. Очень знакомое чувство пробежалось по Разумихину, такое приятное, но одновременно с этим и колючее. Что-то изнутри подталкивало его. – Родь, а, Родь? – М? – Спишь? – Нет, – Не ответил, а скорее промычал Раскольников. – А ты молодца... – Разумихин и сам был пьян не меньше, – Держишься хорошо... А сколько выпил! Раскольников что-то мычал в ответ. Он пытался снять усталость, тëр глаза, прогоняя утомлëнность, но тщетно. Даже в ногах гудело от их прогулки, хотя голова от мыслей страдала ещë сильней. Тишина ненадолго прервала несвязный недодиалог. С кухни слабо доносились звуки музыки с телефона и чьи-то разговоры. – Родь... Ты такой... – Разумихин делал паузы, подбирая слова, – Ты такой хороший... Просто отличнейший (тут он еле выговорил), отличнейший человек! – Ну-ну, Дим, – Родион потёр глаза, – Тоже мне, нашëл время... Разумихин перехватил его руку, прижимая к своему сердцу. Тук-тук, тук-тук. – Я серьёзно! Таких ещё поискать надо. Раскольников перевёл взгляд на Разумихина, на свою же руку в чужих руках, у второго чуть вся решимость не разбилась в дребезги. – Мне не хочется тебя терять, понимаешь? Что бы не случилось. Я не найду такого же. – Если честно, не до конца... – Я хочу кое-что сделать... О чём я не буду жалеть, но очень буду жалеть, что сделал это именно так. Брови Раскольникова надломились, и он вымученно выдавил из себя: – Разумихин, что ты несёшь? Родион искренне не понимал. Он был на такой стадии опьянения, что слова не до конца обретали смысл, набор букв и только, а то, что пытался донести до него Разумихин, и подавно не поддавалось расшифровке. Тук-тук, тук-тук. Разумихин выдохнул. Сердце его колотилось, будто он пробежал целый марафон. Времени оставалось немного, какие-то считаные минуты до того, как он передумает. Набравшись решимости, Разумихин отпустил руку Раскольникова и протянул свою к чужой щеке. Тот бессознательно прильнул к источнику тепла, и по лицу Разумихина расплылась улыбка. Он придвинулся чуть ближе, заглядывая в глаза напротив. Для него такая реакция Раскольникова была на вес золота. Тот замер на мгновение, приковываясь взглядом. Были ли они когда-нибудь так близки? От этой мысли толпы мурашек пробежались по коже. Медлить было уже нельзя. Разумихин прильнул к чужим губам так резко, что Раскольников успел только вздохнуть. Вряд ли воздуха ему хватит надолго.

𝄞

– Так вот, – продолжил Разумихин, откашлявшись, пытаясь отойти от волнующих воспоминаний, – Ты когда уже переместился на диван и принял горизонтальное положение, меня опять на разговоры потянуло. И как-то тема зашла о музыке, а я, дай, думаю, покажу свои умения. В общем. На примере твоей ноги я, так сказать, – Разумихин в раздумье покрутил рукой, – продемонстрировал свои способности игры на скрипке. В комнате повисла тишина. – Господи… – Да ты дослуша-… – Почему нога? – Раскольников облокотился спиной о стену, прикрывая часть лица, тем самым пытаясь подавить смех. Но чужая улыбка не утаилась от взгляда Разумихина, и тот залился смехом. – Чем богаты! Родион рассмеялся вместе с ним. – Эх, Родька! – продолжил Разумихин, – Как много ты теряешь всё-таки. Будем, значит, вместе учиться с тобой пить. Ну как это? Забыть мою игру… Нет, брат, так дело не пойдëт. Раскольников всë таки успокоил свой порыв смеха. По правде сказать, ему было хорошо впервые за долгое время. Лёгкая улыбка ещë оставалась, а взгляд был прикован к точно такому же улыбающемуся лицу. – Может, тогда сыграешь как положено? – Без проблем, – Разумихин подорвался с места и направился к столику, на котором он оставил скрипку. Он вытащил инструмент из футляра аккуратно, по-особенному бережно, и взял его в руки. Захватив с собой смычок, он направился ближе к окну. Раскольников лишь проводил его взглядом, с предвкушением дожидаясь игры. Разумихин в последний раз посмотрел из-за плеча так, будто готовится к чему-то важному. Будто это не игра на музыкальном инструменте для больного друга (как же режет слух это «друг»), а нечто сокровенное, что способно оголить все чувства, выставить их напоказ. На всеобщее обозрение. Совершенно открыто. Собравшись с мыслями, он подложил инструмент под подбородок, взмахнул смычком, задерживая его на миг в воздухе и… Начал свою исповедь. Плавная мелодия разлилась по всей комнате. Родион замер. Когда Разумихин стоял близ окна, развернувшись так, что можно было прекрасно разглядеть его в профиль, весь мир сузился до прикрытых век, чуть подрагивающих губ и тонких запястий. Вокруг ничего не осталось. За пределами комнаты совершенное ничего. Нежное легато, доносящееся от скрипки, проникает в нервные окончания, покалывает и накатывает вибрацией по всему телу. Раскольников всегда избегал глаз Разумихина. Избегал этого холодного гематита, который и не холодный ни черта, а наоборот – согревающий, когда они остаются наедине. Однако сейчас Разумихин как будто сам пытался спрятаться. За игрой своей, за скрипкой, за прикрытыми веками. Момент казался таким интимным, что даже небо за окном побагровело от смущения. И пока Разумихин погружён целиком и полностью в музыку, Родион неотрывно смотрит на него и не может отвести взгляд – только не сейчас. Только не в этот миг, когда его больному рассудку так необходима каждая частичка нежности и преданной заботы Разумихина, которые всегда были адресованы ему, Родиону, ему одному, и которые он прежде старался не подпускать близко, чтобы не привыкнуть. Родион, будучи далёким от музыки, чувствует саму суть, улавливает что-то не осязаемое. Что-то, что может ощутить единственный человек, кому это и посвящается. Настолько личное, что без контекста не разобрать, сколько не подбирай ключей. Уверенное чувство, что и мелодия, и чувства в неё вложенные – всё это предназначается ему. Разумихин молчал, всё за него говорила музыка. Его с головой выдавала мелодия скрипки, всё, что он таил в себе и не решался высказать все эти годы. Всë хорошее имеет свойство рано или поздно заканчиваться. Эта исповедь закончилась, музыка стихла. Теперь Разумихин полностью развернулся к Раскольникову, держа инструмент в руках. Они у него чуть тряслись, а единственный слушатель так и сидел в оцепенении. В миг по телу Родиона разлилось тягучее тепло и от этого чувства ему стало не по себе. Беда пришла откуда не ждали – жар сковал тело. Его вновь лихорадит? Или тут дело в другом? – Ну, как тебе? – Разумихин даже немного сконфузился: начал теребить свои волнистые волосы, убирая выбивающиеся пряди назад, – Я совру, если скажу, что, мол, «давно не играл», «руки всë забыли» и проч., и проч. Я ведь перед тем как к тебе прийти, знаешь, сколько репетировал? – Разумихин тихо посмеялся, пряча свой взгляд, возвращая инструмент в футляр, – И всё же, я хотел бы знать твоë мнение. Не всë еще потеряно? Про что он? Про музыкальную карьеру? Или... Тук-тук. Тук-Тук. Раскольников приложил руку к своему ноющему сердцу. Тук. Тук-тук. Тук. Тук. Тук-тук. Разумихин ждал, развернулся полностью к Родиону и ждал, поглядывая на него. А Раскольников понять не мог: серьёзно тот спрашивает или, может, издевается над ним? Они смотрели друг другу в глаза: один, молча ждал вердикта, а второй и слова молвить не смел. В комнате вновь воцарилась тишина, но в этот раз она отличалась: не было умиротворëнного спокойствия. Были только чувства, оголëнные, словно провода под напряжением, и грохот где-то под рëбрами. Раскольникову казалось, что слышно даже его дыхание: тяжёлое такое, учащённое. Губы его вздрагивали в попытке хоть что-нибудь сказать в ответ. Он уже слабо понимал что-либо. Где он вообще? Тело ему не принадлежало, поэтому, когда он поднялся с места, то сам не сразу это заметил. Родион приближался всё ближе к Разумихину. Тот и подавно не понимал, что происходит, а только ждал. Вдруг, Раскольников запустил руки по талии Разумихина, неуверенно обнял, уткнувшись лбом в его плечо. Тот рвано выдохнул, запоздало обнимая Родиона в ответ. Раскольников весь сжался в объятиях. Странно. Почему его ещë не пробило током? Смычок должен был повредить и без того ненадëжную проводку. В объятиях было тепло и спокойно. Ему так долго этого не хватало. Катастрофически не хватало. – Дим. – Неужели так плохо сыграл? – Разумихин и вправду не понимал, как считывать такую реакцию. – Дим… спасибо тебе, – горло начало першить от накатывающих слёз. Разумихин запустил руку в волосы Родиона, поглаживая, успокаивал, как умел. За что именно сказал спасибо, Раскольников не сумел бы ответить даже себе. А Разумихину это и не нужно. Он лишь прижимает Родиона к себе, чтобы и самому не разрыдаться. – Тебе понравилось? – Очень. – Ну и хорошо… Они так и стояли. Молча, не смея пошевелиться. – Как называется эта мелодия? – Раскольников пристроился щекой на плече Разумихина, тёплое дыхание касалось чужой шеи, запуская новые импульсы по нервным окончаниям. – Я ещё не успел придумать. – Ты её ещё и сам сочинил? – неверяще переспросил Раскольников, сталкиваясь взглядом с Разумихиным. – Всё это время, что ты болел. Родион не понимал, как ему реагировать. Он стоял неподвижно, глаза его были шире, возможно, чем когда-либо. А еще они блестели. Ему сочинили музыку? Ему-то? Эмоции переполняли через край, захотелось воздать чем-то в ответ. Но что он может предложить ему взамен? – Родь. – Да? Теперь уже Разумихин уместил свой подбородок на плече Раскольникова. – Ты совсем-совсем не помнишь конец того вечера? – Не то чтобы совсем... – А что помнишь? Разумихин чуть отпрянул, заглядывая в глаза Родиону. Тот немного сконфузился от резкого вопроса в лоб. Даже не сразу нашёл, что ответить. – Помню, как Кузнецов нас всех танцевать утащил. Потом мы еще немного выпили, а ещё... Наверное, последнее, что я помню, это как Верховенский Ставрогину что-то на ушко шептал. Да, точно. Он точно ему что-то предлагал. Разумихин странно вздохнул. – А что я должен был ещё помнить? – Раскольников чуть наклонил голову, всматриваясь в холодный гематит, растапливая его тут же. – Кое-что очень важное для меня. Разумихин готов был поклясться, что ещё никогда его сердце не делало такие кульбиты. Что это? Какой такой ключ смог подобрать Родион, чтобы завести этот механизм внутри Разумихина? Они не были пьяны, но ощущения были теми же, что и в тот вечер: волнующие и терзающие. – Может, тогда повторишь? – Родион даже не знал, сколько времени тот решался на это. Разумихин уже понял: или сейчас, или уже никогда. Они оба это понимали. Шанс для отступления ещë был. Несколько жалких секунд было достаточно, для того чтобы пресекнуть начатое. Но увидев в глазах напротив немое разрешение, скорее даже просьбу (мольбу?..), Разумихин приблизился, осторожно накрывая чужие губы своими. Пробуя сделать это вновь, спустя столько времени. В этот раз Разумихин был аккуратней. Почти с юношеской робостью он переминал чужие губы, едва касаясь руками щëк Родиона. Разумихин растягивал момент. От колких ощущений прикрытые веки у обоих чуть подрагивали, Раскольников неосознанно поддавался вперёд, пробуя заново позабытые ощущения. Такие нежные, неторопливые и очень бережливые прикосновения заставляли горячо вздыхать, воздуха и возможности дышать становилось катастрофически мало. Казалось, Разумихин видит бред наяву, наверняка валяясь в постели с температурой. Если это и так, то, пожалуйста, только с Раскольниковым в обнимку. Тот мычит прямо в губы от удовольствия. Он тоже ждал этого. Разумихин ощутил, как пальцы Раскольникова перехватывают его запястье, и тут он точно готов был задохнуться без выбившегося кислорода. Разумихин вынуждено отстраняется, но по прежнему находится очень близко к Родиону. Их носы сталкиваются, а восстанавливающееся дыхание остаëтся на их губах. Разумихин отстраняется, заглядывая в глаза напротив, и видит в них отражение собственных чувств. Непередаваемое ощущение. – Если в тот вечер было также, я больше никогда не буду пить, – Раскольников обвивает чужую шею, осторожно прикасаясь ко лбу своим. Разумихин расплылся в улыбке. – Я так понимаю... ты вспомнил всё самое важное? Или следует закрепить? Родион заражается чужой улыбкой, уголки губ сами поднимаются наверх. Он мог бы отдать всю свою память взамен на то, чтобы Разумихин так отчаянно тянулся к его губам, в попытке всё напомнить. Из тысячи ключей, он подобрал верный.